Возможно, появление среди однородной кладки упыриных личинок так называемых «старших», или «высших», есть порочная адаптация к человеческому обществу. Такие исключительные особи, внешне почти неотличимые от нас, но обладающие рядом превосходящих качеств и эмпатией, платят за то полной стерильностью. «Старшие» – прирожденные лидеры, которые призваны направлять и оберегать рой, тайно живя в наших городах. Подобные особи, по авторитетному мнению автора, угрожают вымиранием всему роду людскому и нуждаются в поголовном истреблении.

Сколь пугающ облик и повадки упырей младших, столь же обворожительны – старших. Естественный ужас человека пред упыриным существом объясняется просто. Ведь упыри как творение – не что иное, как чудно́е зеркало, в коем мы видим гиперболу не только собственных пороков (в младших), но и благодетелей (в старших).

Здесь, на Склонах, у самых коленей Бехровских гор, и дышалось иначе. Полночь пахла свежестью и легким флером отцветающего вереска, а весь смрад будто осел в городе, раскинувшемся внизу. Или в «доле», как его с пренебрежением называли горцы.

Бехровия была как на ладони. Угнездившись в чаше мглистых утесов, обнятая полукругом вянущих горных лугов, она мерно засыпала под хмурыми взглядами заснеженных пиков-великанов. Отсюда Бехровия не казалась чем-то грандиозным. Так, несуразный витраж, где каждый район – что плохо подобранный осколок стекла.

Яркой сердцевиной сиял Белый квартал. Праздность и роскошь самоцветами горели в ростовых окнах, переливались перламутром в арочных сводах ростовщичеств и дорогих заведений. Казалось, сам Двуединый охранял сытый покой высокого горожанства, воплотившись в раздвоенном куполе своего собора. Хвастающий позолотой и белоснежными стенами, храм выглядел раздобревшим банкиром, что любовался броским богатством Белого квартала… Впрочем, даже он – лишь карлик, который, как и все, мерк в отрешенном величии Глёдхенстага. Гремлинова башня и сейчас полыхала менталевыми вспышками, крутила верхушкой грязные облака, пачкая ими звезды, а от базальтовых корней ее во все стороны расходились яркие гирлянды проспектов и улиц.

Пересекая каналы по мостам, огни фонарных столбов пронзали прочие кварталы. Старорудный и Ремесленный уже давно забылись сном, Торговый через не могу мигал зазывными вывесками, а темное пятно Прибехровья устало докуривало последние трубы заводов.

Когда я нашел на теле города Красный квартал, меня передернуло. Он вновь светился алым и, точно единственный злой глаз Бехровии, казалось, следил за мной – за крошечной букашкой, улизнувшей от него по счастливой случайности.

И хоть Красный еще мутил меня свежими воспоминаниями, он не был властен над вниманием бесконечно. Взгляд приковывало другое место – то, что одним боком лепилось к Ремесленному кварталу, а другим – обрывалось в бескрайней темноте болот, вечно подернутых туманом.

Кишовник. Бесстыдный поганец. Изъеденный людской дрянью волдырь. Меня от него воротило, но и тянуло к нему с не меньшей силой. Ведь внутри должно быть запрятано то, чем я когда-то обладал и желал обладать вновь. Со Склонов он выглядел жалким: рука сама тянулась подковырнуть его ногтем, выдавить человеческую скверну, а потом промыть… чтобы внутри осталась одна Констансия.

Последний отблеск моей старой жизни. И очистительное пламя новой.

От видов Бехровии меня отвлекли горцы. Пока Борз в свете масел-фонаря расстилал на вересковнике выделанные овечьи шкуры, Чаха принесла закопченный котел, поднос, полный пшеничных лепешек, и пузатую чашу вина.

– Садись давай, – поманил меня рыжеволосый Борз. – Когда горцы едят, за них постоят горы.

Чаха с Борзом сняли сапоги и, скрестив ноги, уселись на шкуры. Я последовал их примеру.

– Повезло тебе, – с гордостью сказала Чаха, снимая крышку с котла. – Мясо такое свежее, что еще утром паслось на этом самом лугу.

От котла валил пар, а от пряного запаха, разлившегося в воздухе, мой рот наполнился слюной. Чаха вооружилась кинжалом и, ловко вынимая бараньи ребра, истекавшие соком и жиром, горкой укладывала на поднос, прямо на лепешки.

– Чаха до́бро кухарит, – кивнул Борз, подавая мне рог, до краев полный вина. – Да одним мясом сыт не будешь. Беседа – вот что горца кормит. А беседу кормит хмель.

– Хмель? – удивился я, с сомнением поглядывая на содержимое рога. – В вине-то?

– Что, дольники до такого не додумались? – усмехнулся Борз. – Пей до дна, Бруг. И улыбайся широко!

Таборяне тоже пьют из рогов, только из зобровых. Наполненный рог уже не поставишь на стол, не расплескав напитка. Рог всегда осушают до конца, потому пить из него – удел сильных и славных людей. Так отец говорил про таборян. Интересно, что бы он сказал, повстречав бехровских горцев?

Вино оказалось кислым, но пить его было во сто крат приятнее, чем то пойло из жмыха, что мы глушили во мраке кирхи. То ли дело в ночном великолепии Склонов, то ли в хмеле, дарившем интересное фруктовое послевкусие… однако в кои-то веки я ощутил удовольствие.

За первым рогом поспешил второй. Чаха встретила его тостом.

– Высоко взбирайся, Бруг, – улыбнулась она обветренными губами, – и никогда не падай!

После вина горцы напали на пищу. Сначала я мешкал, боясь накапать жиром на шкуры. Но, глядя на Чаху с Борзом, без угрызения совести вытиравших грязные пальцы о бараний мех, стал есть по-таборянски.

Я и забыл, когда в последний раз пробовал настоящее мясо. Когда первое ребро коснулось языка, мой желудок восторженно взвыл. Уминая мягкую, пропитанную соком лепешку, я пел дифирамбы умению Чахи. Та без лишней скромности кивала.

– Что правда, то правда. Бери еще.

В меня будто вселился вечно голодный Шфельгин. Я жадно набивал брюхо, заливал в горло вино, а когда челюсти уставали жевать, растекался в словах благодарности.

– Волчий у тебя аппетит. – Борз утер полушубком промасленный ус. – Но у меня медвежий!

Стоило показаться дну котла, я вздохнул с облегчением. Больше жрать было невозможно… Но я передумал, когда Борз вынул откуда-то головку твердого овечьего сыра.

– Хмель хорош к беседе, – хохотнул он, нарезая головку кинжалом на толстые ломти, – а сыр – к хмелю.

– Пса крев, – я ослабил ремень на штанах, – Бруг теперь ваш должник.

– Обидные вещи говоришь, – цыкнула Чаха, покачав головой. – с гостей долгов не берут, разве что доброй историей. Расскажи, откуда ты поднялся к нам? Из дола?

– Из дола, но не этого, – ответил я пространно. – с Запада.

– Ай, выходит, много историй знаешь. – Глаза Борза блеснули в свете фонаря. – А горы там есть?

– Есть, – кивнул я, тут же ухмыльнувшись. – Да только выше ваших не видел.

– Ай да лис! – прыснул Борз, хлопнув себя по колену пустым рогом. – Знаешь, как горцу угодить! Тогда ответь мне вот что…

Истории лились быстрее, чем вино пропадало в наших глотках. Неподалеку седовласый старик погонял посохом отару овец, черных и белых в звездном сиянии.

Как только я бегло и осторожно, не вдаваясь в подробности, рассказал о таборянском ритуале взросления, когда юнец должен упокоить заложного, Борз всплеснул руками.

– Вот это добрые дольники. Как, говоришь, племя их зовется?

– Не помню уже… – съюлил я. – Сам-то лишь по слухам знаю, дружище.

– Жаль… – цокнул языком Борз. – Добрый народ. А вот у нас есть закон, что молодняк с горами пляшет. Каково, а?

– Кто из отрочества хочет выйти в горцы, – икнув, продолжила Чаха, – тот должен на краю обрыва станцевать. В хороводе, понял? Красиво это: старики на дудках играют, а старухи поют так, точно сами в юность вернулись.

– И вот музыка играет быстрее, – Борз начертил ломтем сыра на шкуре круг, – отроки пляшут быстрее. Музыка бешеная, танец бешеный! Хоровод близится к обрыву, пока сапоги уж не чертят по самой кромке…

– Сорваться проще, чем барана заарканить, – с нескрываемым наслаждением сказала Чаха, отхлебнув из рога. – Бывало, весь хоровод кормил костьми пропасть. Зато кто отплясал справно, тот доказал, что достоин собственной отары.

– И правда, достойный закон. Ничуть не хуже моей истории, – согласился я. – И что же, каган тоже танцевал?

Чаха с Борзом переглянулись.

– Каган, ну, не родился на Склонах. – Как бы смущаясь, Борз потупил взор. – Он пришел к нам из дола взрослым мужем.

– Как это? – Я поднял бровь. – Разве может дольник стать каганом?

– Каган Зеэв – исключение, – фыркнула Чаха, отбросив рог на шкуры. – Сами боги послали нам его. Как освобождение от старого кагана, да сотрут его имя горные ветры!

– Скверным он был, непримиримым. – Борз сплюнул в вереск. – Пока он вел нас, мы с дольниками рубились каждую зиму. Сходили со Склонов, пускали петуха по домам…

– Да только гибло нас больше, чем мы забирали дольников. Гремля, подземники эти, хоть ростом малы, извели треть каганата, – вздохнула Чаха. – Я еще соплей была, когда Зеэв бросил вызов старому кагану, этому безумцу проклятому.

– И затанцевал его, можешь представить? – Борз расширил окосевшие от вина глаза. – Дольник кагана!

Как я ни старался, а представить Зеэва пляшущим так и не смог.

– Ай, каких бы сильных детей я могла ему родить, – вздохнула Чаха, поглядев влажным взглядом на небо. – с моими-то бедрами… Да Зеэв бы имена им устал выдумывать…

Мы болтали и болтали до тех пор, пока седой пастух не погнал свою отару домой. Старик еще стоял у входа в пещеру, пересчитывая животных по головам, когда звезды заслонила могучая тень Зеэва.

– Да преумножатся твои бараны, каган! – заплетающимся языком воскликнула Чаха, вскакивая со шкур. Щеки ее горели румянцем. – Желаешь вина? Мяса? Для тебя ягненка зарежу… – икнула она, – хоть сейчас!

Зеэв вошел в круг света фонаря и молча уселся перед пустым котлом.

– А мы тут, – Борз, пошатываясь и чуть не падая, поднялся на ноги, – из гостя байки выжимаем. Да и сами не отстаем, вона как…

– Спасибо вам. – Не поднимая глаз на горцев, каган вытащил из-под шубы собственный, ничем не украшенный рог и вычерпал им остатки вина. – А теперь идите к семьям. Нам с Бругом надо поговорить.

Чаха с Борзом рассыпались в пожеланиях доброй беседы и, попрощавшись, поковыляли к своим лачугам, устроенным в скальных выбоинах. Зеэв не начинал разговор мучительно долго, и даже хмель потихоньку стал меня отпускать.

– Как тебя встретили? – наконец спросил он, одним глотком осушив рог наполовину.

– Славные ребята, – ответил я. – Давненько Бруг не проводил ночь так… беззаботно.

– Я рад, – честно и просто сказал каган.

– Как там твой «доклад», дружище? – пошел я напролом, разгоряченный вином и прямым, как стрела, нравом горцев. – Узнал что?

– Ордгольд знает не больше нашего, – угрюмо прогудел он. – Профессор, конечно, посетовал по Перууну. Пообещал разобраться с упырями. Уверил, что бежавшего констебля осудят как дезертира… И всё.

– Пса крев! Выходит, всё было зря. Но ведь Лирик, сволочь такая, имел какие-то связи. Не сам же он отключил фонари, как не сам придумал красть зверье и детей!

– Да. Но все зацепки ушли вместе с тем шагоходом. – Зеэв опрокинул рог и, вытерев его насухо пучком вереска, опустил на шкуры. – Я предложил расколоть Лирика, но Ордгольд настрого пригрозил не превышать полномочия цеха.

– Я всегда знал, что эти ваши бехровские «догмы» – сплошь дым и зеркала. – Мои губы скривились от презрения. – Но что теперь будет с Гретхен?

– Дело передали констеблям. – Лицо его стало темнее тучи. – Окончательно.

– Но ты же не оставишь это вот так? – взбрыкнул я, обернувшись к Зеэву всем телом. – Разве можешь так с ней поступить?

– Я решил, что уже достаточно тревожил ее память. Она заслуживает покоя.

Мы сидели так какое-то время и молча смотрели на спящий город. Бехровия была жестокосердна и безмолвна. Людские страсти никогда не волновали ее.

– Твой топор. – Я переменил тему, надеясь отвлечь кагана от скорбных размышлений. – Что это: колдовство или какая-то гремлинова наука?

Зеэв безучастно глянул на зубчатую голову оружия, точно это был обыкновенный колун.

– Немного того и другого.

– А поподробнее никак? Уж пора бы перестать разыгрывать из себя закрытую книгу.

– Меньше знаешь – крепче спишь. – Губы кагана тронула еле заметная усмешка. – Я же не спрашиваю, почему от твоей цепи за версту несет психикой.

Сердце таборянина екнуло. Шенна опасливо стянула мои ребра.

– Так ты знал? И молчал?!

– У всех свои секреты. И я предпочитаю не влезать в чужие, пока они никому не вредят.

В голове не укладывалось. Уж цехового мастера вроде Зеэва должны беспокоить штуки, излучающие психику…

– Постой-ка, дружище. – Я мотнул головой, силясь изгнать из мыслей остатки опьянения. – Выходит, ты сам психик? Но какого беса Бруг узнает об этом только сейчас?

Каган тихо рассмеялся, вынимая из кармана верную трубку.

– Есть вещи, о которых не говорят на перекуре или за завтраком. А ты и не спрашивал.

Набив трубку дымлистом, примяв непослушное зелье пальцем, он запалил спичку. Потом неторопливо раскурил трубку, пустив в небо первые клубы… И передал мне.

– У тебя вышли папиросы, – объяснил он.

– Это великая честь, – хмыкнул я, закусив мундштук, – курить трубку самого кагана Зеэва!

– Будешь паясничать – отберу взад, – пригрозил он шутливо.

Я вдохнул полный рот дыма. Он отдавал дикой грушей, но в остальном то был просто крепкий дымлист, горький и тяжелый, как каганова ноша. Разомкнув губы, я пустил со склона корявое сизое колечко. Полет его был ярким, но коротким, как жизнь таборянина.

– Я не всегда был каганом, – вдруг начал Зеэв. – Задолго до того, как я пришел в Бехровию, у меня была другая семья.

– Да, Чаха с Борзом говорили что-то такое, – вставил я, выдохнув дымом.

– Будешь перебивать, и трубка тебя покинет. – Каган свел брови. Тон его стал вусмерть серьезным. – Так вот. В один день мне пришлось бросить свою семью. Кто-то назовет этот поступок подлостью, но тогда я решил, что иначе моей родне не спастись. И, не сказав ни слова, просто ушел.

Каган, пощипав бакенбард цвета воронова крыла, рассеянно взглянул на Глёдхенстаг, но вряд ли видел его.

– Сейчас я на своем месте, Бруг, но тогда совершил ошибку. Возможно, самую большую в своей жизни. – Он тряхнул лысой головой. – Ты молод, глуп и до жути своенравен – прямо как я тогда… Но ты оказался верным другом. И я не хочу, чтобы ты повторил мой путь.

Я непонимающе уставился на Зеэва. Что он, черт возьми, имеет в виду?

– Вот. – Он положил рядом со мной тяжелую мошну. На новеньком ремешке ее виднелась сургучовая печать с оттиском Глёдхенстага. – Ордгольд заплатил нам за расследование, прежде чем отстранить. Возьми себе.

– Но… – Я взвесил мошну на ладони. О Пра, да сколько же тут монет! В жизни столько не держал.

– Здесь хватит злотых на дорогу в любой уголок Запада. – Каган не дал мне и слова вставить, только взвалил огромную пятерню на мое плечо. – Бери деньги и уходи. Отыщи свою семью, где бы она ни была.

Я в недоумении поднял на него глаза. Дымлист, позабытый мной, украдкой дотлевал в трубке. Окинув мошну взглядом, я вновь посмотрел на кагана, теперь с сожалением.

– Не могу, дружище. Есть незаконченное дело.

Зеэв изогнул уголки губ. Улыбка его будто впитала в себя всю грусть человеческого рода. Страшная, похоронная улыбка.

– Я расскажу, как попасть к Коринн. – Эти слова гулом отдались в черепе.

Это дьявольски обнадеживающие слова! Нет, Зеэв, не смей так издеваться надо мной. Ты, верно, не человек, а ушлый горный бес, решивший посмеяться над стариной Бругом?

– Я всё тебе скажу, друг. Но ты должен пообещать, что вернешься с Коринн домой.

* * *

Завалившись в кирху под утро, я был еще пьян. Вино пьянило меня чуть-чуть, зато слова Зеэва срубали с ног мертвецки. В голове беспорядочно роились мысли, когда я, одурманенный новыми знаниями, сбрасывал с себя одежду и расшвыривал башмаки.

Куртка обиженно поносила меня со спинки стула, а я и не замечал, только тонул в водовороте суетливых дум. Образы сменяли один другой с головокружительной прытью. Потолок танцевал юными горцами, штукатурка бугрилась, что истерзанная плоть Перууна. А погасший абажур расплывался лицом Констансии, потусторонне-серым в обертке теней.

Даже такая, собранная из пустоты моим безумным гением, она вновь покорила меня. Я мысленно спасал Косту в первый день нашей встречи. Вновь пожирал ее взглядом, как в черную ночь Литы. Прыгал за ней по балконам Фест-Арены – и наконец-то догонял. Ее красота должна быть нелегальна. Эта красота обязана мне своим существованием, подарена мне бароном. Справедливость восторжествует лишь в одном случае – если беглая рабыня вернется к своему хозяину. И когда она опять окажется в моих руках, я отменю Коринн. От ее новой, фальшивой личины не останется ни-че-го.

Да, Бруг. Ее предательство будет наказано, а твое разбитое сердце – отмщено. Под истошные крики ты отрежешь ее свободолюбие ржавым ножом. Подчинишь суку, как того требует закон Глушоты… Как всегда требовал. Ты должен был поступить так много лет назад, но проявил малодушие. Позволил лживой змее заползти под простыни, лить яд в уши, которые так доверчиво развесил. Сделался слабым, податливым, словно необожженная глина. Слишком привязался к меду и канифоли.

И второй такой ошибки ты не допустишь. Даже если придется поместить чертову дыру в груди ее ухажера, кем бы этот ублюдок ни был.

* * *

Я сижу на краю клубящихся утесов, а дальше моих ног, везде, куда достает взгляд, кишит темная хмарь. Она комкуется домами, гнется каньонами улиц, а в самой середке выкручивает смерч – точь-в-точь гремлинова башня, только не из базальта, а гагатовая.

– Опять хмуришься, милый. – Позади из красного тумана возникает Шенна. Она обнимает со спины, пробежав пальцами по шее, и на плечи мне ложатся бронзовые кудри. – Прекрасно ведь знаешь, как здесь чудовищно скучно… и всё равно приходишь, поглощенный мрачными мыслями. А ведь наши встречи так редки!

Я поднимаю кверху два пальца, и меж ними возникает папироса с рубиновой полоской на фильтре.

– Подсобишь? – спрашиваю я, продолжая буравить взглядом гагатовый Глёдхенстаг.

Шенна вздыхает, но всё же заставляет фальшивый дымлист вспыхнуть.

– Насчет твоих слов, подруга. – Прикладываюсь к папиросе и набираю полную грудь. Знаю, что не расслабит, но то уже дело привычки. – Я всё думаю о том, что произойдет дальше.

– И что же произойдет? – задорно хихикает она, чтобы в следующий миг распасться искрами. Когда она появляется вновь, то уже лежит у меня на коленях, вальяжно раскинув руки. – Разве тебе не осталась сущая мелочь: отдаться мужланской натуре таборянина? Подчинить южачку супротив ее воли? Уж не думала, что застану тебя в сомнениях, когда до финального аккорда всего ничего…

– Я о том, что предстоит после этого, – пропустив ее уколы мимо ушей, качаю головой. – После Бехровии. Снова прятаться, бежать на Запад, не спуская глаз с Косты… Проделать тот же путь, но с пленницей, будет куда сложнее, пса крев.

– По-моему, ты лукавишь, милый. – Зажмурив алые глаза, она потягивается сытой кошкой. Я вижу, как цепь туже стискивает ей грудь, а тонкая кожа, красиво натянувшись, повторяет контуры ребер. – Тебя пугают вовсе не последствия. А то, что ты в кои-то веки встал перед выбором…

– Все бесы так любят надумывать или Бругу достался особенный? – фыркаю я, затянувшись папиросой. Но что-то в ее словах заставляет меня нахмуриться.

– Я в твоей голове, забыл? – отвечает Шенна с ухмылкой. – Ты на распутье, милый. В одной стороне – безумная мечта, навязанная незажившими ранами Брегеля. В другой – шанс для Бруга освободиться от нее. Признай: Бехровия зацепила твое нежное сердечко – новизной, вихрем возможностей… знакомствами, неожиданно приятными.

– Пустое, – на выдохе отнекиваюсь я. – Новизна временна. Возможности ложны. А привязанности… – прерываюсь, когда в памяти всплывает каган, потом один за другим – хремовцы… все хремовцы, – да черт бы с ними. Ты и сама всё прекрасно знаешь.

– Опять эта старая песня, – напоказ зевает она. – А что насчет той девчонки? Вилка, кажется?

Я теряю дар речи, но взгляд демоницы, пылающий в коварном прищуре, заставляет меня побагроветь.

– Она-то здесь при чем, пса крев?

– Ах, ну как же… – Шенна снисходительно треплет меня по бороде, точно я пес, которого хозяйка любит вопреки его тупости. – То вы с ней разорвать друг друга готовы, то чуть за ручки не держитесь, как на том фестивале… Это так чудовищно мило и так… по-детски.

– Мы пожали руки, и всё тут. – Закатив глаза, я щелбаном отправляю папиросу в дымную бездну. Смерч Глёдхенстага с охотой пожирает ее, а после и сам, вздрогнув, раздается рубиновым облаком.

– Ну конечно, дорогой! – Шенна часто-часто хлопает ресницами, чтобы тут же сойти на ехидный смех. – Впрочем, я нисколько не удивлена, что ты единственный болван, который не замечает очевидного.

– Кончай говорить загадками! – Со злости щипаю ее там, где витки цепей обнажили незащищенное бедро. Любая другая бы вскрикнула на месте Шенны, но бес только зажмуривается в дразнящей улыбке. – О чем ты, пса крев?

– Да о том, что воздух между вами буквально кипит! – Она обхватывает мою руку повыше запястья и крепче прижимает к себе. Ее бедро, ненастоящее, выдуманное, до слез в глазах обжигает ладонь. – Бедняжка неровно к тебе дышит, только не знает, как подступиться… А это сложно: я ведь сама была в чудовищном шоке от твоей сухости!

Я сжимаю челюсти, пытаясь вырваться из ее хватки, но Шенна нечеловечески сильна.

– Раньше она, пожалуй, и правда терпеть тебя не могла, – продолжает демоница как ни в чем не бывало, – но теперь заблудилась в своих противоречивых чувствах…

Наконец Шенна разжимает пальцы, и я теряю равновесие. А когда обретаю его вновь, растирая ладонь, оплавленную не взаправду, на коленях у меня лишь алый дым.

– Ты врешь, бес, – огрызаюсь, ища демоницу сердитым взглядом. – Это всё обман, как тогда в Глушоте, с Костой. Но теперь меня подначивает не наивность Хорька, а твое, сука, дьявольское озорство! Опять пытаешься сбить Бруга с курса? Призываешь всё прекратить в угоду твоим капризам?!

Шенны нигде нет. Вокруг только рубин и гагат, не имеющие постоянства.

– Мне плевать! Слышишь?! – кричу я не то в бешенстве, не то от обиды. – Важна лишь месть! Покорные южаковы слезы умоют меня, вновь сделают целым!

Сделают же?.. Конечно, сделают, Бруг! Иначе в чем смысл последних семи лет?

– Значит, ты не будешь против, – демоница возникает передо мной на облачке дыма, лениво закинув ногу на ногу, – если я заберу себе Вилкино тело? Ну, когда всё закончится, милый? – Она прищуривается. – Такая молодая, красивая и такая… непорченая.

Я вскакиваю на ноги, до боли в костяшках сжав кулаки.

– Только посмей, Шенна, – цежу сквозь зубы, – или я…

– Ах-ха! – Она торжествующе хлопает в ладоши. – Я всего-то пошутила, а ты так взбеленился! Выходит, мелкая стерва сумела-таки зацепить нашего… сурового духа отмщения?

– Провались. – В висках гудит.

– Перестань так нервничать, милый. Я верю тебе! – обманчиво заботливо мурлычет бес, чуть поерзав на облаке. – Волосы инеистые и медовые, глаза цвета тонкого льда и канифоли… – Она прикладывает рубиновый ноготь к гагатовым губам, как бы размышляя. – Нет, глупости! Никакой связи, ничего общего!

– Исчезни.

– Ты всегда был чудовищно зациклен, а в последние месяцы так вообще потерял всякую осторожность. Если в погоне за Констансией ты погибнешь, что прикажешь делать мне? Ползать по миру цепью до скончания времен? – Задрав подбородок, она скрещивает руки на груди. – Но нет, ты собираешься сунуться в самое пекло! Разве можно подходить к обрыву вот так, с горячей головой?!

Не поддавайся на эти уловки, Бруг. Бес лишь подтачивает твою уверенность, чтобы сломить волю. Помни: она тебе не сестра и не подружка, а одна из дочерей Эраты. Плодить смутные надежды, сеять соблазны и сомнения – очень в их стиле.

– Думаю, тебе следует переосмыслить всё в самый последний раз, – продолжает она, пожав плечами. – А перед этим сбросить пар. И если для этого столь удачно подвернется Вилка… или любая другая, почему бы не воспользоваться шансом?

– Дай мне проснуться, Шенна!

– Просто хотела, чтоб ты знал, Бруг: я волнуюсь. И не только за себя, – вздыхает демоница. – Ну ладно, проснуться так проснуться…

По щелчку ее пальцев зал начинает таять: гагат становится блеклым, что сигаретный дым, а рубин дешевеет до розовой стекляшки. Вслед за ними отступает и мой гнев – глупый, ребяческий и непонятно откуда взявшийся.

– Постой, – вырывается у меня.

Шенна возникает тут же – паря в воздухе, чуть не касаясь моего носа своим.

– Да, милый? – без всякого кокетства шепчет она, внимательно изучая мое лицо.

– Я никогда не спрашивал у тебя, – отвожу взгляд, – чего ты сама-то хочешь?

– Быть с тобой, разумеется, – отвечает неискренне, как по команде, недоверчиво склонив голову.

– А если честно? Свободы? – называю я самое очевидное и замечаю, как глаза ее на миг вспыхивают алыми кострами.

– А кто ее не желает? – намотав на палец бронзовый локон, хмыкает она.

– Я могу разлучить тебя с цепью, – говорю вдруг. – Вернуть в Эфир, когда всё…

– О-о-о нет. – Шенна обнажает зубы в улыбке, а после толкает меня в грудь. Но не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы самой отплыть на пару шагов. – Это было бы слишком топорно, не находишь?

Я смотрю на нее и не могу понять, шутка то или нет. На мгновение кажется, что улыбка ее – бесовски идеальная, ужасно белая меж черных губ – есть улыбка досады. Чем же я так уязвил тебя? Предложением свободы?..

– Но это потом, – находится Шенна. Не проходит и секунды, как она вновь прищуривается, изогнув уголки рта в привычной кокетливой манере. – А пока пускай в наших отношениях сохранится интрига, ведь недосказанность так томительна… Правда, милый?