Судья глубоко вздохнула: отчаянно захотелось закурить.

Вынув из кармана телефон, она набрала в поиске имя и повернула экран к Гордону:

– Мистер Шарп, вы узнаете этого человека?

Гордон опасливо посмотрел на телефон, чуть отстраняясь назад:

– Это Никлас Коперник, я читал его книгу.

– На каком языке?

– На латыни.

– Откуда вы знаете латынь?

– Половина библиотеки моего деда на латыни.

– Когда этот человек умер?

Шарп нахмурился:

– Я не знал, что он умер. Печально…

Курить захотелось так, что щипало в висках. Судья нашла другой портрет:

– А этого человека вы знаете?

Гордон долго смотрел на Моцарта, но наконец с сожалением покачал головой:

– Нет, его я никогда не видел. Хорошее лицо…

Точно также Шарп отверг Наполеона, королеву Викторию, Роберта Бернса, Гитлера и Луи Армстронга. Зато он легко и с видимым удовольствием прочел наизусть витиеватый сонет на латыни, нагнав на Эмили глухую скуку.

Судья все больше мрачнела, уже машинально выбирая все новые имена. Итак, Мэгги была права в своей горькой тираде. Права куда больше, чем сама подозревала. Дело было плохо. Этот изможденный мальчишка не просто воображал, что родился на заре эпохи Великих Открытий. Душою он всерьез жил там, в каком-то глухом селении, где приходской священник – наместник Бога на земле, а любые оплошности тут же приравниваются к одержимости дьяволом. Жертва секты? Судье Сольден уже не раз приходилось сталкиваться с этими горемыками, и она хорошо знала, что главная их беда – готовность цепляться за свои убеждения любой ценой, упрямо отказываясь от помощи. Если Шарп – один из них, то помочь ему будет очень трудно. Но как же быть со всем этим безумием?.. Латынью, погибшим отцом, селением протестантов…

Наконец запутавшаяся Эмили бросила телефон на стол и яростно постучала ногтями по чехлу.

– Гордон, я не понимаю, – без обиняков произнесла она, – я не верю во временные дыры, порталы, машины времени и попаданцев из бабьих романов. Время – не лесное шоссе, с него нельзя свернуть вбок и выйти на десять миль впереди. Так откуда же вы взялись? Ради бога, помогите мне понять. Чем в вашем селении стирают белье?

– Древесной золой.

– Откуда узнают новости?

– В окрестных селах полно сплетников, а наш пастор умеет вызвать доверие.

– Кто сшил одежду, в которой вас нашли?

– Моя жена.

– Где купили ткань?

– В моем поместье два ткацких станка. Мы покупаем только лен, для шерсти хватает собственных стад.

Судья подавила стон и встала:

– Слушайте, Гордон. Я всю жизнь разгадываю загадки, разгадаю и вашу, уж не сомневайтесь. Только запомните – вы не преступник, вы обычный… – она подавилась словом "сумасшедший", с размаху звякнувшим о вовремя сжатые зубы, – вы жертва какого-то странного феномена. И я с этим разберусь. Будьте добры, не вздумайте больше называть вирусы демонами. А требуемые после нападения вируса уединение, пост и молитва называются простым словом "карантин", и отрадно видеть, что в вашем селении знают о его пользе.

Она уже шагнула к двери, когда вслед порхнула фраза:

– Вы сказали, что эти ваши "вирусы" невидимы, сударыня. Но тот, что на меня напал, был совершенно настоящим. Он оставил на мне след своего укуса.

Не оборачиваясь, Эмили закатила глаза:

– Ваш демон еще и кусался? Покажите!

Секунду поколебавшись, Гордон с трудом встал. Приподнял край пижамной куртки и отвел глаза.

Судья подошла вплотную, пригнулась к животу пациента.

– Твою мать, – сквозь зубы пробормотала она, – Шарп, у вас еще есть такие укусы?

– Нет, только один.

Эмили выхватила телефон, сделала фотографию и требовательно спросила:

– Как этот ваш демон на вас напал? И как он выглядел?

Гордон оправил на себе куртку и нехотя пояснил:

– В ту ночь я отправился на пастбище собирать коней. Было адски холодно, снег еще не сошел, а уже зарядили дожди. Я никак не мог найти одного старого мерина – он плохо видит, и я опасался, что тот забрел к ручьям – там и летом топкое место. Искал эту сволочь больше часа по колено в ледяной грязи. Ушел черте-куда, далеко за пастбища, когда услышал ржание. Помчался на звук, спустился в овраг – конь там и стоял, на глине, видно, оскользнулся. А дальше началась какая-то чертовщина. Только я взялся ему гриву из веток выпутывать, как услышал – позади ветка хрустнула. Обернулся, и тут меня из темноты ударила молния. На секунду полыхнула, да так приложила – лучше бы конь лягнул. Я так в грязь и рухнул. Только приподнялся с земли, в глазах круги плавают – а на меня кто-то бросился, за горло схватил… Темно было – хоть глаз выколи, я помню только, как мы с ним боролись там, на дне оврага, прямо в ручье. Отбился я с грехом пополам, только и смог до коня добраться и верхом вскарабкаться. Будь свят старикан – вывез меня, хотя давно уже в верховых не ходит. Я потерял сознание по пути, очнулся уже дома.

– С чего вы взяли, что это демон? Мало ли, кто в ненастную ночь попытался украсть коня!

Гордон покачал головой:

– Неоткуда у нас конокраду взяться, сударыня. Чужак никогда не перешел бы Мост, да еще в такую ночь. Никогда не выбрал бы самого старого коня. Да и лихие люди – все равно люди. А у того даже лица не было. Он был черным, как сгусток темноты. Ни слова не сказал за всю нашу схватку, молча душил меня такими же черными руками, я только слышал его хриплое дыхание у самого лица. Его даже собаки не почуяли.

Судья откашлялась. Чертов Клоди что-то говорил об осторожности и такте? Он забыл упомянуть терпение…

– Гордон, да вы просто тридцать три несчастья! – проворчала она, изнемогая от желания швырнуть на пол собственный кейс и с бессильной злостью топтать его ногами. А Шарп в ответ лишь криво улыбнулся:

– Слышала бы вас Эйнсли… Я с детства себя на цепи держать не умею, вечно лезу, куда не след, в истории всякие влипаю. У меня в селении даже кличка такая, Дон-Рысак.

Эмили же усмехнулась и погрозила собеседнику телефоном:

– Я не пастор, мистер Шарп, но смею надеяться, что с этим демоном мы разберемся. Берегите себя.

И почти бегом устремилась к выходу.

***

Клоди нагнал судью посреди коридора и преградил ей путь:

– Вы, кажется, обещали разговор, а не полуторачасовой допрос! – прошипел он.

Сольден подняла одну бровь:

– Я не заметила никаких признаков нервного срыва от моих вопросов. А моя практика научила меня, что порой любого психа надо просто выслушать, плюнув на протокол. Кстати, этот случай – действительно полное безумие.

– "Безумие", – Клоди закатил глаза, драматически воздевая руки, – прекрасный диагноз, ваша честь!

– Сначала выслушайте, что я узнала, – нетерпеливо повела ладонью судья.

Двадцать минут спустя Клоди поворошил на макушке свой неизменный вихор и откашлялся.

– И все же, ваша честь, я против термина "безумие", – с растерянной сварливостью проговорил он.

– Кстати, о диагнозах, – Цербер Эмили никогда не позволяла сбивать ее с мысли, – что за болезнь, по-вашему, описал Шарп?

Клоди поморщился – он все еще был раздражен:

– С виду банальный грипп. Сейчас это сезонная болезнь, а когда-то был настоящий бич. Для истощенных и дурно питающихся людей, лишенных нормальной медицинской помощи, эпидемия гриппа может быть не менее фатальна, чем вспышка оспы или тифа.

Судья же сунула блокнот в кейс и кивнула:

– Мы непременно найдем более правильный термин. Мне пора, доктор. Прошу вас, следите за вашим подопечным. Между прочим, уже с первых минут нашего разговора он говорил почти совершенно понятно, хотя и до умиления старомодно. Так что я все еще не уверена, не прикидывается ли он. До встречи.

Клоди не успел ответить, а она уже удалялась по коридору, на ходу вынимая телефон. Лифт с гудением сомкнул двери, и психиатр отошел к окну, потирая переносицу, будто от внезапной головной боли.

Какая стерва… Адепт одного из самых странных, неточных и малоизученных миров, Клоди не выносил таких людей – сухих, прямолинейных и железно уверенных в своей правоте. Бедная Мэгги…

А судья уже шагала по парковке, провожаемая неприязненным взглядом Невидимки. Он видел, как она бросила кейс на заднее сидение, села в машину, все еще держа телефон в руке, хлопнула дверью. Но он уже не видел, как она набрала номер, настолько давно не набираемый, что его не сразу удалось найти в списке контактов. Оставалось надеяться, что номер не изменился…

Часть третья

Укус демона

Мэг уже неделю жила, будто мышь, запертая в коробку от печенья. Она дважды ходила в больницу, пытаясь прорваться к Гордону, к доктору Розену или к психиатру, но всегда недолюбливавшие ее медсестры после окончания практики мгновенно вычеркнули ее из своих рядов и относились к ней с нарочитым равнодушием, не пропуская дальше дежурной.

Клуб "Рыцари Вереска", хоть официально и не упраздненный, окончательно зачах: Рори нашел хорошую, хоть и выматывающую работу в порту, Элли собралась увезти мать к родственникам в Уэльс, шутника-Майка приняли в престижную школу где-то на севере… Несколько раз то один, то другой предлагали собраться, как в прежние времена, но все понимали, что встреча станет прощальной, и предпочитали остаться со своими воспоминаниями, так и не подводя под ними черту.

Вдобавок Мэг осталась дома одна: мать неожиданно уехала, по своему обыкновению, не предупредив, лишь оставив дочери кредитную карту и короткую сухую записку. К частым и внезапным материнским отлучкам Мэг давно была привычна, но огромная квартира стала пустой и тоскливой, любимая кофейная чашка Эмили сиротливо торчала на сушке для посуды, и Мэг очередной раз пожалела, что так и не уговорила мать завести кота.

Даже бабушка, всегда готовая потолковать по душам с обожаемой внучкой, уже четвертый месяц жила в Дорсете, где совместно с сестрой собиралась открыть вечерние музыкальные курсы.

Как ни странно, единственным утешением стала учеба. Близились выпускные экзамены, на электронную почту целыми косяками летели письма от преподавателей с бессчетными рекомендациями по написанию исследовательских работ, принтер задыхался, изрыгая все новые и новые учебные статьи и выдержки из монографий, и Мэг забывала о своих тревогах, утопая в пучине лекарской канцелярщины.

Эмили вернулась без предупреждения, точно также, как уезжала. Поздним вечером она просто вошла в квартиру, поставила у двери элегантный чемодан и деловито чмокнула в лоб вылетевшую навстречу Мэг. Сбросила плащ и прошагала на кухню, волоча чемодан за собой.

Мэг никогда не спрашивала мать, куда та ездит: обстоятельная Эмили сама рассказывала все, что считала нужным. Вот и сейчас, не дожидаясь вопросов, она протянула дочери огромную коробку шоколада и спокойно пояснила:

– Тебе привет от отца.

Мэгги, уже разрывавшая обертку, замерла:

– Ты ездила к папе?

Родители были разведены так давно, что она едва помнила их совместную жизнь, но меж бывшими супругами не было ни тени неприязни. Отец жил в Бристоле, и Мэг редко виделась с ним, хотя часто и подолгу говорила по телефону (по строгому уговору с матерью избегая лишь обстоятельств родительского развода). Бывший следователь, а ныне заместитель главы охранной фирмы Кларк Сольден обожал дочь, баловал ее совершенно непозволительным, по мнению Эмили, образом, и принимал в ее жизни самое активное участие, какое получалось на немалом расстоянии. Однако в последние два года, занятая своей священной войной за независимость, Мэгги отдалилась от отца и сейчас испытала запоздалую неловкость.

– А… ну… как у него дела?

Но Эмили невозмутимо включила кофеварку и продолжила рыться в чемодане:

– Как всегда. Вкалывает, как бессмертный, обожает дурацкие рубашки и готовит лучшие в мире оладьи.

– Так ты жила у него?

Мэг едва успела прикусить язык после этого идиотского вопроса, а Эмили пожала плечами:

– У меня были к нему неотложные дела, так какой смысл торчать в гостинице, если с Кларком только ночью и можно поговорить? В другое время его попросту нет дома.

Мэг молча сунула в рот конфету. С того самого тяжелого разговора о рыцаре без страха и упрека, мать так никогда и не обсуждала с ней их семейный разлад. Вот просто никогда, отчего-то разом темнея лицом от этого вопроса. А ведь при этом она ни разу не сказала об отце ни единого дурного слова и даже фамилию оставила прежнюю, хотя легко могла вернуть свое великолепное девичье "Фицкларенс"…

Мать уже налила себе кофе, рассеянно выудила из коробки шоколадку и раскрыла ноутбук, так и не сняв ботинки. Подняла глаза, и Мэг вдруг заметила, что они красны.

– Иди спать, Мэгги, – непривычно-мягко сказала Эмили, – поговорим завтра.

Мэг знала, что спорить без толку. Шагнула к матери и неловко поцеловала в щеку.

– Спокойной ночи, ма, – пробормотала она, выходя из кухни.

Утром, собираясь в колледж, Мэг уже не застала Эмили, лишь едва остывшая кофейная чашка стояла на столе.

***

Доктор Розен блаженствовал. Смена выдалась на редкость мирная, и сейчас, в обеденном перерыве, он мечтал лишь не сглазить.

Сидя в благостной тишине своего кабинета, врач читал "Геральд" и с аппетитом уплетал яблочный штрудель своей жены (друзья семьи Розенов не раз слышали, что в свое время этот изумительный штрудель стал для Генри окончательным аргументом в пользу женитьбы). Кофе был все еще слишком горяч и призывно дымился на подоконнике.

Робкий стук в дверь отвлек врача от газеты, и в дверь просунулась голова медсестры:

– Доктор, к вам судья Сольден. Я предупредила, что у вас перерыв, но…

– Нет-нет, Эльза, пригласите, – замахал руками Розен, – и попросите подать еще кофе.

Том Клоди после визита судьи проел ему в черепе дыру размером с апельсин, требуя оградить Гордона Шарпа от чиновников, и хирург выдержал несколько весьма неприятных разговоров с несносным мозгоправом. А потому теперь его одолевала победная фанаберия, и разделить ее с судьей Сольден было заманчиво.