Надо мной возвышался еще один демон-равак, только вдвое крупнее тех, каких я до сих пор видел или о каких слышал – высотой почти с замшелые стены Сетариса! Бронированные змеиные кольца и зазубренный хвост больше подходили чудовищной осадной машине, чем живой твари. Черная корона над глядевшими на меня сверху вниз сверкающими золотыми глазами была лесом шипов, меж которыми мерцали лиловые вспышки нереальной энергии. Длинная рука с шестью когтями держала смертоносный черный клинок, такой же, как мой, связанный с духом и теперь уничтоженный, только выросший до гигантских размеров.

Я был в полной заднице. Я едва не надорвался, пытаясь освободиться от сковавшего руки и ноги талого льда. Бесполезно, и я быстро сдался. Оставалось только пинать равака сознанием, паника подталкивала меня к попытке убить его, если получится, или хоть оглушить, чтобы как-то освободиться.

Моя магия врезалась в него. Демон принял меня и даже радушно встретил.

«Что ты вытворяешь, гнусный мелкий кретин?» – спросил он шипящим голосом, шедшим не из огромной пасти с клыками, похожими на мечи, а из глубины моего сознания. От потрясения я прекратил нападать на него… на себя!

Слишком хорошо мне знаком этот голос, этот пренебрежительный тон. Поврежденную правую руку жгло стремление воссоединиться с источником.

– Расчленитель? – растерянно произнес я.

Чудовище, заключенное внутри моего клинка, пока его не расколол Натэр.

Огромный клинок глубоко вонзился в землю передо мной, рядом с ним свернулись чудовищные бронированные кольца – монстр уселся, опустив увенчанную короной голову до моего уровня. Взгляд золотых глаз скользнул по черной железной чешуе. Высунулись несколько длинных раздвоенных языков, чтобы попробовать на вкус мое голое тело.

– У тебя вместо настоящей плоти – тело, созданное магией. Отвратительно и разочаровывает, – сказал он, но не на родном языке и не на старом эшаррском, а на современном сетарийском, с гортанным акцентом Доков – совсем как у меня. И неудивительно, ведь у меня он и научился этому языку. Демон рассмеялся – шипящая пародия на человеческое веселье.

– Ты даже мельче, чем мне казалось, когда я был заключен в своей тесной тюрьме. Разве я не говорил, что грядет большая война?

Морщась, я наконец-то освободил руки и занялся ногами.

– Эти хреновы духи с погаными скаррабусами! Тут, похоже, каждая сволочь хочет завладеть куском от меня.

И все же рядом с огромным чудовищем мой ужас живо угас, сменившись демонической яростью и жаждой крови. Мне следовало бы бояться демона, но он был частью меня, я связан с ним порчей, поглощающей мою руку, что само по себе достаточно неприятно. Якшание с демонами и кровавое колдовство омерзительны… но не для меня. Я и прежде был не таким, как все, но тогда думал, что именно так себя видят все злодеи и психи. И я никогда не верил себе.

– Ей тебя не забрать, ты моя плоть и кровь, – сказал он, повторяя слова и чувства нашего договора, заключенного, когда я, жалкий щенок, оказался в страшных глубинах Костницы под Сетарисом. – Мне и самому нужна пища.

Я стряхнул последние остатки льда и встал.

– Мне так греет душу твоя поддержка, старый мерзавец. Ты прикончил этого духа?

– Мерзлый дух продолжает кружить в этом мире и опять вернется, собрав больше сил. – Слова демона сочились презрением ко всему эфемерному, чего не пожрать. – Он покажет себя опасным противником, особенно для твоей магии, но ты должен сражаться. Невозможно сбежать от того, что внутри.

Я сглотнул и опустил взгляд на грудь, где на коже был выжжен холодом грубый отпечаток руки. Эта сука Ангарад воткнула в мою плоть кристалл Королевы.

Ничего удивительного, что она отыскала мой разум, мечущийся между мирами.

Неожиданно меня озарило.

– Я попал сюда вместо царства Королевы зимы потому, что уже заключил договор с тобой? Это из-за тебя ритуал оба раза прошел неудачно?

– Да, – сказал Расчленитель. – Это царство принадлежит равакам. А раваки принадлежали мне еще до того, как скаррабусы пришли нас порабощать.

Я смотрел ему в глаза, не в силах осознать безмерную древность этого существа.

– Значит, все раваки твои?

– Все раваки – порождение моей плоти. Мы не разделены как нелепые недолговечные люди и унылые огаримы. Но когда-то было много раваков, не принадлежавших мне. Я всех их сожрал.

Я смотрел на равака, ощущая его бездонный голод и жажду кровопролития. Он жил, чтобы драться и есть, и в конце концов поглотил в этом мире всех, кто был способен ему противостоять.

– А потом пришли скаррабусы.

В нем зажегся гнев.

– Они сражались не для того, чтобы проявить свою ярость и силу. Скаррабусы – это болезнь. Когда я обнаружил, как много в моем потомстве зараженных и обращенных против меня, даже я не мог с этим справиться. Мое тело похоронили, а дух заключили в оружие. Превратили в раба – меня! – и использовали для заражения огаримов.

Рука зачесалась, ощущая клинок, в котором тысячелетиями был заточен этот демон. В дни Черной осени меня очень поддерживали его гнев и голод, помогали справиться со страхом и неудачами. Я поднял вверх правую руку – бесполезный черный кусок железа.

– Кстати, о болезни – что за хрень ты со мной творишь?

Глаза демона затянулись мембранами, а потом опять лениво открылись. «А глаза-то довольно красивые», – подумал я, впервые не обгаживаясь от страха рядом с раваком. Я тряхнул головой, осознав его неестественное воздействие на меня.

– Ничего я с тобой не делаю, – сказал он. – Это ты сам.

– Да ты что, – огрызнулся я. – Знаешь, людям обычно не свойственно обрастать чешуей из железа. Я эту проклятую штуку даже согнуть не могу. Почини ее.

Зрачки демона расширились, как у охотящейся кошки, голова поднялась, обнажились клыки.

– Если бы ты не был моим питомцем, я сожрал бы тебя. – Острые контуры его зазубренного клинка смягчились, стали текучими, чернота поползла по руке демона и слилась с его плотью.

– Я не твой инструмент, безмозглая лысая обезьяна. Я не заражение.

Я сглотнул, ощущая, как в глубине сознания борются гнев и страх. Отступать нельзя. Глупо было бы показывать свою слабость перед беспощадным хищником вроде Расчленителя. Но ведь если эти жесткие черные пластины все-таки его частица, если это живая ткань, а не повреждение духа, значит…

Пальцы на правой руке дрогнули и согнулись.

Демон пренебрежительно шлепнул меня, и я растянулся на земле от удара.

– Немощное мелкое существо. Твоя слабость смешна. Ты позволил всем тем людям умирать прямо в их муравейниках от рук скаррабусов.

Я вскочил на ноги, во мне красным огнем вспыхнул гнев.

Расчленитель издевательски рассмеялся:

– Ты позволил заживо содрать шкуру с твоего жирного друга.

Я совсем потерял рассудок, взревел и набросился на огромного демона, нож в моей руке глубоко вонзился в его бронированную шкуру.

Он чуть сдвинул змеиные кольца, опрокинул меня на задницу легчайшим толчком, а потом навалился всем сокрушительным весом. Здоровенная голова оказалась рядом с моей, нос к носу. Золотые глаза заскользили по лицу демона и внимательно изучили нож в моей руке. Стоп, какой еще нож? Я уставился на зазубренный черный клинок, который сейчас крепко сжимала моя окровавленная рука – свежая, безупречно розовая человеческая плоть.

Разинув рот, я глазел на нее, а потом посмотрел на Расчленителя, нависшего надо мной и совершенно невредимого после того, как был атакован своей частицей.

«Тебя пожирал страх перед самим собой, – сказал голос в глубине моего сознания. – Настоящий равак не знает подобного чувства. Если нам угрожают, мы сражаемся и убиваем. И мы пожираем врага, чтобы стать еще сильнее. Будь же как равак».

Неужели я сам виноват? Это придавало всему иной смысл.

Я так сильно боялся себя самого и так сосредоточился на сопротивлении собственной силе, что осколок Расчленителя, погрузившийся в мою плоть, видел во мне врага и пытался поглотить.

Что я за идиот! Арканум и мой старый наставник Визант много лет назад исказили мой разум и настроили против себя самого, и я до сих пор боролся с последствиями. Так или иначе, я обязан отплатить им за эту боль.

– Слезь с меня, здоровяк, – проворчал я, безуспешно спихивая с себя тушу демона. Он подвинулся, я вылез из-под него и какое-то время рассматривал свою правую руку с гладкой человеческой кожей.

В груди резко вспыхнула боль. Воздух вдруг остыл, и дыхание превращалось в пар. Пошел снег, грязновато-оранжевый в тусклом красном свете чужого мира. Королева зимы вернулась за добычей.

Я пришел сюда за исцелением и за силой, которую собирался использовать против скаррабусов. И я их получил, правда, не совсем так, как хотела моя милая бабуля. Расчленитель прав, я должен сражаться.

– Мне нужно очнуться, – произнес я. – Ты, наверное, понятия не имеешь, как это сделать?

«Нет, конечно», – широко улыбнулся он, насколько возможно для змея-демона.

Я достаточно хорошо знал о том, что способно развеселить Расчленителя, и поэтому завопил, когда его челюсть разверзлась, обнажая ужасающие клыки. Демон заглотил меня целиком. Несколько мгновений сопротивления судорожным костедробительным конвульсиям в темноте, потом жгучая боль.

Я нанес удар снизу вверх и почувствовал, как клинок глубоко прорезает мышцы и кости. Женщина сдавленно просипела, и горячая влага хлынула мне на грудь. Я открыл глаза и увидел, как Ангарад опускается на пол и острые черные зубы Расчленителя рвут ее плоть. Из зияющей раны на ее животе бешено лилась кровь.

Грудь жег холод, зато я был жив и свободен. Я соскользнул с алтаря бабкиной гнилой королевы и встал на подгибающихся ногах. Вернувшись в свое реальное тело, я заново ощутил сотни человеческих болей, от израненной спины до поломанных и как следует не заживших костей.

Старейший из огаримов сидел неподвижно, наблюдая за ходом событий молча и не выражая эмоций, но излучал смятение.

– Я вернулся, дорогая бабушка.

Она злобная, бессердечная тварь, и я поступил так, как учил Расчленитель. Я вступил в бой с тем, чего так боялся, моя сила сокрушала ее неподготовленный к схватке разум. Я шагнул вперед.

– Ты хотела принести меня в жертву своему вонючему духу, мерзкая сука. Так вот, твое предсказание сбылось. За одним исключением – я, оказывается, уже заключил договор кое с кем гораздо могущественнее твоего хилого духа. Снег, холодный ветер и лед? Тьфу на них, зачем они мне, когда весь я – ярость и кровь. Дай-ка я тебе покажу.

Она зажала руками рану на теле, в аметистовых глазах вспыхнула сила – ее Дар противился моему вторжению. Пусть она сильна, но до старших магов ей далеко, а я был омыт кровью богов и чудовищ. Я с ней справлюсь, победа будет за мной. Почему я так долго жил в страхе перед этой жалкой тварью?

– Королева зимы! – завизжала она. – Защити меня!

Из нее вырвался холод и пополз по стенам и полу ко мне.

Я презрительно усмехнулся.

– Ради этого безумного ритуала ты убила тридцать шесть собственных детей, и кто знает, сколько других. Все, конец.

Развернувшись, я вонзил Расчленитель в алтарь. Он вошел целиком, и я выдернул клинок наискось, прорезав в камне глубокую борозду.

– Нет! – вскричала Ангарад, когда древний алтарь раскололся и двумя кусками свалился к моим ногам.

Лед перестал распространяться, только слепо дергались белые щупальца, выстраивая неестественные кристаллы. Дух теперь не мог видеть меня здесь, так глубоко под землей. Моя бабка продолжала истекать кровью. Даже эта страшная рана для нее не смертельна, но хотя бы немного усмирит.

– Да! – рявкнул я в ответ.

Жажда крови выжгла холод, который она вложила мне в сердце. Я намерен был накормить моего огромного друга-демона.

Я отметил, что огарим встал и старается незаметно отступить. Вероятно, почувствовал, что именно я собираюсь сделать, ощутил поток магии, которым я взломал ее мозг. Огарим не хотел иметь с этим ничего общего.

– Будешь драться рядом со мной, когда придет время? – бросил я. – Вы, огаримы, владеете магией достаточно мощной, чтобы изменить ход событий.

Я почуял сожаление. Отвращение. Страх.

– Я не вынесу новой войны. Больше я никогда не убью живое существо.

– Твоя мерзкая пассивность обрекает всех нас, – сказал я. – Удирай, бездействуй и прячься. Лишь на это ваш род сейчас способен? Ты позволил бы ей уничтожить меня, даже пальцем не пошевелив. Ха, и вы еще называете людей сломленными? С точки зрения магии, может, и так, только настоящие сломленные – это вы. Прежние великие защитники Дальних миров – где же вы теперь, когда так нужны? Ты жалок.

Он склонил косматую голову, преисполнившись чувством вины, и сбежал сквозь рябь в каменных стенах.

Огариму пришлось столько вынести, это надломило бы всякого, кто не лишен совести, но я не испытывал к нему жалости. Мое разочарование им было всепоглощающе и огромно, а я не из тех, кто прощает. Я опять обернулся к бабке, все еще сопротивлявшейся моей ментальной силе, и заставил ее раскрыть передо мной разум. Я с серьезным видом кивнул украшающим стены черепам своих мертвых родичей, а потом взял нож и приступил к делу.

Я покинул святилище и прошел через Зал предков, где друиды, все еще пребывавшие в медитации, поднимали на меня взгляды и тряслись при виде кровавых следов, которые я оставлял. Они простояли на коленях с ночи и до этого утреннего часа и теперь вставали на нетвердых ногах.

– Ловите, – проходя мимо, произнес я и швырнул им свертки из обрывков шкуры белого волка. Это моя война, у меня снова есть Расчленитель и одна нормально работающая рука, и больше я не боюсь того, кем был и кем становлюсь. Если только монстр способен спасти тех, кто мне дорог, значит, я и стану тем монстром.

Как ни странно, ошибка огаримов заключалась в том, что они слишком человечны. Будь они людьми, я уверен, что скаррабусы были бы стерты с лица земли вместе со всем остальным, что окажется на пути. Люди созданы для войны, но жуки с нами малость перестарались, и у них нет ни малейшей надежды взять нас под контроль.

Позади послышались крики, и я улыбнулся. Сомневаюсь, что друиды оценили мои дары – бабкины руки и ноги. Но, говорят, им нравятся подношения, и я их сделал. А глаза-кристаллы позвякивали у меня в кармане, пустячок на память о бабушке.

– Лучше натравите ваших духов на вражеского вождя, – крикнул я. – А не то я вернусь за вами.

Она жаждала принести свою кровь и плоть в жертву великому духу, которому поклонялась, чтобы он мог быть с ней рядом в мире людей. Моя мать была лишь инструментом для злобной твари, и я очень рад, что ей хватило ума убежать от такой судьбы. А меня бабка возжелала сделать пленником в моем собственном теле – если там, конечно, еще осталось бы хоть что-нибудь от меня. Я лишь отплатил ей той же монетой. У нее теперь нет ни рук, ни ног, ни глаз, она заперта в гнилой тьме своего сознания.

Может быть, когда-нибудь я вернусь и положу конец ее мукам, но, сказать по правде, это вряд ли.