– Мисс Сольден. Ваша практика окончена. Я нахожу ваши результаты удовлетворительными. Сдайте форму. Завтра я перешлю руководству колледжа документы по вашей аттестации. Вы свободны.

Мэг захлебнулась собственным дыханием:

– Но… доктор Розен! Я не могу… У меня недобор часов, разрешите отработать до конца месяца!

– Нет нужды! Покиньте палату, мисс! – хирург отрезал эти слова тем же тоном, каким судья Сольден требовала вывести из зала суда свидетеля, а Мэг рванулась вперед:

– Доктор, ну подождите, послушайте! Этот пациент…

– По вашим собственным словам, вы не добились успеха! Я отстраняю вас от этого случая. Поскольку вы не родственница пациента – дальнейшие посещения я запрещаю. И прекратите крик в постоперационном отделении, мисс Сольден!

– Но доктор…

– Погодите.

Голос Сквайра топором рассек перепалку, и в палате стало тихо. Розен обернулся, и Мэг замолчала, добела сжав пальцы. А пациент с трудом сел на кровати, отирая взмокший лоб:

– Погодите, – глухо повторил он на почти чистом английском языке. Облизнул губы и продолжил, с запинками подбирая слова, – не наказывайте ее… Я скажу все, что хотите. Меня зовут Гордон Шарп. Сын землевладельца Мэтью Шарпа. Хватит, не возитесь со мной больше. Я здоров, меня можно судить.

В палате повисла короткая тишина, и Розен пробормотал:

– Ого… Да вы, оказывается, не такой уж ярый приверженец старых традиций. Что ж, это многое упрощает…

– Сквайр… – подала голос Мэг, но Розен лишь отмахнулся от медсестры, еще ближе подступая к пациенту.

– Мистер Шарп, успокойтесь. И соберитесь. Прошу вас, говорите медленно и раздельно, я понимаю не все слова. Когда вы родились?

– Не знаю точно, – пациент подобрался, натягивая одеяло, будто поднимая щит.

– Хотя бы приблизительно. Подумайте.

Сквайр-Гордон замолчал, покусывая губы:

– Мне двадцать два года. Даты своего рождения я не знаю. Когда я был ребенком, в церкви случился пожар, приходские книги не сохранились. Мои именины отмечали близ дня святого мученика Стефана.

Розен откашлялся. Порылся в кармане брюк, вынул двадцатифунтовую купюру и протянул пациенту:

– Вы узнаете эту леди, мистер Шарп? – ровно спросил он.

Гордон нерешительно взял банкноту, разгладил на одеяле и хмуро обозрел монарший портрет:

– Это королева? Какой страны?

– Великобритании.

– Вот как, – пациент снова провел по банкноте рукой, вглядываясь в молодое лицо, – я думал, она намного старше.

– Так и есть. Этот портрет не нов. Ее величество королева Елизавета – леди в почтенных годах.

Гордон вскинул голову так резко, будто прямо на лицо ему села пчела:

– Кто такая Елизавета?

Теперь уже Розен озадаченно нахмурился:

– Елизавета Вторая из династии Виндзор.

– Никогда не слышал этой фамилии… Но что случилось с Марией?

– Какой Марией, мистер Шарп?

– Марией Тюдор! Ее низложили, или Сатана наконец прибрал?

Розен задумчиво покусал губы:

– Вы о Марии Кровавой? Она скончалась от лихорадки, если я правильно помню. Но пусть ее судьба вас не заботит.

– Чихал я на ее судьбу, – пробормотал Гордон и тут же снова поднял глаза, – а по каким законам меня будут судить? Судом присяжных?

Розен умолк. Протер очки, водрузил их на нос и внимательно посмотрел пациенту в глаза. А потом проговорил очень мягко и серьезно:

– Давайте оставим политику. Объясните мне, мистер Шарп, что за вину вы себе вменяете.

Гордон глубоко прерывисто вздохнул, перевел глаза на безмолвную, известково-бледную Мэг, а затем обратно на хирурга.

– Я скажу только судье или священнику.

– Вы нам не доверяете?

Гордон помолчал:

– Каждому хочется, чтоб его запомнили лучшим, чем он был, – просто ответил он, – только не вздумайте наказывать сестру Мэгги. Она не знала, кто я на самом деле. Она просто была ко мне добра.

Розен кивнул:

– У меня вовсе нет нареканий к сестре Сольден. И, хотя вы вправе хранить от меня свои секреты, позвольте все же один вопрос: чье же имя выжжено на вашем плече?

Шарп опустил глаза к уже почти зарубцевавшимся ожогам. Осторожно провел по буквам загипсованной рукой тем самым движением, каким порой стирают пыль с имени на могильной плите.

– Это имя моей жены, – тихо и твердо проговорил он.

Хирург растерянно нахмурился, а потом спросил тем особым тоном, какой берут врачи, безошибочно ощутив чужой душевный вывих:

– Почему имя миссис Шарп увековечено таким способом?

– Я уже сказал – только судья или священник.

– Гордон, не упорствуйте, – мягко проговорил Розен, – я не лезу вам в душу из праздного любопытства. Я же знаю, что вы в беде. И я уверен, вам куда больше нужна помощь, чем наказание.

Шарп стиснул челюсти. На миг прикрыл глаза. А потом отчеканил:

– Там, где я вырос, за любой проступок виновного судил пастор. И, ответив за свои грехи, каждый мог считать себя прощенным. Никто больше не был вправе напоминать об однажды искупленной вине. Меня же просто изгнали. Пытали четыре дня, заклеймили и вышвырнули вон, хотя пастор точно знал, что со мной здесь сделают. За всякую чушь так не наказывают, сударь. А потому не нужно вам моих забот. И помощи мне уже не нужно. Я подожду суда.

Совершенно ошеломленный Розен обернулся к Мэгги. Затем снова обратился к Шарпу:

– Гордон, это неслыханно. В чем бы вы ни обвиняли себя – вас подвергли настоящему беззаконию! И объясните, ради всего святого, где вы, по-вашему, находитесь, и что вам тут грозит?

Шарп же обвел палату глазами:

– Я в лазарете тюремной крепости. Хотя, видит Бог, не так я ее себе представлял. Но где еще мне быть?

Хирург секунду помолчал, затем понимающе кивнул:

– Мистер Шарп, успокойтесь. Что бы вам ни сулили ваши родные, вы вовсе не в тюрьме. В чем я и предлагаю вам убедиться, всего лишь взглянув в окно.

С этими словами Розен шагнул назад и дернул шнур, поднимая жалюзи. В лицо Гордону ударил яркий свет, и глаза его налились тем же ледяным ужасом, что в первый раз, когда он пришел в сознание.

По-весеннему яркое небо сияло за окном, рассеченное углом крыши второго больничного крыла, и блестящая черточка летящего самолета стежком прошивала эту солнечную синеву.

Шарп сжался на постели, кровь отхлынула прочь, побледневшие губы шевелились в беззвучной молитве, только глаза, неестественно-огромные на истощенном лице, блестели навернувшимися от яркого света слезами.

Мэг попятилась. Больно ударилась о край двери, вырвалась из палаты и помчалась по коридору.

"За что ты здесь?"…

"У меня тоже батюшка был строг"…

"Ты не как они… Ты – как я"…

Да, да, Сквайр, чертов псих. Я не как они… Я такая же как ты, повернутая, поцарапанная, ненормальная… Потому-то ты и понравился мне, изувеченная родная душа, исчадие моего выдуманного рая…

Лица сестер и пациентов, мелькавшие мимо, встревоженные, удивленные, любопытные, сливались в одну вереницу. А Мэг неслась на седьмой этаж к солидной двери, за которой четверть часа назад должен был закончить рабочий день доктор Томас Клоди.

Она застала его у лифта и так ничего и не смогла объяснить, лишь невразумительно что-то лопотала, переводя дыхание. Но Невидимка понял. Бросив рюкзак на сестринском посту, он рявкнул что-то дежурной и рванулся за Мэг.

Они подоспели почти вовремя: в палате творился ад. Гордон, желтовато-землистый от боли, стоял у стены, неловко держа на весу сломанную в двух местах ногу и рефлекторно цепляясь за повязку на ребрах. Опрокинутая тумбочка валялась на боку в окружении бумаг, блистеров и салфеток, неприлично раззявив ящики. А Розен загораживал спиной распахнутое окно, раскидывая руки, будто стремясь удержать вырвавшуюся из силка птицу.

Сейчас стало видно, что Гордон высок, широкоплеч и жилист, и приземистый доктор у разверстого окна казался беззащитно-маленьким. А Шарп рычал, сбиваясь на кашель и мучительно кривясь:

– Не врите… Я не знаю, где я, но это не Англия! Англия не такая! Мир вообще не такой! Я же не лгу вам, так будьте со мной тоже честны!

Клоди видел подобное не первый раз. Скользнув в палату, он коротко сказал:

– Генри, выйди вон.

А сам спокойно обратился к Гордону:

– Друг мой, назовите человека, которому вы доверяете.

Тот оперся спиной о стену, тяжело дыша и нервно оглядываясь.

– Сестра Мэгги, – отрезал он.

– Тогда позвольте ей сделать вам укол. Я клянусь вам честью, это ничем вам не навредит.

– Мне плевать, – огрызнулся Шарп, – делайте со мной все, что положено. Я уже сказал, я все приму, что заслужил. Только не говорите со мной, как с сумасшедшим, и не смейте мне лгать.

Клоди усмехнулся:

– А вы заметно пошли на поправку! Послушайте, лгать вам нет никакой нужды. Мне нечего от вас скрывать, так поговорите наконец со мной! Только не спешите, я плохо вас понимаю.

Гордон бросил быстрый взгляд за окно и тут же отвел глаза.

– Что это за место?

– Плимут. Больница Святого Себастьяна.

– Кто вы такой?

– Том Клоди. Врач. Лекарь, если угодно.

– Что со мной случилось?

– Вы попали под колеса.

– Я не помню.

– Это нормально.

– Кто сейчас у власти?

– Королева Елизавета Вторая.

– Меня казнят или отправят на каторгу?

– Ни то и ни другое.

– Но я протестант.

– Я тоже.

– И убийца вдобавок.

– Это пока спорный вопрос.

Шарп умолк, тяжело дыша и отчаянно оглядываясь по сторонам, и Мэг вдруг поняла, что впервые видит его глаза такими. Начисто протертые от прежней угрюмой тоски, будто окна от пыли, они сияли болезненным блеском, делая Гордона почти страшным…

А он обернулся, ища ее взглядом, и ей захотелось отшатнуться от волны необузданной, дикой силы этого совершенно незнакомого человека.

– Сестра Мэгги, – хрипло пробормотал Гордон, – какие сейчас времена? Сколько минуло с Рождества Христова?

– Сейчас двадцать первое столетие, – прошептала Мэг, – год две тысячи девятый.

Шарп медленно повел головой. Посмотрел на собственные руки, будто не узнавая их.

А Клоди осторожно шагнул вперед:

– Гордон, успокойтесь! Этот момент должен был настать, и сейчас для него самое время. Хватит тайн, никто не будет ни преследовать вас, ни судить. Просто глубоко вдохните и назовите год своего рождения. Вам станет легче, клянусь.

Мелко дрожа, Сквайр смотрел психиатру в глаза. Перевел взгляд на Мэг, и снова на Клоди. Облизнул побелевшие губы.

– Тысяча пятьсот шестьдесят четвертый, – прошептал он и сполз по стене, оседая на пол.

Клоди шагнул к пациенту, пощупал пульс и поднял глаза на бледную до синевы Мэг.

– Все в порядке, обычный обморок. Вы свободны, мисс Сольден. Благодарю за отличную работу.

***

Судья Сольден не заметила, что не положила в кофе сахар. Не заметила впервые с того дня, как на втором курсе университета начала пить кофе. Однако сегодня она запросто могла положить в кофеварку сельдерей и тоже этого бы не заметила.

Дочь… Такой Эмили не видела ее уже добрых два с лишним года. С самого начала их тихой войны Мэгги была другой: дерзкой, собранной, деловитой и нарочито-независимой. Сегодня же дочь была тиха. Не рассеянна, не расстроена. Именно тиха пустой бесцветной тишиной. Глаза были обметаны красными кругами то ли усталости, то ли долгих слез. Она цедила давно остывший чай и бездумно смотрела на экран телевизора, где под синтетический студийный смех шло какое-то дешевое шоу.

Судья Сольден разбиралась в физиогномике настолько хорошо, что не раз выносила приговор, втайне руководствуясь не мнением присяжных, а бегущими по лицу обвиняемого тенями чувств, по ее мнению – самыми неподкупными свидетелями. Вот и сейчас она не сомневалась – у дочери что-то случилось. Что-то по-настоящему серьезное.

– Мэг, – от сухого оклика матери Маргарет вздрогнула, и судья чуть сбавила голос, – Мэгги, что-то неладно в клубе?

Мэг нахмурилась:

– Причем тут клуб?

– Я же вижу, ты с утра мрачнее немецкой народной сказки. Единственное же, что тебе всерьез дорого – это твои "Рыцари".

Мэг устало отвела глаза:

– Мам, чего тебе еще, а? Я учусь, работаю, на клуб у меня давно нет времени, я даже с Амари… с Элли последний раз разговаривала две недели назад. Тебя еще что-то не устраивает?

Но мать спокойно села напротив и отставила безвкусный кофе:

– Маргарет, я не собираюсь читать тебе нотаций. Я всего лишь спрашиваю, что у тебя случилось, и не нужна ли тебе помощь.

Мэг стиснула зубы, чувствуя, как к горлу подкатывает какая-то уксусная гадость, будто перестоявшая внутри злость. Рассудительный тон матери вдруг с небывалой силой всколыхнул раздражение, подпитанное одолевавшим ее отчаянием. Отодвинув кружку и едва не расплескав чай, она в упор посмотрела на Эмили:

– Да! Да, случилась чертовски большая хрень! И очень нужна помощь! Только вот загвоздка – помощь нужна не мне! А тот, кому она нужна, тебя едва ли заинтересует! Поскольку это один из тех ненормальных, которые не умеют жрать мир без сахара… или чего там еще! Более того, он намного более свихнувшийся, чем я и мои ненавистные тебе приятели! Он всерьез убежден, что родился в шестнадцатом веке! И поскольку он никто, ниоткуда, и никому нет до него ни малейшего дела – он попросту сгниет в психушке, где ему, разумеется, самое место! Не так ли, ваша честь?

Она выплюнула этот титул, словно ругательство, а сухие глаза горячечно блестели, и губы кривились в гримасе непривычно взрослого отчаяния.

Судья Сольден отхлебнула омерзительный кофе:

– С чего ты взяла, что ему место в психушке? Он чем-то опасен себе или другим?

Тяжело дышащая Мэг поперхнулась:

– Что? Конечно нет! Гордон, он… он чудесный! Он совершенно не от мира сего, но он лучше всех парней, кого я встречала!

Эмили кивнула:

– Милая, содержание в стационарах хронических душевнобольных обходится государству совсем не дешево. А потому никто не станет запирать в психиатрической клинике человека, все помешательство которого сводится к году рождения. Я еще студенткой лично знала преподавателя, глубоко убежденного, что в юности он был сподвижником Гая Фокса. И знаешь, Маргарет, его аргументация чертовски впечатляла. А поскольку во всех остальных отношениях он был совершенно здравомыслящим человеком, ему никто не мешал жить со своим… ммм… грехом молодости.