Если вы думаете, что на галеоне «Валенсия» мы добрались до Голландии без приключений, у вас добрая душа. Но я должен вас разочаровать. Во-первых, приключений в этом плавании нам досталось ещё столько, что можно было открывать торговлю излишками, а во-вторых, до Голландии мы не добрались. Но обо всём по порядку.

В портовых тавернах мне не раз приходилось наблюдать, как старые моряки рассказывали о своих странствиях, а в ответ слышали от местных бахвалов: «Ну и что?» Что, мол, особенного – подумаешь, буря. Никто же не утонул. Те, кто болтает такое, видели бурю только на рисунках, которые продаются в лавках портовых городов. А что такое настоящая буря, им невдомёк. Они не проживали её минута за минутой, день за днём, понимая, что ни спрятаться, ни уйти… Узнать вкус моря – это не просто на него посмотреть. Для этого надо пожить на корабле, испытать всё самому, прочувствовать каждое мгновение морской жизни на собственной шкуре.

Вскоре после неожиданной встречи и прощания со «Святым Христофором» мы угодили в адский шторм. Такой, что, думали, не выкарабкаемся. Небо налилось свинцом, а когда засвистел ветер, моё сердце привычно сжалось от напряжения, в котором было поровну страха и восторга. Кто видел, как оживает и начинает бушевать зелёная морская бездна, кому доводилось схватиться с ней не на жизнь, а на смерть и выжить, тот меня поймёт.

Шторм продолжался восемь дней. Вот вспомните получше, что вы делали последнюю неделю, и вместо этого вообразите, что всё это время находились на корабле, который непрерывно качало так, что трудно удержаться на ногах. Представьте, что уже целую неделю и во сне, и наяву вы слышите только вой ветра, свист в снастях, рёв волн и надрывный скрип корабля. Вам до тошноты надоело одичавшее море, вас давно мутит оттого, что всё вокруг пляшет и крутится, – но морю нет никакого дела до ваших ощущений, желаний и страхов… «Валенсия» металась и вставала на дыбы, как лошадь, которая задумала сбросить седока. Горизонт почти не был виден, потому что море вздыбилось и вскипело. Наш корабль каким-то чудом держался на его поверхности – крохотная щепка на огромных волнах… Кромешные ночи и дни сумасшедшей качки, непрерывная работа, запредельная усталость – и времени, чтобы отдохнуть, нет, бурю ведь не попросишь ненадолго успокоиться, чтобы ты мог пообедать и вздремнуть. Мы, матросы со «Святого Христофора», во время этого шторма работали вместе с испанцами и точно так же выбивались из сил. Оглушительный ветер хлестал нас водяной пылью и струями дождя, а мокрые, жёсткие снасти сдирали с ладоней кожу.

На четвёртый день шторма на галеоне лопнули ванты[30] и сломалась фор-стеньга[31]. Она стала падать и застряла на полдороге, зацепившись за марсель[32], – к тому же уцелевшие тросы ещё держали её, фор-брам-стеньгу[33] и верхние реи… «Валенсия» начала крениться, всё сильнее и сильнее – а высокие волны шли одна за другой! Мы кинулись рубить снасти. Слава Пречистой Деве, что корабль не перевернулся… Воду из трюма откачивали не переставая, работали все помпы, но она всё равно прибывала. Мы, сменяя друг друга, качали до ломоты в руках, а плотник с помощником тем временем латали щели обшивки. Целую неделю мы не видели горячей пищи, обходились сухарями и ромом.

Через несколько дней непрерывной болтанки многие матросы заболели. Укачало даже тех, кто давно привык к качке. Хотелось бы похвастаться, что мне всё было нипочём, но врать не стану – день на пятый и меня замутило. Франческо тоже осунулся и позеленел, но работал как заведённый, ворча себе под нос:

– Che stupido! Ничего лучше не придумал, чем пойти в море! Вот работёнка! Нет уж, с меня хватит! Basta! Если я живым доберусь до берега, брошу к чертям эту службу! Che vitaccia![34]

Бросить эту службу к чертям – может, и хорошая идея, только приходит она всегда не вовремя. Обычно в сотнях миль от берега во время шторма…

Штормило уже шесть дней. Наступила очередная ночь. Бедная «Валенсия» всё громче скрипела, стонала и вскрикивала почти человеческим голосом при каждом усилии. За рваными облаками иногда показывалась луна, и её отражение тускло блестело на склонах огромных волн сквозь завесу водяной пыли. Мы были насквозь мокрые, руки леденели от воды и ветра. Впрочем, так меньше болели ободранные ладони… Когда луна скрывалась, вода казалась непроницаемо чёрной, особенно вблизи. Меня мотало, глаза сами закрывались, сон смешивался с явью под пронзительный вой ветра и рёв океана. Океан притягивал к себе, он словно ожил; казалось, если посмотришь на него подольше, то встретишь ответный гневный взгляд. Не думаю, что кто-нибудь выдержал бы этот взгляд… Наконец мои силы иссякли. Едва оказавшись в кубрике, я упал и отрубился, но и сквозь сон слышал «Dios Santo!»[35] и «Vamos, muchachos!»…[36] Очнулся часа через три, когда всех вызвали наверх.

Весь следующий день опять было мрачно из-за быстрых, низких, тёмных облаков. Все выбились из сил, даже Роберто. Меня взяла злость. Как же надоело постоянно доходить до предела, как надоело заглядывать в глаза гибели, напрягать волю, чтобы сохранить присутствие духа, когда в глазах темнеет и ноги подгибаются… Я смотрел на море, которое ни на мгновение не прекращало свой дьявольский танец, и думал, что оно неизмеримо сильнее нас. Если нам суждено пережить этот шторм, к его концу мы станем похожи на собственные тени, и сколько ещё дней будем приходить в себя и чинить корабль – а море останется таким же. Наступит ясный день, и оно станет нежиться под солнцем как ни в чём не бывало. Я вот так не умею, я подолгу не могу забыть о том, что было трудно пережить… И какая нелёгкая понесла нас состязаться с морем? Даже если мы выплывем, выживем, всё равно оно уже победило нас…

Я посмотрел на Роберто. Он вытер лицо, наклонился ко мне и сказал, перекрикивая ветер:

– Чёрт знает что такое!

– О чём ты? – прокричал я в ответ.

– Надо спешить! Плохо, что шторм затянулся! Хотя, может, ещё успеем…

Я не стал спрашивать, куда и зачем. Всё равно, что там ещё будет – и от того, что есть, тошно. Как переживала наша соседка, тётушка София, когда узнала, что мы с Франческо собираемся стать матросами. Уговаривала мою мать не отпускать меня, со слезами упрашивала нас не ходить в море… А мать почти не пыталась меня удержать. Да, чем больше я мыкаюсь по свету, тем яснее понимаю, что домой, в Виареджо, мне возврата нет. Если я вернусь, то братья, сёстры и соседи будут рады, а вот мать, боюсь, не слишком обрадуется. Я чувствую это даже сейчас. Когда вспоминаю дом, мне всё чаще кажется, что мать на меня в обиде из-за того, что я уже столько времени в море, а денег домой ещё ни разу не прислал. И дело тут даже не в деньгах, а в том, что я совсем не похож на моего погибшего брата Фабиано. Фабиано был из тех, в кого влюблялись почти все девушки. Весёлый, ладный, всеобщий любимец. Казалось, всё давалось ему играючи. И танцевал он лучше всех, и песни пел так, что заслушаешься… А я совсем другой, красивые слова говорить не мастер… Я отчётливо помню день, когда Фабиано погиб. У меня ещё накануне было нехорошо на душе, и я просил Фабиано быть поосторожнее, но он не послушал – он вообще не воспринимал меня всерьёз. Взъерошил мне волосы и рассмеялся… О его гибели матери сообщил я. Так уж получилось. Теперь вот думаю, лучше бы это сделал кто-то другой. Она словно обиделась на меня за это. Пусть так, тут уже ничего не поделаешь… Только, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что меня уносит в море всё дальше и дальше от родного берега. Кто знает, куда занесёт в конце концов… Таким, как я, обычно не везёт. Мне всегда давалась легко и радостно любая работа, а вот сама жизнь – не очень-то легко. Давно ли я подался в матросы, – а уже успел наскрести на свою голову неприятностей, одна история с Луиджи чего стоит. Хотя, с другой стороны, мне грех жаловаться: я жив…

Мы штормовали ещё сутки. Только к концу восьмого дня ветер наконец поутих и волны стали меньше. Кок сразу принялся варить горячую еду. Работы теперь было невпроворот – «Валенсию» за эти восемь дней здорово потрепало.

Что мне нравится в испанцах – они не ноют. На всём протяжении непогоды никто не охал и не жаловался, хотя некоторые под конец валялись без чувств. Как только волнение ослабело, все встали на благодарственный молебен.

После шторма море успокаивается – и корабль тоже. Корабль – он ведь живой, все моряки это знают. Но после того шторма я не почувствовал спокойствия, обычно исходящего от корабля. «Валенсия» словно ждала чего-то. Я поглядывал на Роберто – он тоже это ощущал, но ничего не говорил, а я не спрашивал – что толку болтать попусту? Чему быть, того не миновать.

Мы убедились в этом погожим осенним утром. До Плимута, по расчётам шкипера, оставалось меньше недели, если погода не испортится. Как я уже рассказывал, «Валенсия» была испанским капером. Если пираты грабят всех подряд, то каперы имеют официальную бумагу, каперское свидетельство, которое разрешает им захватывать суда противника, а также суда союзников противника, если те, к примеру, везут контрабандный груз. Это по правилам. А на деле, сами понимаете, всё выглядит далеко не так гладко. Войны между европейскими державами не прекращаются, и мало кто способен толково объяснить, чем захват чужого судна в целях военной необходимости отличается от обычного грабежа.

Так вот, в то погожее осеннее утро мы уже предвкушали скорую встречу с берегом, когда увидели, что нас нагоняют два английских корабля. Я удивился: Англия в то время не воевала с Испанией, и «Валенсия» не делала ровным счётом ничего плохого. А вот испанцы совсем не удивились. Они узнали один из кораблей, он назывался «Royal glory», «Королевская слава». Я давно не видел на нашей палубе такого оживления. На «Валенсии» немедленно прибавили парусов, и мы помчались вперёд, рискуя, что не выдержат стеньги, – ветер был свежий. Фор-стеньгу, сломанную штормом, мы заблаговременно заменили, но всё равно «Валенсии» требовался хороший ремонт. Было ясно, что, если стеньгу снова сломает, нам несдобровать. Но если нас нагонят, похоже, тем более.

Я мало что понял из отрывочных реплик, которыми обменивались испанцы. Понял только одно: у англичан, которые за нами гонятся, с «Валенсией» какие-то серьёзные счёты. Ну, раз так, дело плохо. Я слышал, что английские военные моряки одни из лучших. Да что тут объяснять – каждый знает, что у них могущественный флот и на кораблях строжайшая дисциплина. Матросов-англичан зовут тиграми – нет, не за храбрость, а за то, что у их командиров в большом ходу девятихвостая кошка, и спины матросов полосатые от рубцов. У английских моряков отличная выучка, они из кожи вон лезут, чтобы лишний раз не попасть под эту самую кошку или не схлопотать наказание похуже – уж в чём, в чём, а в наказаниях англичане знают толк. Так что я могу понять испанцев, которым не хочется проверять на себе справедливость английских законов. Мне вот тоже что-то не хочется.

– Ну, что скажешь на этот раз, Роберто? – тихо спросил Руджеро. – Спасёмся? Или крышка?

– Кому что, – отозвался Роберто, глядя на англичан, неотступно следовавших в кильватере[37]. – А про тебя я уже говорил.

– Значит, будет жарко, – подытожил Руджеро.

Мы шли на хорошей скорости, но у англичан тоже были отличные корабли. Большой трёхпалубный линкор «Королевская слава» выглядел как образцовое военное судно, а второй был небольшой юркий фрегат, судя по всему, с прекрасной мореходностью. Они нас медленно, но верно нагоняли.

К вечеру приблизились почти на расстояние пушечного выстрела – и немедленно дали одиночные выстрелы, приказав сдаваться. Мы, бывшие матросы «купца», растерянно переглянулись. Будь наша воля – мы бы сдались и попробовали договориться. Но испанцы такой вариант даже не рассматривали, для них существовало только два пути: убегать или драться. А драться в понимании испанцев означало драться до последнего ядра, до последней пули, до последней капли крови. Мы не испанцы, но нам, похоже, тоже придётся… Странная вещь: от этих мыслей страха во мне не было. Только при каждом взгляде на паруса англичан внутри нарастало напряжение, словно что-то натягивалось всё туже и туже, до предела, как снасти при свежем ветре. Что ж, посмотрим, кто выдержит, а кто сломается…

Солнце, в отличие от нас, никуда не спешило и лениво спускалось к горизонту. Был момент, когда мы поверили, что сумеем оторваться от преследователей, но не повезло – ветер стал заходить. Чтобы следовать прежним курсом, необходимо было лечь на другой галс. Англичане этим воспользовались, сократили расстояние и опять дали предупредительный выстрел.

Английский фрегат стал подбираться к нам с подветренной стороны, а мощный линкор «Королевская слава» – с наветра. Он ещё немного приблизился и неожиданно выстрелил по нас из носовых орудий. «Валенсия» вздрогнула: одно из ядер врезалось в корму, едва не повредив руль. Второе, к счастью, не долетело, упало в воду. Капитан выругался и приказал ответить. В англичанина тотчас полетели наши ядра, и одно из них угодило прямиком в носовую фигуру «Королевской славы» – их лев, или кто у них там, остался без головы. Тем временем всю команду «Валенсии» вооружили. Нам с Франческо тоже дали пистолеты и кинжалы.

Я обречённо понял, что теперь мы от битвы точно не отвертимся. А если дойдёт до рукопашной, что будем делать? Мы с Франческо пистолетов в руках раньше не держали, да и с кинжалами от нас толку не больше… Мы в тоске раздумывали об этом, когда Роберто отвёл нас в сторону и показал, как обращаться с пистолетами. За пять минут многому не научишься, но это лучше, чем ничего. Ладно, поглядим…

Английские корабли нагнали нас и теперь стремились расположиться так, чтобы наша «Валенсия» оказалась между ними, и они смогли палить по ней с двух сторон. Милое дело, ничего не скажешь. Этот манёвр был очевиден, и всё, что мы могли, – по мере сил ему воспрепятствовать. Тут на фрегате грохнули пушки, и я, сам не понимая почему, бросился ничком на палубу, увлекая за собой Франческо. Секунду спустя прямо над нашими спинами со свистящим рёвом пролетело ядро. Началась полная неразбериха. Совсем рядом вздыбился фальшборт, раздался треск, палуба покрылась дымом. На английском фрегате – он назывался «Lionheart», «Храбрец», – к нашему несчастью, оказался хороший канонир. Первый же залп с «Храбреца» повредил наши борта и такелаж. Нескольких испанцев ранило.

Тут раздался приказ «Огонь!», оглушительный грохот пушек, и «Валенсия» вздрогнула – это мы дали по фрегату ответный залп с правого борта. У меня зашумело в голове и заложило уши. Я видел, как людей с палубы английского фрегата срезало ядрами, как пробило наполненный ветром тугой парус, а потом грот-мачта подломилась у самого основания и стала падать. Паруса, только что живые и крепкие, бессильно обмякли, и огромный грот накрыл палубу, как саван. Впрочем, этот саван не помешал англичанам и дальше нас обстреливать.

А «Королевская слава» как будто выжидала – то ли примеривалась, чтобы встать поудобнее, то ли не хотела стрелять попусту, собиралась сразу пойти на абордаж. Я невесело подумал, что это добром не кончится: один противник – ещё куда ни шло, но два, с двух сторон… Если продолжать бой, то мы проявим чудеса храбрости, а потом вместе с англичанами отправимся кормить рыб. Когда дым рассеялся, я увидел, что испанцы разозлились, глаза у них заблестели. Им явно не терпелось схлестнуться с англичанами врукопашную.

Тем временем «Королевская слава» начала сближаться с нами, намереваясь пойти на абордаж. Раздалась команда, и «Валенсия» дала по «Королевской славе» мощный залп с левого борта. Судя по воплям раненых и ругательствам, которые донеслись до нас сквозь удушливый пороховой дым, наши пушкари не промахнулись. Чтобы отвязаться от фрегата, который нас обстреливал и отвлекал, по нему выпустили несколько раскалённых ядер – испанцы позаботились приготовить их заранее. Ядра достигли своей цели: фрегат загорелся. Теперь его команде стало не до нас. Наш плотник, пользуясь минутой передышки, торопливо заделывал повреждения.

Странная вещь: вот мы, матросы со «Святого Христофора», не испанцы и ничего не имеем против англичан. Но скажу честно: нас тоже охватил азарт, и нам тоже отчаянно хотелось победить. Почему? А кто его знает. И дело тут не только в спасении жизни. Позже, после других сражений, я понял, что сражаются не за что-то. Война – это отдельная история, это работа. Есть ты, есть неприятель, и даже не важно, кто он. Война – это горячая, нетерпеливая готовность убивать. Ты поудобнее берёшься за кинжал, сжимаешь рукоять пистолета, готовясь выпустить из него пулю, и в этот момент для тебя больше ничего не существует…

Нас накрыл жестокий залп с «Королевской славы». Палуба окуталась дымом, отовсюду полетели обломки рангоута и клочки парусов. От дыма защипало в горле, я закашлялся. Этот залп оказался пострашнее предыдущих. Развороченная палуба «Валенсии» наполнилась криками и стала похожа на ад. Я плохо понимал, что происходит, видел только Франческо, с которым мы всё время держались рядом. Франческо сильно расцарапался об упавший рядом кусок рея, из его окровавленного предплечья торчали крупные щепки, но это была сущая ерунда. Грохот, треск падающего рангоута, ругательства, крики, стоны – всё смешалось в едком сером дыму. Я был почти уверен, что следующий залп окажется для нас последним.

Пушки ненадолго замолчали, но ничего не было видно, и я не знал, чего ждать – то ли очередной огненной вспышки, грохота пушек и свиста тяжёлых ядер, то ли звука, с которым абордажные крючья врезаются в дерево. Что случилось, почему мы не стреляем? Долго мучиться неизвестностью не пришлось: мы дали залп, и нас накрыл залп англичан, прозвучавший одновременно с нашим. Мы опять оглохли от пушек. Похоже, англичане решили перебить на нашем корабле всех… Мы с Франческо прижались к палубе. Я мимоходом подумал: «А вдруг какое-нибудь ядро сейчас попадёт в нас?» – и тут же одёрнул себя – нельзя об этом думать. Интересно, где Роберто, где остальные? Совсем рядом раздался короткий вопль, я почувствовал, что моя правая рука вся мокрая. Поднял её – она была в крови. В нашу сторону по палубе тёк ручей крови. Когда порыв ветра рассеял дым, мы увидели, что Филиппо лежит навзничь, раскинув руки. Точнее, руку – правая была на месте, а там, где должна быть левая, осталась только пустота и кровавое месиво. Я выхватил взглядом кость, как-то странно, боком торчавшую из огромной раны, и уставился на неё, как кролик на удава, не в силах отвести взгляд. Франческо тронул меня за руку и кивнул на левый борт. В него один за другим вонзались абордажные крючья.

– А ну-ка, быстро назад! – сказал Роберто, появившись невесть откуда, и подтолкнул нас в сторону, к люку. Я только сейчас заметил, что мы совсем рядом с люком.

Мы немного отошли и встали поудобнее. Корабли со скрипом и скрежетом сблизились, и английские солдаты хлынули через борта, а испанцы встретили их выстрелами и руганью. Завязался жестокий бой. Если б не Роберто, мы пропали бы сразу – испанцы, встретившие англичан первыми, почти все погибли на месте.

– Филиппо… – выговорил Франческо, взглянув в его сторону.

– Держите пистолеты наготове, – отрывисто приказал Роберто. – Не отходите далеко. Смотрите, чтобы вас не ударили сзади.

Тут англичане побежали на нас, и я разрядил свой пистолет. До сих пор не знаю, в которого из них попал. Роберто кинулся в бой. Меня поразила его храбрость – он схватился сразу с тремя. Я увидел, что английский солдат попытался оглушить его рукояткой пистолета, и, недолго думая, взял свой пистолет за ствол и со всей силы ударил англичанина по голове. Он непонимающе посмотрел на меня и упал. Тут я услышал какой-то странный звук сбоку, повернулся и ткнул перед собой кинжалом. До сих пор помню ощущение, как оружие, которое я держу в руке, входит в живое тело. Рыжий англичанин повалился на палубу. Закричал Франческо, я кинулся к нему… Я зря боялся – он был цел и кричал от ярости.

Как мне было страшно во время битвы, я понял только после, когда смотрел на убитых и раненых, лежавших на залитой кровью палубе среди развороченного рангоута и снастей. Это было ужасное зрелище, но я вдруг осознал, что вот теперь страха уже нет, есть только горечь и пустота. А остальные чувства словно онемели, как обожжённые или отбитые.

Бой оказался недолгим. Но я до сих пор не понимаю, как мы выжили в нём. Мы ведь совершенно не умели драться. Нам очень повезло – или судьба просто берегла нас для другой смерти…

Мы выжили, но бой проиграли. Англичане завладели «Валенсией». Примерно половина испанцев погибла. Остальных разоружили и посадили в трюм, ну и нас вместе с ними. «Валенсию» повели в Портсмут как приз.

Иногда, захватив корабль, используют для управления им команду, проигравшую сражение, просто ставят над ней капитана и офицеров победителя. Но англичане не доверяли испанцам, к тому же у них и без нас хватало людей – к нашему удивлению, часть экипажа сгоревшего «Храбреца» уцелела: они не стали тушить свой фрегат, а спустили шлюпки, подплыли к нам и забрались на «Валенсию» с кормы. Испанцы дрались как львы, но англичан было гораздо больше по численности, так что нам не удалось бы победить в любом случае. Из наших, со «Святого Христофора», погиб только Филиппо. Яна ранило в руку, но не опасно.

Я долго не мог забыть тот день. Да что говорить – я и сейчас помню тот день, словно это было вчера. День, когда я впервые убил человека. А может, двоих, троих… не знаю. Я почти не помню их лиц. В месиве боя всё соединилось и перепуталось.

Наступил вечер. Мы сидели в трюме и гадали, что за погода наверху. Наверно, такая же, что была все эти дни, – густая осенняя тьма, небо почти без звёзд… Монотонно поскрипывали переборки. Наступившая тишина не успокаивала, а ещё ярче вызывала в памяти звуки боя, лица живых и убитых. Поражение испанцев не касалось нас напрямую, но нам тоже было горько от унижения. Насколько я понял, «Валенсия» какое-то время назад напала на английский корабль, перевозивший ценный груз, и ограбила его. Англичане долго её разыскивали и вот теперь наконец разыскали. Так что уцелевшую часть экипажа «Валенсии» на английском берегу ждала тюрьма и суд.

– Интересно, а нас отпустят? – шёпотом спросил Ян. – Мы же ни при чём!

– Это будет зависеть от испанцев, – вздохнул Ханс. – Если испанцы скажут англичанам, что мы не из их команды, то должны отпустить.

– А если нет?

– Ой, не каркай раньше времени, – проворчал Руджеро. – Благодари Бога, что жив. Давайте лучше помолимся за Филиппо, упокой Господи его душу.

Я вспомнил Филиппо, и внутри защемило. Но у меня не было ни слёз, ни слов, ни даже толковых мыслей. Так, какие-то обрывки.

В ту ночь мы спали как убитые – а убитые смотрели на нас сверху. Казалось, что они не ушли, что они где-то здесь, поблизости. Запах порохового дыма насквозь пропитал мою одежду, волосы, кожу.