Раннее средневековье, Ренессанс и книжное фэнтези разноцветьем громоздились на кровати и стульях, а Мэгги с холодной решимостью выгребала прочь богатства своих отроческих лет, зная, что стоит ей начать их пересматривать – и ей не хватит гонора довести дело до конца. Сегодня же нужно все сфотографировать и немедленно выставить на продажу, иначе…

Дверной звонок громко раскатился по квартире, обрывая поток мыслей, и Мэгги замерла с шерстяным плащом в руках. Мать никогда не звонит в дверь. Ей быстро наскучивает ждать, пока Мэг откроет. Так кого там черти принесли?

Машинально перекинув плащ через плечо, девушка вышла в холл и распахнула дверь. На пороге стоял доктор Томас Клоди, совиные глаза за стеклами очков полыхали волнением, волосы были взъерошены больше обычного.

– Сэр? – только и успела чирикнуть удивленная Мэг, а психиатр заполошно взмахнул руками:

– Сестра Сольден, слава Богу, что я вас застал! – скороговоркой залопотал он, – в отделе кадров клиники ваш адрес мне буквально пришлось вымогать! Вы уезжаете? – он кивнул головой на плащ, все также висящий на плече Мэг.

Мэгги сконфуженно смяла плащ и зажала под мышкой:

– Нет, доктор, я просто убираюсь в шкафу… А что стряслось? Да заходите же!

Едва переступив порог, Невидимка снова заговорил, нервически хрустя пальцами:

– Сестра Сольден, два часа назад я вернулся с конференции в Эксетере. Заехал в клинику и узнал, что Гордона Шарпа сегодня утром выписали. За ним приехал его дядя.

Мэгги онемела. Что-то залопотала, теребя мешающий плащ, но врач не дал ей времени на бессмысленные вопросы:

– Да, мисс Сольден, у мистера Шарпа есть вполне реальный дядя, преподобный Ллойд Шарп, обладатель такого же реального и вполне современного удостоверения личности. Он полностью оплатил лечение племянника и забрал его из клиники, предупредив, что Дон наверняка рассказывал нам много странного, но это объясняется психическим расстройством, вызванным его крайне тяжелым детством и изощренными издевательствами недавно умершего отца.

Мэгги не перебивала. Ей вообще было не до вопросов – душа заметалась где-то внутри, уворачиваясь от обломков последних рушащихся грез, и голос матери гулко отдался прямо в голове, будто в пустой жестянке из-под сахара: "Разговор окончен, Маргарет!"

А Клоди сделал паузу. Шагнул ближе, снимая очки и, как всегда, становясь без них старше и суровей.

– Сестра Сольден, милая… – очень мягко сказал он, – вы избегали меня все эти недели, что Гордон был на вашем попечении. В коридорах то сворачивали в перевязочную, то вскакивали в лифт. Генри… доктор Розен не уставал ворчать, что вы тяготитесь навязанной мною миссией. А я знал – вы уже разобрались в сути дела, просто молчали. Вы не боялись насмешек. Ролевики никогда ничего не боятся, они и так привыкли, что их все считают чокнутыми. Но вы боялись за Гордона и не спешили скармливать его системе, верно?

Мэгги стиснула зубы, отводя покрасневшие глаза – мать тоже обожала разбирать ее по костям, доводя до бешенства. А Клоди не умолкал, и даже его уморительная картавость, усиленная волнением, вовсе не казалась сейчас смешной.

– Сестра, я не лезу вам в душу, клянусь. Мне просто важно, чтоб вы поняли меня. Как бы ни повернулось дело, мне безумно важно, чтоб вы поняли! Потому что больше никто не поймет! Вы ведь считали его пришельцем из шестнадцатого века. Признайтесь, не бойтесь! Меня вам нечего стыдиться. Тем более, что вы были куда ближе к истине, чем вам сейчас кажется!

Маргарет отступила назад:

– У меня хватает чудачеств, доктор, но я умею вовремя остановиться! Прошу, хватит загадок и откровений! Объясните, зачем вы пожаловали. Едва ли вы с таким трудом добыли мой адрес лишь для того, чтоб утешить мое самолюбие.

Ничуть не задетый резкостью, Клоди кивнул:

– Да, сестра Сольден. Я надеялся поговорить с вашей матерью. Я уже звонил в судебный секретариат, но не застал ее. А номер мобильного мне дать отказались.

Мэг слегка растерялась:

– Я не видела маму со вчерашнего дня.

А психиатр уже торопливо порылся в своем потрепанном рюкзаке, похожем на студенческий, и протянул девушке обычный офисный конверт А4:

– Что ж, как говорится, не судьба. Мне пора, Мэгги, времени мало, а путь неблизкий. Прошу вас, передайте это судье Сольден. Тут не все, но я не успел заехать домой, все произошло так быстро…

– Погодите, – Мэгги наконец отбросила на обувной шкафчик совершенно измятый плащ и выхватила телефон, – поговорите с мамой сами, я сейчас ей позвоню…

– Ни к чему, – категорично покачал головой Клоди, отступая к двери, – просто передайте конверт. Я сам со всем разберусь.

Лицо Мэгги пошло рваными пятнами румянца:

– Я вас не понимаю! – рявкнула она, хватаясь за ручку двери и загораживая Клоди выход, – что с Гордоном?!

– Генри выписал Гордона по обычной процедуре, – нетерпеливо пояснил психиатр, – но он ничего не знает о пасторе Шарпе, а я все пропустил из-за этой поганой конференции. Гордона нельзя было отпускать с дядей. Ни в коем случае.

– Что? Но почему?

– Не сейчас, сестра, – Клоди рванул дверь на себя, – наш сквайр может быть в серьезной опасности. И это моя вина. В сущности, вся эта безумная история – моя вина. И я должен успеть хоть что-то исправить. Пропустите меня, Маргарет!

Он уже стоял у двери лифта, когда Мэгги вылетела следом, на ходу натягивая многострадальный плащ:

– Я еду с вами, доктор. Конверт я оставила прямо на столе, мама найдет.

– Даже не вздумайте, сестра Сольден, – врач шагнул в кабину лифта, но Мэгги без колебаний вошла за ним:

– Расскажете мне все по дороге, сэр. Не знаю, что вы затеяли, но одному вам ехать нельзя.

Клоди раздраженно поморщился:

– Премного обязан, сестра, но мне не нужна охрана.

Однако Мэгги лишь покачала головой:

– Сэр, в наши дни мир таков, что в одиночку можно защитить свою жизнь, свой дом и что угодно еще – но только не свое доброе имя. Я узнала это еще в семь лет. Поэтому лучше поедем вместе.

Клоди набрал воздуха, но только безнадежно развел руками.

Уже садясь в машину врача, Мэгги спросила отрывистым тоном человека, не уверенного, что хочет слышать ответ:

– Сэр, Гордон говорил мне, что следы пыток на его теле – это наказание, которому его подверг пастор. Так что же, этот пастор – и есть его дядя?

– Да, – кивнул врач, – родной брат его покойного отца.

Мэг пристегнула ремень и облизнула вдруг пересохшие губы:

– Доктор… А Гордон действительно… сумасшедший?

– Нет, – без колебаний отозвался Клоди, – напротив, учитывая, что он остался в здравом уме после всего пережитого – его душевное здоровье просто феноменально. Зато его дядюшка – настоящий псих. А с психами должны справляться психиатры.

Час спустя автомобиль выехал из Плимута и помчался по Девонширскому шоссе на север.

***

Невзрачный серый "даймлер" шарахнулся к обочине проселочной трассы, словно перепуганный олень, и затормозил, взрывая колесами гравий. Пассажирская дверь распахнулась и выпустила наружу долговязого парня в обносках средневекового землевладельца. Хромая, он попятился прочь от дороги и рухнул к подножию раскидистого тиса.

А из машины торопливо выбрался худой человек в пасторском облачении и широким шагом поспешил к спутнику, на ходу вынимая флягу:

– Дон… – начал он, опускаясь рядом, но парень резко помотал головой и трясущимися руками утер с лица пот:

– Все хорошо, дядя… Сейчас… Просто затошнило… – бессвязно забормотал он, а пастор мягко провел ладонью по волосам племянника:

– Я предлагал завязать глаза, – укорил он, – тебе дурно от скорости.

А Гордон медленно вдохнул, постепенно успокаиваясь:

– Сейчас пройдет, – уже ровнее ответил он, – а глаза завязывать – это как под лавку от грозы прятаться. Просто до смерти страшно нестись черте-куда, запершись в лишенном разума жестяном сундуке.

Он снова потер лицо ладонями, неловко поднялся на ноги и с видимой неохотой двинулся обратно к дороге. Остановившись возле машины, Гордон осторожно коснулся ладонью теплой пыльной крыши, будто холки непослушного коня:

– Ты ловко с ним управляешься, – задумчиво проговорил он, – почему я раньше никогда его не видел? И эта странная одежда… Ты в ней совсем другой.

– В любом аду нужно уметь сойти за беса, – отрезал пастор, – садись, Дон, путь неблизкий.

Гордон безропотно сел в машину, вздрогнул от хлопка двери, будто кот в тесной переноске, и, стиснув челюсти, уставился в окно: залитое весенним солнцем графство Девоншир зеленело первыми всходами на полях, ворковало еще не запылившейся листвой и радостно рябило влажными от недавнего дождя крышами недалекой деревушки.

Пастор завел мотор и молча протянул племяннику широкий черный шарф.

А Гордон чувствовал, как сердце больно молотит в едва сросшиеся ребра, будто человек, всем телом ломящийся в запертую дверь.

Весь этот месяц, самый безумный, самый страшный и удивительный месяц его жизни, он беспрерывно мечтал об этом дне. Мечтал без всякой надежды – слишком хорошо он знал, как редко сбываются мечты. Он едва узнал дядю, вдруг появившегося на пороге его кельи… "палаты", так тут говорят. Так странно, причудливо одетый, так легко и любезно говорящий с врачами, такой незнакомый и до гвоздя в горле родной… Он обнял Гордона крепко и горячо, как никогда не делал прежде, будто шепча этим объятием – "прощен"…

Дядя всегда был таким. Знал ответы на все вопросы, умел объяснить самую несуразную безлепицу, связать воедино разрозненные клочья бытия и утешить в самом непроглядном горе.

Гордон вдруг ощутил, как его захлестывает жгучий стыд пополам с почти болезненной теплотой. Наконец все встанет на места… Века выстроятся в надлежащем порядке, и даже его собственные грехи лягут правильным узором, как нитки в вышивках Эйнсли.

Он уже знал – со дня его ухода умерли еще двое, семь человек по-прежнему хворают, но беда уже пошла на убыль. "Эпидемия"… "Вирус"… "Вы не виноваты, Гордон"…

Эти слова вдруг отозвались болью в рубцах от плетей, и Гордон молча взглянул на твердый профиль пастора, снова вспоминая струи ледяного дождя из бездны ночного неба, мокрые веревки, впившиеся в плоть, потоки раскаленной боли, ветвящиеся от свежего клейма, вязкую кладбищенскую глину под босыми ногами… "Это чертовски странно, Сквайр"…

…Борясь с тошнотой от мелькания несущейся мимо трассы, оглушенный пчелиным роем переполнявших голову мыслей, сжимаясь от липкого удушливого страха, когда другие машины с бычьим ревом толпились вокруг, он все же закрыл глаза. Милосердно подкрался сон, укутывая измученное сознание, будто покрывая попоной голову испуганного коня.

Проснулся Дон от пронзительного воя клаксона и едва не подавился собственным криком, когда мимо прогрохотал грузовик. В салоне царил полумрак.

Автомобиль неспешно катил в потоке вечернего движения. Снаружи уже сгустилась тьма, и Гордон, еще унимая сердечный бой, потрясенно прильнул к окну: впереди раскинулся ночной Бристоль. Мириады многоцветных огней, сияющие реки автомобильных фар, созвездия ярчайших фонарей вдоль проезжей части сливались в сплошное праздничное полотно.

– Дядя… останови, прошу тебя, – пробормотал Гордон, и пастор без возражений прижался к ограждению.

Трудно сказать, сколько времени оба молчали, глядя в лучезарный калейдоскоп ночного города. И вдруг Гордон отрывисто проговорил:

– Куда делся тот мир, дядя? Та Англия, о которой я знал. В которую я всю жизнь верил.

– Он никуда не делся, – спокойно отозвался пастор, – лишь стал еще лживей и паскудней, а потому его труднее узнать.

– Разве? Почему же меня подобрали и заботились обо мне, хотя могли бросить умирать на обочине?

– Это всего лишь их служба.

– Ко мне были добры! – Дон казался уязвленным, а пастор усмехнулся:

– Разумеется, ведь ты не слышал, что эти достойные люди говорили о тебе, лишь выйдя за дверь. Ты узнал бы о себе немало нового.

– Откуда ты знаешь? – нахмурился племянник.

– Знаю, – отрезал Шарп, – с этим миром все не так. Пора отсюда выбираться.

Гордон стиснул зубы, следя за двумя девочками лет десяти, несущимися на велосипедах вдоль дороги:

– Однако здесь никто ничего не боится. Везде светло. Все сыты. И я уже видел восемь церквей и ни одной виселицы.

Он обернулся, глядя пастору в глаза:

– Мне все больше кажется, что это со мной что-то не так, дядя.

Повисла густая тишина, только отсветы фар проносились по двум похожим лицам, да мерно тикал знак аварийной остановки.

– Ты очень изменился за эти недели, Дон-Рысак. Ты сам на себя не похож, – задумчиво проговорил пастор Шарп, – этот проклятый мир успел изгадить тебя. Ты полон смятения.

– Я полон вопросов, дядя, – перебил Гордон, – слишком многое в этом мире устроено не так, как я привык думать. Но, если ты столько лет держал меня в неведении – значит, у тебя были на то причины. И я имею право их знать.

Пастор не повысил голоса:

– Ты едва не погиб, стоило тебе шагнуть за Мост, Дон. Ни один из нас, кто ушел от Моста дальше, чем следовало, не вернулся живым. Какие еще причины тебе нужны?

– Люди живут в этом мире, не опасаясь за свою жизнь, – возразил Гордон, – что же не так с нами, если нам сюда шагу ступить нельзя, не лишившись головы?

Шарп долго молчал. Потом бережно огладил Гордона по клейменному плечу:

– Дон, что происходит? – спросил он участливо, будто на исповеди, но племянник уловил в его голосе жесткую ноту, – я говорил еще твоему отцу – твое любопытство погубит тебя. Но сейчас твоя горячность имеет какую-то другую природу. Я был уверен, что после пережитого ада весь путь до самого Моста ты проведешь в слезах и молитве. А ты весь полыхаешь больным пламенем, словно наступил на ядовитого паука. Тебя снедает какая-то страсть. Чем тебя успели отравить? Чем можно соблазнить человека, лежащего на одре болезни? Разве что едой, но это не в твоей природе. Даже в детстве ты легко делился рождественским пудингом и пасхальной пастилой. Хм…