Когда дело доходит до общения с людьми из не слишком респектабельных частей города, знати Арканума более всего вредит то, что свои секреты они накрепко привязывают под мантиями, нарушая при этом собственное кровоснабжение. Они никогда не доверяют всей правды стражам-простолюдинам, и при этом сами они… то есть мы в основном из благородных домов, и поэтому понятия не имеют, с чего начинать поиск негодяев, скрывающихся в Доках. В этом они полагаются на тех самых стражей, от которых привыкли скрывать информацию. Значит, глупцы даже не сообщили стражам, почему меня ищут.

Перед тем как уйти на войну и смерть, стражи не озаботились прочесыванием задворок Доков ради поиска одного мага, да еще неизвестно зачем. Ясно, что им хотелось провести последнее драгоценное время со своими любимыми. Жовиан еще сохранил знакомство с несколькими стражами, он даже тренировал лучших из них, а кошель с монетами, презентованный покойным Альвардом Кернасом, помог им поддержать семьи. Нам его мешок дал возможность обожраться приличной едой и напиться перед войной в последний раз, а моей котерии после долгого заключения жратвы требовалось адски много.

Вон еще не оставил плана смыться в ночи, и когда я вышел опорожнить мочевой пузырь, он сбежал, вернее, попытался. Только по какой-то причине не сумел найти дверь и метался по комнате круг за кругом, тщетно тыкаясь в стены.

Когда я вернулся, остальные потешались над ним, здоровенной тупой скотиной. Но один за другим постепенно прекратили смеяться, когда поняли, что он не пьян, а на самом деле не видит дверей. Потом все растерянно обернулись ко мне, и я поднял кружку эля, приветствуя их. После этого они отвели взгляды.

Пока тянулась ночь, я пробрался в затуманенное выпивкой сознание каждого, спутав мысли и чувства так, чтобы они никогда не посмели меня предать – даже Жовиан, особенно Жовиан. Несмотря на свое эсбанское представление о личной чести, он был переменчив как ветер. Ни один из них не имел понятия о том, что я сделал, или почему у них вдруг против воли возникла преданность мне. Один сезон верной службы и небольшие манипуляции с разумом – вполне справедливая цена за свободу. По моему мнению, а только оно и имеет значение.

Только на исходе последней ночи тишины и покоя у меня появилось время посидеть и подумать. Держа кружку с остатками эля, я пытался оценить нравственность подчинения этих душегубов своей воле. Как я чувствую себя после этого? Было время, когда я ответил бы «скверно». Разумеется, то была разумная мера предосторожности, но «все потому, что они подонки» для меня сейчас излишнее оправдание. Да, по правде сказать, никакие оправдания мне не требуются. Для меня они инструмент, я воспользуюсь ими, а когда станут не нужны – выброшу. Очень ты хладнокровен, Бродяга, чересчур хладнокровен. Может, это из-за возросших магических сил? Или просто пришлось научиться командовать? Или мне просто плевать на людей, которых я не знаю и не люблю? Я стал черствым и бессердечным, и от этого мне было неловко, ведь я считал себя человеком из народа, который заботится о своих.

Жовиан заскочил на стол, и в руке у него словно по волшебству появился кувшин с вином. Он пустился плясать с Нарин под эсбанскую пьяную песню про развратных девок, соблазнявших юнцов голыми сиськами, все подхватили припев. Слов они не поняли, но мелодию уловили быстро. Остальные меня не особо интересовали, но вот с Жовианом мы в былые времена много раз делили и вино, и непристойные шутки. Этот мелкий безумный эсбанец мне нравился, а, как правило, я редко к кому испытываю теплые чувства. В основном и люди, и их неприкрытые мысли казались мне оскорбительными и раздражающими.

Нужно будет повнимательнее приглядеться к моей бессердечности, не то стану таким же магом, как те, с кем всю жизнь враждовал. Я ведь презирал Арканум из-за бесчувствия и расчетливости старших магов. По крайней мере, раньше. Теперь я начал их понимать. Жизнь простых людей мимолетна и хрупка, а возможности ограничены, зато в них есть огонь и страсть, и мне не хотелось сдавать без боя эту часть своего характера. Увы, магия меняет людей.

– Будьте наготове, на рассвете мы отплываем, – сказал я.

Потом, взяв с собой двух рабов-скаллгримцев, удалился наверх, в свободную комнату, предоставив своим людям возможность познакомиться ближе без присутствия тирана, опасного и противного, и без нависающих над ними двух его сломанных игрушек. Я велел рабам сторожить по очереди и свалился в мягкую постель.

Я был обессилен, и с первым рассветным лучом начнется война, но мой сон, мимолетный и ускользающий, наполняли прежние заблуждения, оживающие, чтобы соединиться с ужасами недавнего прошлого.

Мы поднялись на борт крепкого ахрамского шлюпа под названием «Месть И'Руна» прежде, чем кто-нибудь успел доложить о моем присутствии в Арканум. Неприветливый гидромант, которому поручили облегчить проход корабля через постоянно штормящее зимнее море, был ужасно недоволен, что приходится иметь дело с таким, как я, но благоразумно держал рот на замке. Правда, молчание не мешало ему думать об этом. Его разум, в отличие от большинства магов, походил на протекающее ведро, до краев наполненное дерьмом самодовольства. Стиснув зубы, я терпел безмолвные оскорбления. Пока что.

Я смотрел на пристань, провожал взглядом проезжающие экипажи, ожидая, когда один из них остановится и извергнет мага высокого ранга, доставившего мне неизбежную выволочку. Палуба подо мной накренилась, и желудок нырнул вместе с ней. Проклятые корабли!

Уха коснулся жар чужого дыхания.

– Доброе утро, Эдрин.

Я содрогнулся и взвизгнул от неожиданности – на борт, прямо посреди всей моей котерии, взошла Киллиан. Водяные ступеньки, по которым она поднялась, расплескались у нее за спиной, а вокруг зашелестели извлекаемые из ножен клинки. Она выглядела очень официально в синей мантии с защитными рунами, лоб был украшен золотым обручем.

– Прекратить, собаки! – выкрикнул Жовиан. – Вы что, мага не узнаете?

Они поворчали, но подчинились. Разумеется, они и не представляли никакой угрозы для Киллиан.

– Я надеюсь, по прибытии в земли горцев ты будешь бдительнее, – сказала она, получив в ответ лишь бурчание. – Я пришла пожелать тебе удачи, Бродяга. Остальные уже отплыли к Могильному холму.

И, понизив голос так, что только я мог услышать, добавила:

– Будь осторожен, до меня дошли слухи, что многие маги желают тебе зла и хотят убить.

Я фыркнул:

– Неужели? А то я не знал. Ты только сейчас поняла?

– Как мне кажется, до сих пор многие видели в тебе только мелкую проблему, беспокойную и противную. То, что ты сотворил Черной осенью, а теперь и с Шадеей, привело многих в ужас, породивший непонимание. Среди сопровождающих вас магов и стражей могут оказаться люди, чувствующие нечто подобное. – Она вздохнула. – Кто играет с богами, неминуемо обожжется. Если ты вернешься, у меня к тебе будет очень, очень много вопросов.

Я молчал, измученный и замерзший. Киллиан улыбнулась моим стражам:

– Желаю всем вам удачи.

Она спустилась по сходням и села в роскошный экипаж.

Проводы, конечно, дерьмовые, но других я и не ожидал.

Все проклятое путешествие я провел в сумерках тошноты, а волны с белыми гребнями перекатывались через всю палубу. Каждый час каждого промозглого и пропитанного солью дня я желал мучительной смерти злокозненному гидроманту, не сомневаясь, что это он делает путь тяжелее. Мы шли по морю бесконечных четыре дня, а потом, прежде чем продолжать путь, простояли ночь на якоре в скалистой бухте, укрываясь от черных волн высотой с гору. За последующие два дня мое единственное человеческое общение сводилось к обмену полумертвыми несчастными взглядами с Нарин и Бальдо, когда мы перегибались через борт, выворачивая желудки в море.

Спустя целую вечность мы наконец-то достигли пункта назначения. Могильный холм оказался не более чем перехваленной рыбацкой деревней с дрянной выпивкой, паршивой едой и еще худшим народцем, зато мог похвастать впечатляющей коллекцией древних каменных пирамид с заснеженными верхушками и каменными кругами, разбросанными по склонам ближних холмов. Монументы украшала не поддающаяся расшифровке резьба, привлекавшая любопытствующих путешественников и ученых со всего Каладона и из-за его пределов. Несмотря на неизбывную дерьмовость, присущую Могильному холму, мне он показался золотым краем лета, счастья и меда, едва я увидал дымок, поднимавшийся над теплыми сухими домами. Суша. Благословенная, твердая, сухая земля!

Насквозь вымокшие и дрожащие, мы бросили якорь перед самым закатом, впереди манили горящие фонари.

Я отдал бы всю котерию за кружку с горячим вином, сухое одеяло и местечко у горящего очага. Подхватив свой мешок и шатаясь на ватных ногах, я побрел по ледяной пристани в сторону единственной имевшейся в городке таверны, раскидывая для равновесия руки, как молокосос, только учащийся ходить.

Отряхнув с ног слякоть и снег, мы, шатаясь, вошли в зал таверны, и нас охватило восхитительное тепло. Наша грязная и вымокшая компания шагала мимо редких занятых столов, и все разговоры смолкали, а стулья со скрежетом отодвигались, освобождая для нас проход. Мы здесь были не первыми сетарийцами – три компании стражей в мундирах уже бросали недобрые и презрительные взгляды на нашу небольшую кучку злодеев, а в сторонке, за прекрасным столом у огня, сидели три мага в мантиях. Предоставив своим людям делать что пожелают, я побрел туда. Я не беспокоился бы из-за магов, но они устроились у огня. А еще – по крайней мере один может попытаться убить меня в какой-то момент, если я не выясню, кто из них мой противник.

Кормак, рыжебородый и краснолицый, небрежно кивнул мне в знак приветствия, но другие двое не выказали и такого ничтожного признака уважения. Одного я знал – Гренвилл Бурос, лысоватый седеющий техник с крючковатым носом и густыми бровями, «настоящий аристократ» и ярый приверженец правил, но прекрасно разбирающийся во всем, что касалось математики и механики. Все это у меня симпатий не вызывало, но второй геомант в горах как нельзя кстати. Бурос был одним из главных техников Арканума, отвечающим за обслуживание Часов всех времен и прочих связанных с ними механизмов. Он силен, но в то же время придурок, что и делало его главным подозреваемым в попытке воткнуть мне в спину нож, едва представится такой шанс.

Другой маг, бледная женщина с тонкими чертами лица и длинными темными волосами, укрытыми необычным черно-белым капюшоном – иллюзионист, вызвавшаяся добровольцем, – нервно потягивала красное вино из маленькой чаши. Ее взгляд метался по залу и старательно избегал встреч с моим.

– Добрый вечер, – приветствовал их я, пытаясь быть вежливым, несмотря на усталость. – Надеюсь, ваше путешествие было приятнее нашего.

– Да так себе, – отозвался Кормак. – Гренвилл и Секка прибыли раньше, возможно, их поездка оказалась приятнее.

– Гренвилл Бурос, – произнес я в знак приветствия.

– Эдрин.

Опустить «Бродягу» – намеренное оскорбление. Это имя клана моей матери, и я ношу его по праву, но Гренвилл всегда считал его недостойным благородных домов Сетариса.

Я проигнорировал Гренвилла, не доставив ему удовольствия своим раздражением.

– А ты – Секка? Кажется, мы до сих пор не встречались. Я Эдрин Бродяга. Мне хотелось бы пожать вам руки, но, похоже, мои сперва надо помыть.

Она казалась смутно знакомой, но я так ее и не вспомнил.

Секка изобразила неуверенную натянутую улыбку, но взгляд, изучая мое лицо, прожигал насквозь.

– Рада познакомиться, командующий.

Она не назвала имя своего Дома – если таковой у нее имелся. Уголки губ Гренвилла и Кормака дернулись – маги постарались воздержаться от кривой ухмылки. А вот она мне понравилась.

– Я по роду занятий иллюзионист и, сказать по правде, не знаю, чем могу быть тебе полезной.

В самом деле, среди стражей с оружием и опытных магов она выглядела растерянной и неуместной.

– Уверен, мы найдем много способов, – сказал я.

Все зависит от ее опытности, я мог бы найти немало хитрых путей использовать магию света и тени. А тот одноглазый рыцарь в черном наверняка придумает и много чего нужного для войны.

Ослабевший и с кружащейся головой, я перекинулся с магами еще парой слов, а потом пошел на второй этаж – умыться, похлебать безвкусного капустного супа, чтобы успокоить урчащий желудок, и свалиться на соломенную лежанку. Я свернулся клубком под сухим одеялом, а земля все качалась, вызывая приступы тошноты, пока наконец меня не одолела усталость.

Я проснулся с пустой ноющей ямой на месте желудка, невыносимой жаждой и раскалывающейся головой. Кто-то подал мне чашку холодной воды, и я выпил залпом.

– Благодарю… – начал я и оборвал речь, когда понял, что чашку мне протягивал мой раб со сломленным разумом.

Инстинктивно я отдал ему приказ еще до того, как проснулся. Заглянув в глаза пустой человеческой оболочки, я на миг увидел себя через его разум, вздрогнул и отшатнулся. Это было опасно, очень опасно. Люди становились не просто моим пространственным продолжением. В тот момент он был частью меня, второй парой глаз.

У каждого племени и народа нашего мира есть легенды и мифы из далекого века тиранов, когда правили маги вроде меня. Это смутные воспоминания об эпохе кошмаров, и через тысячи лет современным людям невозможно представить, что происходило тогда. Но теперь я начал слишком хорошо понимать смысл тех правдивых историй. Вероятно, властители были так же ужасны, как Магаш-Мора – если эта мерзость поглощала чужую плоть, кровь и кости, то тираны совершали то же самое с разумом. Если я захочу, могу поработить всех стражей в таверне. Мне необязательно ломать их до конца, как скаллгримских налетчиков, но они точно так же будут мои – и телом, и разумом. Их глаза станут моими глазами, а руки – моими руками. Неудивительно, что меня считают ночным кошмаром Арканума.

Меня прошиб холодный пот – стоит ли удивляться, что Альвард Кернас хотел внедрить в меня паразита-скаррабуса? Пусть я не герой, не стремлюсь принести себя в жертву ради славы и долгой памяти, но клянусь, что перережу себе горло, прежде чем такое случится.

Размышления о самоубийстве – дрянной способ начинать день. Я утешился, сказав себе, что всего-то и нужно – перебить всех врагов, прежде чем ко мне подберутся так близко.

Я собрался и растолкал остальных бойцов из своей котерии. К тому времени, как мы спустились в зал таверны, стражи давно встали, умылись, позавтракали и уже приступили к тренировке на улице, под лениво падающим снежком. Лязг клинков и приглушенная ругань не способствовали облегчению головной боли.

Моим стражам после долгого пребывания в Черном саду набрать мяса на кости было нужнее, чем практиковаться с оружием, так что я заказал еду, и мы поели в тепле и сухости, наблюдая, как другие котерии в гамбезонах и полных доспехах упражняются во владении щитом, копьем и кинжалом.

Я нахмурился:

– А где все их мечи?

Жовиан поднял бровь:

– Ты, должно быть, привык к городским узким улицам и переулкам. Что в них пользы от копий? А в бою на открытой местности разящая сила копья не сравнима ни с чем. Что же до мечей… Хм, они, можно сказать, второстепенны. Полагаю, наши луки унесут больше жизней, чем любое другое оружие. – Он взглянул на сложенные в стороне крупные и тяжелые осадные щиты. – Не считая магии, разумеется. Большинство врагов погибает от магии, пока мы прикрываем вас.

– Понял.

Мой жалкий опыт в сражениях состоял в основном из жестоких драк на ножах в темных переулках. Пусть со всеми делами войны разбираются стражи и рыцари, а я стану делать то, в чем хорош – подличать и дурить людей, когда они меньше всего этого ожидают. Стражи знают свое дело, но мне больше не нужны те, кто воюет по правилам, – нет, тут требуются хитрые, скрытные и жестокие. Если скаллгримцы и призванные ими демоны подберутся ко мне достаточно близко, несколько дополнительных рук не будут иметь значения.

В записке, оставленной утром Кормаком у трактирщика, сообщалось, что рано поутру прибыл корабль с еще двумя котериями и припасами, но пока нет еще одного, последнего корабля, задержавшегося из-за повреждений, причиненных штормом, от которого мы укрывались в бухте. Я надеялся, что последний маг и его котерия подоспеют до завтра, пока мы не выступили, правда, шансы были ничтожны. Кормак также оставил кучу бумаг с именами и списками, но читать их прямо сейчас не хотелось. У меня на это есть еще целый день, я не нужен, пока мы не прибудем в земли горцев. Арканум уже все уладил, я был просто бесполезным формальным руководителем.

Я попросил Жовиана обучить мою котерию кое-каким его грязным трюкам сразу после того, как все будут накормлены и напоены. Лучше пусть тратит время на это, чем пытается научить их сражаться как стражи. Жовиану, похоже, не терпелось начать, но сперва он всучил мне ножны с длинным горским кинжалом на замену маленького ножа, который я всегда держал под рукой.

– Ты ж могучий маг? Знаю, знаю, твоя магия так сильна, но клинок в спину – это тоже не слабо, да?

Трудно было не согласиться с таким умозаключением, так что я позволил ему привязать клинок мне к поясу, а потом засунул свой маленький нож в сапог и направился на ближайший пригорок, поглядеть на стоячие камни Могильного холма. Мне хотелось побыть в одиночестве, а другого шанса потом месяцами не выпадет. Я уже два раза побывал в этом городе за долгое время изгнания, но тогда не думал о камнях. А теперь, после того что видел в Костнице под Сетарисом Черной осенью, появились тревожные подозрения, требующие дальнейшей проверки.

Несмотря на всю грязь Сетариса, несмотря на дым и уникальную вонь, на ужасных бандитов и угрюмых простых горожан, я любил этот город. Он всегда останется в моем черном и потрепанном сердце. Но сейчас, шагая по нетронутому белому снегу и вдыхая свежий бодрящий воздух, мне не хотелось оказаться в каком-либо другом месте. Городок внизу наводнили солдаты, все повозки, лошадей и ослов в окрестностях реквизировали для перевозки наших припасов. Взад-вперед сновали гонцы с донесениями и приказами. Мысли стражей раздражающе непрерывно жужжали в моем мозгу, как гнездо потревоженных ос. Я поднялся выше, и все крики и лязг оружия моей маленькой армии стихли под шумом ветра; роящиеся по Могильному холму стражи превратились в точки, а жужжание сменилось едва слышным шипением.

Я как будто очистился, боль, отчаяние и потери унес прочь леденящий ветер, а проблемы издалека казались меньше. Оставляя их позади, я вскарабкался по тропе на плоскую вершину холма и вступил в центр круга из высоких серых камней, созданного раньше, чем город, и бессчетные годы эти камни стояли здесь вопреки дождям, льду и ветру. Они наполовину погрузились в снег и были украшены белыми шапками. Три квадратных обелиска возвышались над остальными, более грубыми камнями внешнего круга: самый крупный с северной стороны, два других, образующих треугольник, с юго-западной и юго-восточной.

Вид из центра круга был все таким же величественным, как я его помнил. Синевато-серая река змеилась через всю долину на северо-запад, до истоков в суровых белых пиках гор, где еще царила зима. За рекой, в двадцати лигах прямо к северу по скалистому побережью, притаился городок рудокопов, Железный порт, откуда скаллгримцы с помощью черного колдовства собирались начать захват всех земель Каладона.

Я подумал о том, уцелел ли хоть кто-то в том городке после того, как я удрал на борту последнего корабля. Неужели старый Слизи и служанка в его таверне до сих пор подают посетителям славное пойло и особое рагу, серое и комковатое? Вероятно, нет. Их таверна пылала, одноглазый мерзавец с кислой мордой собирался сражаться насмерть, а девчонку я бросил лежать вниз лицом в грязи, и к спине у нее прикипело платье.

Я вздохнул и выбросил это из головы. Равнодушие я отработал до совершенства. Это было в другой жизни, до того как я искалечил себя, чтобы убить бога. Я раскрыл Дар и отпустил свой разум. Пальцы мыслей заскользили по всей долине, дальше, чем я когда-либо мог представить. В городке внизу бурлили растревоженные мысли стражей, а сосредоточившись на глазах и ушах двух своих рабов, я узнал, что моя котерия строит планы пережить и грядущую войну, и меня. Пожилая пара, приютившая нескольких стражей, излучала раздражение из-за того, что их устои нарушены. Один страж и местная девушка за конюшнями занимались неистовым и, возможно, последним в своей жизни сексом.

Чересчур увлеченно глядя вдаль, я не замечал чьего-то скрытного присутствия, пока этот кто-то не оказался совсем рядом со мной. Я мгновенно пришел в себя и, обернувшись, увидел рыцаря в черном, присутствовавшего на конклаве. Он наклонил голову, и единственный зеленый глаз пристально смотрел на меня из-под бесстрастной железной маски. В том, как я ощущал рыцаря, было что-то до жути знакомое, этот разум был отстранен и так крепко сжат, как ни у кого, с кем мне приходилось сталкиваться.

Грубоватый надломленный женский голос произнес из-под маски:

– Пришел собраться с мыслями?

– Я пришел сюда рассмотреть эти камни, – ответил я. – А ты?

Она покачала головой:

– Никогда бы не подумала, что ты ученый.

– Нас не представили друг другу должным образом, – сказал я. – Тебе известно, кто я такой, а кто ты?

Последовал сухой, хриплый и невеселый смешок.

– Так и знала, что ты не читал бумаги. Я надеялась, ты меня вспомнишь.

Я достал из кармана скомканные заметки Кормака, торопливо пролистал, пока не нашел список магов, назначенных в экспедицию. У меня перехватило дыхание. Судорога свела левую руку, и забытые бумаги полетели на снег.

– Эва?

Быть не может. Она мертва. Должна была умереть. Тем не менее в списке значилось имя Эвангелины Авернус, написанное рукой Киллиан.

Отшатнувшись, я споткнулся, приземлился задом на снег и уставился на нее. Те же самые широкие плечи и зеленый глаз, другой выжег Харальт… О блаженная Хозяйка ночи, Эва жива! А я бросил ее там умирать.

– Как?.. – У меня перехватило дыхание. – Я же видел, что ты… – Слово «сгорела» застряло у меня в глотке. – Это невозможно.

– Я лежала пластом несколько недель после того, как меня подобрали на улице, исцелялась, страдала, даже имя свое произнести не могла. – Она опустила руку в перчатке на огромный камень. В голосе послышалась горечь. – Орден зимородка назвал это дарованным богами чудом. Я подозреваю, что жаждала мести, и мой Дар помог, какой бы боли это ни стоило. У меня всегда был скверный нрав.

Должно быть, она невообразимо страдала.

– Ты спасла мне жизнь, – сказал я, содрогаясь от ненависти к себе. – Ты спасла всех нас. А я тебя бросил.

– Как бы мало от меня ни осталось теперь, Бродяга, я еще воин. Я сама тогда приказала бы тебе уходить и сама тебя оставила бы, если бы мы поменялись местами. Если бы ты остался, мы все были бы мертвы. Мартен мне все рассказал.

– Все равно, я должен был быть с тобой рядом, когда ты очнулась. Я не знал…

– Мы здесь не для того, чтобы предаваться воспоминаниям и обвинять. Вина – вещь бесполезная. Мы сейчас на войне, и, возможно, все умрем в этих горах. Не трать время попусту.

Я встал и потянулся к ее руке:

– Все равно мне жаль…

Она отшатнулась:

– Не прикасайся ко мне.

Я кивнул, подчиняясь. Пусть она и осталась жива, но ее тело превратилось в почерневшую массу сплошных ран и обнаженных костей – раскаленные докрасна доспехи горели и плавилась вместе с плотью. Даже укрепленное магией тело рыцаря не смогло бы этого выдержать. Я представить не мог, что при этом происходит с человеческим разумом, и, убедившись, что она достаточно вменяема, не решился копнуть поглубже.

– Камни, – проскрежетала она. – Почему тебе интересны эти булыжники?

Я рад был сменить тему и поманил Эву к самому большому и покрытому лишайником камню, обращенному на север.

– Я бывал здесь несколько лет назад и тогда об этом не думал. – Я взглянул на нее и поспешно отвел взгляд. – Но недавние события напомнили кое о чем из детства.

Я разрыл снег у основания камня и выскреб его из неглубоких впадин стертых временем знаков. Зимний утренний свет падал под идеальным углом, позволяя как следует рассмотреть резьбу.

Эва присела рядом, чтобы разглядеть символы. Меня обжигало ее такое близкое присутствие. Я хотел обнять ее и кричать от счастья, а еще хотел спрятаться в глубокой норе от терзающего чувства вины. Ничего из этого я не сделал.

– Это что? – хрипло спросила она. – Я могу разобрать только смутные контуры.

– Как и я, когда впервые побывал здесь. Но тогда я не знал того, что видел в катакомбах Костницы.

Она ответила пронизывающим взглядом.

– Помнишь, перед тем как явилась Магаш-Мора, ты на руках подняла меня от реки на мост, где ожидала Шадея? Помнишь, как она сказала о том, что я обнаружил внизу, когда был молокососом?

– Что-то насчет огров, – отозвалась она, за бесстрастной железной маской невозможно было даже мельком увидеть выражение лица.

Я сложил три пальца и вдавил их в три крошечные ямки в камне.

– Вот глаза. Их три. – Я обвел пальцем окружавший их контур. – Это изображение наклоненной головы, вот огромное тело, как медведь или как огромная обезьяна из Тысячи царств. Форма совершенно не похожа на человеческую. Горцы в своих сказках называют их «огарим», под Сетарисом я нашел высохший труп одного из них. Там я и приобрел связанный с духом клинок. А еще – боязнь закрытых пространств.

Правая рука зудела, словно там кишели муравьи, мне хотелось сорвать перчатку и драть руку о камень до тех пор, пока не потечет горячая кровь. Что угодно, лишь бы облегчить зуд.

– Этот круг очень старый? – спросила она.

Я поморщился:

– Древней всей истории. Нашей расы.

– Заставляет задуматься, что с ними случилось? – отозвалась она. – Раз они могли сложить эти камни, значит, строили и дома. Если были дома, была и цивилизация.

Труп, который я видел, был крупнее нас и одет в искусные бронзовые доспехи, если я верно помню, магически защищенные.

– Скорее всего, их уничтожили люди, – ответил я. – Мы знаем толк в таких делах.

Она хмыкнула, соглашаясь:

– У тебя как у командира есть для меня приказы?

Я покачал головой:

– Мы оба знаем, я понятия не имею, что делать. Командир я лишь по званию. Положусь на тебя, поступай, как считаешь нужным.

После этого мы еще немного поговорили, больше не упоминая о прошлом. Просто обсудили некоторые скучные подробности, снабжение и разные мелочи. Прежней Эвы нет, и она никогда не вернется. Бесконечно неловко и так печально перейти от нахального флирта с молодой, полной сил женщиной к встрече с этой пустыней вины перед истерзанной человеческой оболочкой. Если бы я был проворнее, сильнее или умнее, может, сумел бы что-нибудь сделать.

Эва замерла, поймав мой взгляд.

– Мне знакома жалость, – произнесла она. – И я в ней не нуждаюсь.

И ушла, больше ничего не сказав, оставив меня наедине с ветром, снегом и самобичеванием. Я жалел ее или сожалел о собственной слабости? Я стоял и думал, пока не онемело лицо, а тело не задрожало от холода. Вернувшись в таверну, я уже понимал, что согласен с Эвой, и случись такое со мной, тоже не принял бы никакой жалости. Пришло время гнева.

Опустившись за стол, где собралась моя котерия, я сбросил насквозь вымокший плащ и громогласно потребовал эля.

– Ну, дворняжки паршивые, потолкуем о наших военных делах. Как мы собираемся перебить языческую нечисть и свалить домой? Чем более жесток способ, тем лучше – я не так щепетилен, как те ханжи-стражи.

В следующие пару часов Диодор и Нарин заложили благодатную почву для отвратных, но эффективных идей. Я ухмыльнулся, глядя на Жовиана – мы мудро поступили, наняв убийцу и поджигателя. Я как раз тот бессердечный ублюдок, кто сумеет в полной мере использовать их мрачные таланты.

– Просто скажите, что вам нужно для подготовки, – заключил я. – И пускай эти твари сгорят.