Мэг рывком придвинула чашку, глядя на мать с мрачным подозрением. Подобная снисходительность к чужим чудачествам была не в характере Эмили. А уж суховатый практицизм, с которым судья Сольден загоняла любые чувства и порывы в рамки здравого смысла, вовсе раздражал Мэг до зуда в затылке. Однако сейчас канцелярская рассудительность матери почему-то подействовала на нее успокаивающе.

– Ты не понимаешь, – пробубнила Мэг, – он совершенно одинок. Я понятия не имею, где с ним такое сотворили. Гордону помогут, я не сомневаюсь. Но мам, что его ждет? Бесконечные проверки на вменяемость… Социальные работники… Учетный номер в базе данных… Он станет очередным питомцем системы, никому толком не нужным, застрявшим между настоящим миром и ненастоящим. В котором отродясь не бывало никакого чертова сахара…

Она запнулась. А потом подняла на мать тоскливый взгляд:

– Ты поэтому всегда была так против моего клуба, верно? Ты боялась, что со мной случится нечто подобное?

Эмили вздохнула: она так привыкла к постоянному противостоянию с дочерью, что это по-детски горестное выражение причинило ей неожиданную боль и невыносимое чувство бессилия.

Не отвечая на вопрос, она опрокинула в рот остатки кофе и поморщилась:

– Прекрати истерику, Мэг. Рыжим, вроде нас, это вредно. Потом два дня глаза, как у белой крысы.

Сделав паузу, судья Сольден встала и потрепала дочь по нечесаным с утра волосам.

– Подожди драму разводить, – проворчала она, – я выясню, кто ведет дело твоего парня. Посмотрим, что можно придумать.

– Он не мой парень. И вообще, он женат, – огрызнулась Мэгги, уже не видя, как мать, выходя из кухни, закатила глаза.

***

Мелисса, дежурная медсестра постоперационного отделения, наслаждалась коротким периодом затишья. Обход уже закончился, часы посещений еще не начались, в холле царила сонная тишина, и движение прыгучих цветных шаров на экране мобильника навевало умиротворение.

А потому ритмичный стук каблуков, разнесшийся под старинными сводами, прозвучал раздражающе и даже неприлично. Медсестра вскинула глаза: к посту приближалась высокая рыжеволосая особа в брючном костюме и с кейсом неприятно-официозного вида. Инспекция?..

Мелисса подобралась, сунула мобильник за монитор компьютера и независимо выпрямила спину. А рыжая приблизилась, поправила очки в золотой оправе и прищурилась на бейджик дежурной:

– Здравствуйте, сестра О'Мур. Судья Сольден. Мне нужен доктор Генри Розен.

Мелисса с трудом оторвала взгляд от безапелляционно протянутого удостоверения, откашлялась и пролепетала:

– Я… сейчас сообщу. Одну минуту, ваша честь.

Рыжая стерва кивнула, и медсестре вдруг привиделось нечто неуловимо знакомое в ее чертах. Сольден…

– А вы случайно… – машинально начала она и тут же осеклась, – нет, ничего… Извините, мэм.

– Да, я мать Мэг, – отрезала рыжая, и вместо недавней растерянности Мелисса ощутила укол неприязни. Мэг Сольден – странноватая, всегда нелепо одетая, заносчивая и резкая на язык – никогда ей не нравилась. Она даже слегка злорадствовала, когда вчера та ушла в слезах, сдав форму и бейдж. А она, оказывается, дочурка судьи… Доктор Розен, видно, поставил ее на место, а она побежала жаловаться к мамаше. Сучка…

Опустив трубку внутреннего телефона, она холодно кивнула:

– Доктор вас ждет, ваша честь. Четвертый этаж, второй кабинет по коридору.

Глядя в удаляющуюся прямую спину, Мелисса впервые всерьез пожалела, что холл напичкан камерами видеонаблюдения. Нестерпимо хотелось показать вслед рыжей стерве незамысловатый "фак".

***

– Нет.

– Том… Доктор Клоди, послушайте…

– Я сказал "нет", – отрезал психиатр, невежливо отмахиваясь от Розена неизменным блокнотом, – я ценю вашу инициативу, мэм, но вы, похоже, превратно понимаете проблему. Я не виню Мэгги, она полна наилучших побуждений, но вам стоит выслушать лечащего врача, а не расстроенную девочку. Не знаю, что именно дочь рассказала вам, но моему пациенту нужен не прокурор, не судья и не пристав. Ему нужна помощь.

– Доктор Клоди, не машите у меня перед носом конспектом. Я же не машу перед вами ордером, – спокойно отозвалась Сольден. – Я пришла вовсе не с допросом. Я лишь прошу позволить мне поговорить с вашим пациентом. В конце концов, он сам изъявил желание поговорить с судьей. Быть может, со мной он будет откровенней.

– Шарп не просто жертва ДТП, – Клоди повысил голос, – и не просто умалишенный. С ним нужна величайшая осторожность и такт. Мне еще только предстоит разобраться в природе его болезни, но хоть на миг поставьте себя на его место! Вообразите, что нечто смяло вас, изломало, изжевало и вышвырнуло за пятьсот с лишним лет от вашего привычного мира! И не важно, откуда вы это взяли, важно лишь, что здесь и сейчас вы живете в этом кошмаре, и обратного пути нет!

– Не стоит тратить время, рассказывая мне о кошмарах чужих душ, доктор, – Эмили смотрела прямо в расширенные стеклами очков зрачки Невидимки, – поверьте, я кое-что знаю о безумцах. До административного суда я немало лет провела в обычной уголовке, мой муж был следователем, а свекор – судебным психиатром. Я видела, что делают те, кто слышит голоса, говорит с демонами, пришел из прошлого, из будущего, из космоса и из ада, мстит за неприкаянного обитателя собственного подвала и наказывает женщин за грехи своей матери. А потому просто позвольте мне поговорить с Шарпом. Я уверена – все его странности имеют совершенно логичное объяснение. А вы можете указать мне на дверь в любой момент, когда пожелаете.

Клоди долго молчал, почти физически ощущая, как Розен застыл у него за спиной, слившись со столом. Поганец Генри… Как ему хочется спустить ищеек…

Наконец он хмуро кивнул и отступил от двери…

…Когда судья Сольден вошла в палату, Гордон, облаченный в больничную пижаму, стоял у окна, опираясь на костыль и неотрывно глядя в щель между пластин жалюзи. Гладко выбритый, теперь он казался вовсе мальчишкой. Обернулся, и Эмили на миг ощутила, как неприятно ворохнулось сердце: она уже видела такие глаза. Опустошенные, неподвижные, замершие в ошеломленном недоумении. Такие глаза были у живых людей, приходивших опознавать тела родных. И у мертвых людей, убитых близкими. Эти взгляды казались Эмили оборванными криками. И за прошедшие годы она так и не сумела привыкнуть к ним.

– Мистер Шарп, – очень ровно проговорила она, – я мать Маргарет. И я судья. Мне сказали, вы готовы рассказать о ваших затруднениях человеку моей профессии.

Тот на миг опустил глаза и тут же вскинул на судью тревожный взгляд:

– Она больше не вернется?

– Нет, Маргарет здесь больше не работает, – уже договаривая, Эмили подумала, что человека с такими глазами не стоило прямо с порога расстраивать еще больше, но вдруг заметила, как лицо Шарпа просветлело.

– Вы ее простили, – пробормотал он, – благослови вас бог.

Эта фраза почти удивила Эмили… Удивила бы всерьез, если бы не была такой нелепо-понятной.

– Мне не за что прощать дочь, она ни в чем не виновата. Но мой долг научить ее жизни, а уроки не всегда приятны, – отчеканила она, с досадой ощущая, что будто бы оправдывается. Но Гордон кивнул:

– Ваша правда, – спокойно ответил он.

Повисла короткая неловкая пауза, и Эмили кивнула на окно, у которого стоял пациент:

– Сегодня прекрасный день, мистер Шарп, весна в разгаре. Как вам этот город?

– Он ужасен, – с усталой честностью ответил Гордон.

Судья шагнула вперед:

– Бывают дни, когда я полностью разделяю ваше впечатление, – кивнула она, – сядьте, вам наверняка трудно стоять. Гордон, Мэг рассказала мне о вас много странного. Но любые странности – это просто непонимание происходящего. Я хочу понять, что за беда с вами случилась. Я спрошу и хочу, чтоб вы ответили. Не лгите мне. Лучше просто откажитесь отвечать. И прошу вас, постарайтесь говорить только по-английски. Чем точнее я вас пойму – тем лучше для нас обоих. Кстати, почему вы скрывали, что знаете английский?

Гордон досадливо покачал головой:

– Я плохо знаю этот язык и никогда ни с кем не говорил на нем. Но сейчас у меня нет выбора.

– Тут вы правы, – отрезала Эмили, привычно беря судейский тон, – итак, мистер Шарп. Для начала я объяснюсь сама. Ваша личность известна только с ваших слов, документов у вас нет. А потому вас нельзя ни арестовать, ни судить на обычных основаниях. Запомните это. Я пришла не допрашивать вас и даже не буду вести протокол, лишь запишу некоторые обстоятельства в блокнот для собственного удобства. В суде такие записи веса не имеют. Вы поняли меня?

В глазах Шарпа отразилось беспокойство, но он молча кивнул.

– Прекрасно. Мистер Шарп, в каком преступлении вы себя обвиняете?

Гордон коротко вдохнул, будто перед прыжком в воду, и проговорил уверенно и твердо:

– Я убил свою семью.

Судья напряглась, привычно ища мгновенные знаки, мелочи, детали, неизбежно следующие за любым признанием и порой выдающие то, что обвиняемый никогда не сказал бы вслух. Панику, облегчение, боль, сожаление… Но Гордон смотрел ей в глаза, спокойно, почти безучастно, будто просто назвал номер телефона.

– По какой причине? – также спокойно спросила Эмили.

– По глупости и трусости.

– Каким способом?

– Бесовским проклятием.

Судья задумчиво покусала губы. Ей уже не раз доводилось слышать подобное, но эта отговорка с утомительным однообразием применялась в качестве повода укрыться от прокуратуры в психиатрической клинике. Однако тут был какой-то совсем другой, пока непонятный ей подтекст:

– Расскажете мне подробности? – невозмутимо попросила она.

– К чему они?

– Они очень важны, – пояснила Эмили, – предумышленное убийство карается очень строго, мистер Шарп, но убийство по неосторожности, или же… – она невольно посмотрела на обожженное предплечье собеседника, – или же убийство в целях самозащиты – это совершенно другое обвинение.

Лицо Гордона дрогнуло, словно в губу или бровь впился невидимый булавочный укол:

– На меня напал демон, – сухо проговорил он, – и отметил меня. После этого нужно отшельничество, пост и молитва, пока проклятие не иссякнет само или не убьет проклятого. Но я, гнилая душонка, вернулся в наше селение. За десять дней проклятие разрослось, расселилось, как чертополох на пепелище. Из шестидесяти двух человек умерли девятнадцать. Еще двенадцать были совсем плохи в мою последнюю ночь дома. А я жив-здоров, хотя беса изгоняли по всем правилам. Да только не прибрал Господь, побрезговал.

Судья Сольден сняла очки. Сунула дужки в рот жестом, от которого пыталась избавиться еще со старшей школы. Опомнилась, бросила очки на стол и воззрилась на собеседника:

– Шарп, как себя проявило это ваше проклятие?

Губы Гордона побледнели и исказились, совсем как у матери Эмили, когда у нее приключились камни в почках.

– Это была быстрая и страшная болезнь. Чудовищный жар несколько дней подряд, боли во всем теле, удушье. У нас не бывало такого больше тридцати лет.

– А кто-то еще оправился, помимо вас?

– Да, – Гордон рассеянно потер лоб, – одиннадцать человек. И я не знаю, сколько еще умерло после моего изгнания.

Судья снова надела очки, словно опуская забрало:

– Мистер Шарп, вы просто принесли в ваше селение заразную болезнь. Вы сами могли стать ее жертвой. Это не преступление, это трагическая случайность. И тот, кто вас атаковал – вовсе не демон. Это называется вирус, и от этой невидимой напасти защититься очень непросто. Но ради Бога, неужели в вашем селении нет врача?

– Только повитуха, – покачал головой Гордон, – она прекрасно умела вправить вывих, вылечить желудочную хворь или зашить рану. И мне она тоже пыталась помочь, да только сама слегла в тот же день.

Эмили снова сдернула очки и потерла глаза. Она хотела разумных объяснений… Она действительно была уверена, что этому парню просто никто не задал нужных вопросов. И к ответам она была готова разным, однако не к демону и повитухе…

– Гордон, вы не преступник, – отчеканила она, – иначе тюрьмы бы уже были переполнены клерками, притащившимися на работу с насморком, и детворой, заразившей прочих детсадовцев диареей. А вот тот, кто подверг вас пыткам – самый настоящий садист, и за это наказывают по всей строгости закона! Это неслыханно – клеймить человека каленым железом!

– Эйнсли была первой жертвой моей болезни, и это клеймо – мой вечный заслуженный позор! Я не знаю, кто такой садист, но изгонять беса – прямое дело пастора, и если закон вашей Елизаветы Второй по-прежнему наказывает священников за их службу, то чем она лучше Марии Кровавой? – огрызнулся в ответ Шарп.

– Далась вам эта Мария Кровавая! – Эмили с неудовольствием ощутила, что теряет обычную выдержку, – с чего вообще вы взяли, что родились в эпоху ее правления? Должны же вы знать, в какое время живете!

– Откуда же вы это знаете? – в голосе Шарпа вдруг прорезалась ядовитая нотка, и Эмили на секунду растерялась от этого нелепого вопроса:

– Весь мир живет в одном и том же времени, – она выровняла голос и постаралась говорить рассудительно, – каждый день дату говорят в новостях, пишут на страницах газет. Человечество веками отсчитывает время, и эту нить нельзя разорвать.

Шарп умолк, сжимая зубы.

– Но… я ведь тоже помню, как день следовал за днем всю мою жизнь. Помню, как мы праздновали смену лет. Помню даты на корешках книг и пасторских проповедях, в святцах и расходных гроссбухах. И всегда, с самого моего рождения я знал, что мы в опасности. Что любое селение протестантов может быть обнаружено солдатами Марии Католички. Ведь к нам то и дело привозили сирот наших казненных единоверцев.

Эмили нахмурилась:

– Вам приходилось скрываться?

– Разумеется. Мой отец не раз ездил за лекарствами и продовольствием для нашего селения, но однажды наткнулся на патруль. Он увел солдат в другом направлении, глубоко в горы. Они настигли его и убили, но он так и не выдал местонахождение нашего убежища. Мой дядя нашел его тело и привез для похорон. Вы не представляете, сударыня, что с ним сделали эти ублюдки…