Однажды, всего на миг потеряв терпение, она проговорилась, что многие пациенты вообще едва прикасаются к больничной еде, потому что считают ее пресной и однообразной. Сквайр онемел от негодования, а потом был рассеян и неразговорчив, мрачно глядя в светлый квадрат занавешенного окна, будто за ним притаились целые орды людей, из-за безалаберности которых уже к выходным наступит голод.

Мэг помнила о его мимолетном признании в неизвестном ей преступлении, но не задерживалась на этих мыслях ни на миг, уверенная, что и этот неизвестный ей кусок ребуса лежит там, за чердачным окошком, не имея никакого отношения к сегодняшнему дню.

Сквайр был ровно настолько же чужд всему прочему миру, насколько уместен в ее собственном. То ли сумасшедший, то ли просто пока непонятый, он был обломком ее утраченных сказок, пришельцем из воображариума ее детских лет, невесть как занесенным в ее прозаическую жизнь.

Им было уютно вместе. Она жила душой в четырех стенах его палаты, часами размышляя о нем и избегая Клоди и его расспросов, будто не допуская мысли о постороннем рациональном вторжении в омут их тихого Зазеркалья.

Сквайр тоже больше не заговаривал о своей прежней жизни, замерев в своем сегодняшнем дне и будто бы не думая о завтрашнем. Так подчас ведут себя те, у кого вовсе нет будущего, и они давно приняли этот факт. Он задавал бесконечные вопросы об электричестве, приборах на тумбочке, шприцах, раздающихся по внутренней связи гулких голосах и доносящихся снаружи автомобильных гудках. Без слов принимал явно не слишком понятные ответы, и порой казалось, что он специально не просил объяснений, словно был недолгим гостем в чужом доме и вскоре собирался восвояси. Он все чаще улыбался, все охотнее разговаривал, но улыбка никогда не отражалась в его глазах, все также устремленных куда-то внутрь.

Мэг знала – это ненадолго. Она уже испытала на прочность ту самую бархатно-карамельную скорлупку, которой попрекала ее мать, и не заблуждалась на ее счет. А потому первое жгучее желание узнать, что случилось с этим странным парнем, стекло куда-то на самое дно разума и застыло там, будто лужица воска.

Он был ее другом и сообщником, только ей доверявший и только ею понятый. Ее Сквайром, принадлежащим только ей вместе со своей неразгаданной тайной. Потому что разгадка тут же опошлила бы сказку, превратив ее в полицейский протокол. А то, что без протокола тут не обойдется – это Мэг знала еще лучше. Слишком ревниво Сквайр оберегал свои секреты, ожогами и рубцами выписанные на коже, будто зашифрованный дневник, где сахара не хватило бы и на диетический больничный йогурт.

Так продолжалось больше десяти дней, и Мэг порой казалось, что так будет всегда, когда однажды во время утренней перевязки Сквайр спросил:

– Сестра Мэгги, чем от тебя пахнет?

Мэг с секундным смущением пожала плечами:

– Кофе, если его можно так назвать. Утром я не успела выпить кофе дома, пришлось купить в автомате в холле. Ужасная гадость.

– Кофе… – приглушенно проговорил он, будто пробуя слово на вкус.

Затем покусал губы, как всегда в минуты нерешительности, и ровно, чуть торопливо проговорил, словно переходя по бревну ручей:

– Я почти не помню ту ночь. Больно уже не было, но последние дни я плохо соображал. Только и запомнил, какая была гроза. Могильные плиты были мокрые, глина разъезжалась под ногами. Ливень хлестал – будто ангелы стирку затеяли. Когда пастор запрокинул мне голову назад, я едва не захлебнулся. Потом меня привязали к кресту… Пастор долго читал молитвы, а потом все ушли, и я остался один. Я тоже пытался молиться, но от холода так зубы стучали – пока слово вымолвишь, уже язык откусишь. А затем что-то произошло. Совершенно не помню, что. Гроза усилилась, дождь струями полил. И вдруг стало больно, всего на один миг. Потом чушь какая-то творилась, то свет, то тьма, шум, рокот, голова болела – хоть отрубай напрочь. А потом ненадолго все затихло. Я пытался открыть глаза, но не мог. И кто-то вдруг приподнял мне голову и дал выпить несколько глотков… вот этого. Кофе. Горячего и сладкого. Я ничего вкуснее не пил за всю жизнь, клянусь.

Мэг озадаченно нахмурилась. Это был бред. Путаный хоровод страниц, надерганных из дешевых триллеров, бестолково сшитых и никак не похожих на то, что Мэг думала увидеть из вожделенного чердачного окошка. Но она помнила о своей оплошности в прошлый раз и беспечно отозвалась:

– В ту ночь не было грозы, Сквайр. Дождя вообще не было недели две. Ну, да и Бог с ним… Хочешь, я принесу тебе кофе?

Спускаясь в холл и нашаривая в кармане мелочь, Мэг чувствовала, как сердце стремительно колотится, будто перед экзаменом. Сквайр сам завел разговор, которого старательно избегал много дней. Карамельная скорлупка хрустнула, готовая разломиться и выпустить наружу обессахаренную начинку, и Мэг отчаянно боялась, что начинка эта придется ей вовсе не по вкусу.

…Это был худший кофе в мире. Даже в колледже автомат выдавал не такую ужасающую бурду, смердящую подгоревшей соей.

Но Сквайр поднес стакан к лицу и вдохнул омерзительный запах долгим и жадным вдохом, будто в желтоватом картоне был превосходный глинтвейн. Впрочем, Мэг не удивилась: надкусывал ли Сквайр яблоко или бисквит, пил ли сладкий чай – он всегда на миг упоенно прикрывал глаза, а крылья носа вздрагивали от неприкрытого удовольствия.

Отпив несколько глотков, Сквайр сжал стакан обеими ладонями и поднял на Мэг глаза:

– В ту ночь был дождь, – со спокойной убежденностью промолвил он, будто не прерывая предыдущего разговора, – я помню, как замерз в мокрой одежде. Спасибо, сестра Мэгги. Очень вкусно.

***

Кресло напротив стола доктора Розена было таким удобным, что поневоле хотелось подобрать ноги и свернуться в нем калачиком: хирург дорожил физическим комфортом визитеров, будто извиняясь, что не всегда может обеспечить им комфорт душевный.

Однако Мэг это просторное уютное кресло сейчас казалось шипастым "креслом откровения", виденным ей в голландском музее. Она сидела на самом краю, пытаясь выглядеть независимо, а внутри жгутом скручивался самый обыкновенный малодушный страх.

Розен меж тем сел напротив и посмотрел ей в глаза. Он вовсе не казался раздраженным, но сейчас отчего-то совсем не походил на веселого кондитера…

– Мисс Сольден, – спокойно начал он, – вот уже две недели, как вы почти ежедневно бываете у нашего загадочного пациента, которого называете Сквайром. Не могу не отметить вашего… несколько неожиданного для меня энтузиазма. Итак, поделитесь же со мной, каких успехов вы добились.

Мэг сглотнула. Облизнула губы и также ровно произнесла:

– Я не добилась ничего существенного, но прогресс есть.

Розен помолчал, пощелкивая кнопкой авторучки. Положил ее на стол и задумчиво подпер рукой подбородок.

– Сестра, я знаю, что такое за две недели не добиться желаемых результатов. Увы, в моей практике бывали случаи и похуже. Однако позвольте спросить, что же вы делаете в палате пациента, если он по-прежнему отказывается говорить?

– Он не отказывается, – голос Мэг дрогнул, словно поскользнувшись на обледенелой кромке, – он просто ни словом не касается своего прошлого. Эти воспоминания его тяготят. Он помногу спит от обезболивающих. Иногда, проснувшись, он просит воды, порой жалуется на боль. Вчера спросил, целы ли его вещи. Но в целом на контакт он идет неохотно, да и понимаю я его не всегда.

Розен приподнял брови:

– Вот оно что… Мисс Сольден, за последние шесть дней вы трижды навещали его не в свое дежурство. Насколько я помню, у вас мало свободного времени. По крайней мере, так вы говорили старшей медсестре всегда, когда вас просили выйти на смену вне очереди.

– Да, но это интересный случай, – отрезала Мэг, вспыхивая, – кроме того, доктор Клоди на меня надеется.

– Неужели? – в голосе Розена мелькнула нота несвойственного ему сарказма, – милая сестра Сольден, в таком случае, сообщите мне, какие именно препараты и в каком количестве получает пациент. Наблюдая столь интересный случай, вы, несомненно, следите за медкартой.

Мэг захлебнулась воздухом, уже готовая что-то ответить, но Розен хлопнул ладонью по столу:

– Не лгите, Маргарет. Не запутывайтесь еще больше. Вам прекрасно известно, что за последнюю неделю пациент заметно пошел на поправку, вы же сами приносили мне ампулы. Внутренние повреждения заживают, организм вообще впечатляюще крепок, реакция на медикаменты исключительная. Дозы обезболивающих снижены до минимальных, о чем вы тоже знаете не хуже меня, ибо сами делаете инъекции. И знаете, что всего интересней? Лучше всего пациент себя чувствует после ваших визитов. К тому же он односложно здоровается со всем остальным персоналом, заметно разочарован, когда видит других медсестер, послушен, но в разговоры не вступает. Чем вы это объясните?

– Я не обязана ничего объяснять, – огрызнулась Мэг, – я ничем не навредила пациенту, чтоб давать объяснения.

– Не обязаны? Отлично, – Розен сорвал очки и бросил на стол, – я сам вам все объясню. Этот парень привязан к вам. Привязан настолько, что его иммунитет мобилизуется от одного вашего присутствия. И не рассказывайте мне басни о вашем неведении. Я уверен, вы общаетесь весьма доверительно. Более того, дежурные сестры не раз слышали из-за двери смех. А потому я хочу узнать, мисс Сольден… Нет, не как его фамилия, и даже не откуда он. Я хочу знать, что такого он рассказал вам, что вы прикидываетесь дурочкой и скрываете информацию!

– Мне незачем ничего скрывать, – Мэг стиснула зубы, поднимаясь из кресла, – я всего лишь практикантка. И любой мой успех во время стажировки улучшит мои результаты в колледже…

– Прекрасно сказано! – рявкнул Розен, – и для полноты картины не забывайте, что сокрытие сведений, необходимых полиции – это правонарушение, за которое вы по меньшей мере рискуете своей профессиональной репутацией. О более же серьезных последствиях вам обстоятельно расскажет мать.

Господи, как же знаком бы Мэг этот тон… Вся эта суровая нравоучительная хрень, которой так блистательно орудовала Эмили, без устали растолковывая дочери ее многочисленные несовершенства и несоответствия миру судьи Сольден.

– Не надо меня пугать! – разъярилась она, – и тем более юридическими закавыками! Вы упомянули мою мать – так вот, именно от нее я прекрасно знаю, где начинается сфера гражданской ответственности. Пациент ни в чем не обвиняется – это раз! А я не прохожу свидетелем ни по какому делу – это два! И потому не путайте сокрытие информации с обычным тактом! Сомневаюсь, что пациенты этого отделения были бы в восторге, вздумай медсестры трепать языком обо всем, что те говорят в бреду или под влиянием лекарств! Это называется медицинской этикой, если я не ошибаюсь!

Мэг не заметила, что сорвалась на крик. Камнем швырнув в Розена последнюю фразу, она вдруг ощутила, как горит лицо, как по щекам текут злые слезы, а хирург без очков отчего-то вдруг кажется старым и безумно усталым.

Осекшись, она рухнула назад в кресло. Тишина, повисшая в кабинете, была тяжелой и бессильной, как сдувшийся детский батут. А потом Розен подошел ближе и сел на край стола:

– Мэгги, – негромко сказал он, – простите меня, я перегнул палку. Но вы должны понять. Юноше предстоит выйти из больницы и жить дальше. И хотя бы из обыкновенного человеколюбия мы не можем поднять его на ноги и без затей вышвырнуть вон. Он не просто жертва ДТП, за ним стоит какая-то тяжелая история. И, мне кажется, в общих чертах вы уже знаете ее. Именно потому не хотите говорить о ней. За кого вы боитесь, Мэгги? За себя? Или за вашего пациента?

Мэг молчала, глядя на солнечный зайчик, легкомысленно сидящий на носке старомодного докторского ботинка. Такой же неуместный на строгой черной замше, как вересковые цветы в баночке с надписью "гипохлорит натрия". Подняла глаза и ровно ответила:

– Я клянусь, доктор, что не скрываю ничего опасного, криминального и вообще, интересного для полиции. И если пациент соглашается говорить со мной… если даже порой смеется, то это вовсе не значит, что он раскрывает мне душу. Любой человек повеселеет, когда начинает выздоравливать.

Розен снова долго молчал. А потом сухо отрубил:

– Что ж, прекрасно. Самое время для нового консилиума. К тому же ваша практика подходит к концу, и мне пора подумать о вашей аттестации. Пойдемте, сестра Сольден.

Повинуясь решительному тону хирурга, Мэг встала из кресла и двинулась прочь из кабинета. И пусть последние слова Розена вовсе не казались угрожающими, она отчего-то чувствовала, как мелко дрожат ноги, а внутренности съеживаются тошным ледяным сгустком.

А Розен шагал все быстрее, комично развевались полы халата, делая его похожим на упитанного крестоносца, и от этого нелепого сходства Мэг делалось еще хуже. Наконец хирург распахнул двери постоперационного отделения и устремился к палате ее странного пациента. Рванул ручку двери и вошел в палату.

Сквайр приподнялся на локте, хмурясь. При виде вошедшей следом Мэг, его лицо просветлело, но в глазах теплилось все то же хмурое ожидание.

А Розен подошел к кровати и сухо проговорил:

– Как вас зовут?

Пациент молчал, глядя хирургу в глаза, и во взгляде снова проступало затравленно-мрачное выражение первых дней. Хирург же шагнул ближе:

– Я спрашиваю, как вас зовут. И я точно знаю, что вы прекрасно меня понимаете. А потому не притворяйтесь.

Не получив ответа, врач склонился над кроватью, сдергивая очки:

– Послушайте. Я знаю, вы не доверяете мне, несмотря на то, что я спас вам жизнь! Но это не беда, я давно привык! Однако, помимо ваших увечий, у вас есть проблемы похуже. Вы в беде, не отрицайте, вы, юный бестолковый упрямец! Я знаю, вас мучили, вас истязали, и вы бежали откуда-то, куда явно не рветесь вернуться! Я клянусь, вы не вернетесь туда! Но поймите, Мэгги сама еще ребенок, она не сможет вам помочь! Для этого недостаточно одного обаяния и рыжих кос!

Сквайр тяжело дышал, лоб блестел испариной. Он лихорадочно переводил глаза с Розена на Мэгги и обратно, будто пытаясь понять, как правильно себя вести, и смертельно боясь принять не то решение. А хирург, видя смятение пациента, секунду помолчал и добавил, будто вбивая долото в треснувшую доску: