Судья вошла в кабинет, благодарно кивнула, принимая кофейную чашку, и улыбнулась врачу с обезоруживающей искренностью:

– Доктор, мне право неловко за это новое вторжение, однако дело Шарпа не дает мне покоя. У меня появились кое-какие идеи, вы позволите мне снова поговорить с пациентом?

Розен улыбнулся в ответ, торопливо складывая осыпанный крошками "Геральд".

– Ваша честь, я и передать вам не берусь, как меня трогает ваше участие в судьбе Гордона. Право, живи парень в те времена, о которых рассказывает с таким огоньком – он и в молитвах не уповал бы на подобное сострадание. Однако вы можете зачехлить оружие, мэм. Вы и прежде утверждали, что даже самым необъяснимым странностям Гордона найдется вполне земное обоснование – и оказались правы. За время вашего отсутствия все разрешилось. Юный Шарп выписан из больницы и передан на попечение своей семьи. Ему предстоит реабилитация после аварии, и сейчас парень собирается куда-то на материк.

Еще проговаривая эту тираду, Розен, только что источавший благодушие, понемногу терял запал, глядя в закаменевшее лицо судьи Сольден, и от слова к слову звучал все менее уверено. Наконец в кабинете повисла вязкая тишина.

– Ваша честь. Что-то не так? – вопрос оскользнулся на краю этого тяжелого молчания. Судья же, разом утратив недавнюю любезность, сухо отсекла:

– Какой еще семьи? Куда вы дели Шарпа, доктор?

Розен неловко сглотнул. Он не привык оправдываться, да и судья занималась делом Шарпа неофициально и едва ли имела основания говорить с лечащим врачом подобным тоном. Но Розен отчего-то все равно невольно ощутил себя студентом, внезапно вызванным в деканат прямо посреди занятий.

– За Гордоном приехал дядя, ваша честь. Преподобный Ллойд Шарп. Он живет за границей и приехал в Англию, узнав, что умер его младший брат, отец Гордона.

Эмили сняла очки и ущипнула себя за переносицу:

– Доктор, мы с вами точно говорим об одном и том же Гордоне? Мне Шарп сказал, что его отец умер много лет назад. Его убили эмиссары Марии Кровавой, будь она неладна.

Розен увещевающе коснулся локтя судьи, и та невольно отметила подлинно- лекарскую мягкость этого жеста.

– Ваша честь, я понимаю ваше недоумение. Я сам был не на шутку озадачен подобным поворотом дела. Но я немедленно все вам объясню. Видите ли, Гордон потому и не фигурирует в обычных гражданских базах данных. Он не учился в государственной школе и нигде не состоит на медицинском учете, хотя, видит Бог, надо бы.

Врач на секунду запнулся и безнадежно покачал головой:

– Боже нас упаси от таких историй… Гордону чертовски не повезло с самого рождения. Всю жизнь он прожил с отцом на уединенной ферме. Лишился матери, появляясь на свет, а отец его был, уж простите за прямоту, редкостной скотиной: без конца попрекал ребенка за смерть своей жены, называл убийцей, пока прочно не укоренил эту вредоносную мысль у сына в голове. Более того, он растил Гордона в постоянном страхе, нередко морил голодом и регулярно избивал. Именно поэтому наш пациент имеет такие… своеобразные привычки. Малочувствителен к телесным мучениям, зато набожно относится к любой хлебной корке.

– Что за урод, – пробормотала Эмили, – продолжайте, доктор.

– В отрочестве мальчик не раз пытался вырваться из-под отцовского диктата, что влекло лишь более суровые наказания, однако в итоге попал под дурное влияние какого-то местного религиозного фанатика, и, как следствие всей этой безрадостной круговерти, у него начала развиваться душевная болезнь. Он выстроил между собой и миром прочную стену из пяти веков, выдумал себе новый мир, новую жизнь и новую историю, которой упорно придерживается, как видите. Он и раньше был склонен причинять себе телесные повреждения, с годами эта патология развилась. К врачам отец не обращался – физически Гордон здоровый и крепкий, на ферме работал за троих, не был ни агрессивен, ни опасен, так что папаша нарадоваться не мог на своего единокровного раба.

– Погодите, – перебила судья, – так откуда же эти жуткие ожоги на руке парня? И кто такая Эйнсли?

– Да, я тоже спросил об этом, – Розен поморщился, будто у него вдруг заныли виски, – эти ожоги он, вероятней всего, тоже нанес себе сам. Эйнсли была соседской дочерью, они дружили в детстве, Гордон был ею очень увлечен. Но девочка умерла от какой-то тяжелой болезни, и Гордон долго не мог себе простить, что так и не сумел спасти ее жизнь, хотя молился целыми ночами.

– Господи боже! – Розен готов был поклясться, что в действительности судья имела в виду совсем другое выражение, но продолжил свой печальный рассказ:

– Около месяца назад Мэтью Шарп скончался. Дальше я могу только строить предположения. Видимо, проведя некоторое время наедине с телом отца, Гордон решился покинуть ферму. Разумеется, будучи совершенно не приспособленным к современному миру, быстро попал в беду. Уж не знаю, как он добрался до окрестностей Плимута… Четыре дня назад на ферму Шарпов приехал почтальон. Он обнаружил тело, сообщил властям и вызвал преподобного Ллойда. Теперь Ллойд Шарп собирается оформить опекунство и поместить племянника на лечение.

Врач умолк, а судья будто не заметила наступившей тишины, глядя в одну точку позади докторского плеча. Розен уже собирался не без яда спросить, слушала его собеседница, или он зря докучал ей своей болтовней. Но тут Эмили будто очнулась, одним глотком допила остывший кофе и спросила:

– Вы проверили его документы?

– Разумеется, – обиделся Розен, – ваша честь, любой интерн знает процедуру выписки. Я видел и паспорт преподобного Шарпа, и свидетельство о смерти Мэтью, датированное прошлой средой.

– Какая причина смерти в нем указана?

– Грипп, осложнившийся пневмонией.

– Все сходится, – пробормотала Эмили, – а Гордон? Как он отреагировал на появление родственника? Полагаю, они не слишком часто виделись…

– Собственно, реакция моего пациента и стала для меня главным аргументом, – Розен улыбнулся с такой горечью, что судья невольно отвела глаза, – он тут же узнал дядю. Я… признаться, я оставил их наедине. Из-за двери я слышал, как Гордон рыдал, почему-то просил у дяди прощения, а тот обещал, что отвезет парня домой. Очень тяжелая была сцена. Только вот…

– Что? – тут же переспросила Эмили.

– Я не психиатр, ваша честь. И не так тонко разбираюсь в оттенках человеческих голосов, как мой коллега доктор Клоди. Но я слышал, как плачут родные усопших, клянут себя и друг друга, просят прощения. Мне показалось, что потрясение Гордона… несколько другой природы. Он плакал, что ли, с ожесточением. Так плачут не одинокие, испуганные люди, а солдаты, в одиночку вышедшие из боя, в который входили с целым взводом.

Судья нетерпеливо нахмурилась:

– Я не уверена, что понимаю вас, доктор. Но это неважно. Все это звучит чертовски мило, и мне бы радоваться, что наша невообразимая история обрела логичное объяснение. Только мне отчего-то неспокойно. Я, знаете ли, повидала вдоволь сумасшедших, хотя большей частью это были больные ублюдки. И клянусь, в рассказах Гордона я не слышала интонаций того несчастного, изуродованного горемыки, которого вы мне сейчас описали. Он вел себя с впечатляющим самообладанием, пожалуй, даже с достоинством.

Розен невесело усмехнулся:

– Жаль, Том Клоди сейчас на конференции, вернется только вечером. Он бы с радостью рассказал вам, как убедительны бывают душевнобольные. В отличие от обычных лгунов, они совершенно убеждены в своих словах, и порой им чрезвычайно трудно не верить. Я тоже, признаться, ощутил долю сомнения, глядя, как этот изувеченный мальчик в своей нелепой маскарадной одежде взялся за трость и выпрямил спину. Жаль, что в наши дни такой осанке уже не учат.

Врач запнулся и добавил с невыразимой теплотой:

– Клоди будет в ярости, он считал Гордона едва ли не главным парадоксом своей карьеры. Я знаю Тома очень много лет, мэм. Он нудный, упрямый и заносчивый мозгоправ, я не возьмусь и сосчитать, сколько раз мы с ним ссорились насмерть. Но однажды Том рассказал мне о своей мечте, приведшей его в психиатрию. Еще в детстве он обожал фильмы об инопланетянах, пришельцах из будущего, магах и других необычных созданиях, которых все норовили записать в сумасшедшие. Тогда он и решил, что непременно станет психиатром и будет верить каждому чудаку. Искать не доказательства его болезни, а доказательства его истории. Станет тем, кто верит, понимаете? В мире очень мало таких людей. Том утверждает, что давно уже не носится с подобными идеями, но я вовсе не уверен, что это так.

– Кто верит… – судья Сольден задумчиво повертела на блюдце кофейную чашку, – я прекрасно понимаю, доктор. В моей жизни тоже… случались такие люди. Что ж, – она поднялась из кресла, – не смею больше вам докучать. Рада, что мальчик находится в надежных руках. Мэгги очень беспокоится о нем, я передам ей, что все в порядке. Доброго дня, доктор.

Судья унеслась, оставив за собой шлейф отменных духов и громокипящей энергии. Розен посмотрел ей вслед, затем обернулся к штруделю и с укором покачал головой, будто тот обещал поддержать его в разговоре, а потом струсил.

– Вот черт, а… – огорченно пробормотал врач и полез в ящик стола. Все же, надо было отдать…

В ящике, втиснутая между дыроколом и коробкой скрепок, с самого утра лежала записка, отравляя Розену рабочий день и заставляя его совесть покрываться зябкими мурашками.

Он уже читал ее раз десять – записку никто и не думал запечатывать. На неровно оборванном блокнотном листке размашистым и не лишенным изящества почерком было набросано всего несколько слов: "Благодарю за все, милая сестра Мэгги, мой добрый ангел. Храни тебя Господь. Всегда твой, Гордон Шарп".

В этом клочке вежливости не было ничего предосудительного – многие пациенты порой присылали медсестрам букеты и письма благодарности. Но Розен так и не заставил себя передать записку.

Хирург вообще с самого утра не мог собраться, зачем-то снова и снова вспоминал своего странного пациента, будто прокручивал в памяти чем-то поразивший его эпизод из фильма. Дважды порывался позвонить Тому Клоди, а один раз даже полез в личные дела практикантов, вдруг решив поговорить с самой Маргарет и рассказать о развязке дела. Однако вовремя одумался. Он искал в себе облегчение, отделавшись от этого средневекового психа и его страшноватой истории. Но вместо удовлетворения на дне души съежилось гадкое и тоскливое чувство, что он так и не помог парню по-настоящему, и что бесталанная зубрилка Сольден все же не заслуживает такого же горького опустошения, какое испытывает он сам.

Нет. Пусть лучше она навсегда запомнит Гордона Шарпа шотландским сквайром, на миг приподнявшим тьму столетий и заглянувшим в палату муниципальной больницы из мрачного века Марии Тюдор. А про несчастного умалишенного парня, изуродованного собственным отцом, ей знать ни к чему. В мире и так слишком мало сказок с хорошим концом…

Доктор Розен поглубже засунул записку в ящик, развернул "Геральд" и принялся за второй кусок штруделя.

***

В колледже сегодня царила смертная тоска, и Маргарет, рассеянно глядя мимо лектора, размышляла о поездке матери в Бристоль. Надо позвонить отцу. Хотя бы поблагодарить за шоколад. Ну да, ведь все нормальные люди вспоминают об отцах, только получая подарки…

С самого окончания практики Мэгги одолевала отчаянная хандра. Она даже плюнула на гордость, купила бутылку вина и поехала к Элли по-девчоночьи пореветь. Эта затея на два дня превратила Мэг в угрюмую красноглазую немочь – слезы никогда не шли ей на пользу. А рассказать подруге о Гордоне она так и не решилась, вдруг поняв, что в любом логичном пересказе это прозвучит либо эпическим враньем, на которое так щедры подвыпившие ролевики, либо жалостливой бабьей сагой, после которой вообще позора не оберешься.

А ведь она была уверена, что ее непременно позовут назад. Что Гордон ни с кем не согласится говорить, когда ее нет рядом. Что только она способна по-настоящему понять его, правильно истолковать лоскутное одеяло среднеанглийского и гэльского языков, добиться ответов на самые важные вопросы и утешить его в самый отчаянный миг.

Но нет. О практикантке забыли, стоило ей сдать форму. Даже добродушная медсестра Эльза, которой Мэг набралась нахальства позвонить, не сразу ее узнала, а потом без всякого интереса обмолвилась, что "парня после ДТП" уже приходили допрашивать.

Сахар, черт бы его подрал… Кружева и менестрели, бархат и карамель. Совсем недавно мама грозилась "пинком вышвырнуть ее из скорлупки". Какими же пустыми были эти посулы… Все случилось намного раньше и намного банальней, чем сама Эмили могла предположить. Ненавистная матери игрушечная жизнь Мэг оказалась всего лишь нарядной жестяной банкой, в которой сахар закончился сам по себе, беспечно вычерпанный до дна.

Эта паскудная практика все испортила. В мелкий рис раскрошила розовые стекла, обнажив истинные цвета обессахаренного мира. Вся суть Мэгги, вся система ее ценностей и убеждений вдруг обернулась детской игрой, которую она переросла в одночасье, будто утром не сумев втиснуться в туфли, вчера еще бывшие впору.

Отбыв до конца каторжный срок занятий в колледже, Мэг ехала домой, охваченная глухим раздражением и разрушительной жаждой деятельности. От природы не склонная к депрессии, она устала тосковать, и меланхолия обратилась злостью.

Что ж, похоже, пора взрослеть. Прежде всего, отрезать к черту косы. Продать на интернет-барахолке лук, доспехи и прочий средневековый хлам. Сдать на права. И купить самое дерьмовое ведро с гайками, лишь бы у него были колеса. А дальше посмотрим.

Время раздумий было позади, и, едва ворвавшись в квартиру и смахнув с плеча рюкзак, Мэг ринулась в свою комнату. Ее мама всегда считала, что у девушки должен быть вместительный шкаф…

Зеркальные дверцы были распахнуты настежь, а посреди ковра росли груды одежды. Любовно вышитые камизы из небеленого полотна, купленного за немалые деньги, полученные от бабушки к Рождеству. Сюрко и котты, на шитье которых были убиты бессчетные ночи и десятки футов испорченной ткани. Льняные и суконные, с рукавами и без рукавов, зеленые и серые, темно-синие и винно-красные, с тесьмой, шнурами и орнаментом, за долгие часы перерисованным из энциклопедий истории европейского костюма. Тисненые наручи, подаренные Рори на ее пятнадцатилетие. Кожаная кираса, изготовленная для нее по спецзаказу полуспившимся реконструктором – она потратила на эту кирасу все деньги, заработанные летом в библиотеке, где составила полный электронный каталог газетного архива и от пыли чуть не захворала астмой. Великолепный венецианский берет с пышными перьями – подарок отца.