Когда первый испуг прошёл, всех взяла злость и досада. Франческо так вообще ругался не замолкая:

– Bastards! Figli di puttana! Traditori![24] Вот ведь предатели! Ушли и бросили нас, заняли наши места и плывут себе сейчас! Мы вот почему-то не стали предателями! А они перетрусили, шкуру свою решили спасти! И на нас им наплевать! Никто даже не посмотрел на нас, как будто нас нет!!!

Я молча вычерпывал воду из шлюпки. Он напустился на меня:

– Серджо, ну что ты делаешь? О чём ты вообще думаешь, откуда у тебя руки растут?! Дай сюда! – Он отобрал у меня черпак и с остервенением начал выплёскивать воду за борт.

Мы с Франческо дружили с малых лет. Он всегда был такой. Если ему не везёт или он чего-то боится, то всегда орёт и машет руками, пока не выдохнется. В это время ему лучше не попадаться. Вот и сейчас он гремел черпаком о дно и ворчал:

– Vigliacchi![25] Сволочи! Ушли и нас оставили, – а мы теперь тут погибай!!!

– Ты прямо сейчас погибать собрался или подождёшь? – наконец спросил Руджеро.

– И тебе ещё руку прострелили!!! Этот проклятый француз вообще чуть тебя не убил! Stronzo!!![26]

Пиратам досталось от Франческо на орехи, и всем вместе, и каждому в отдельности. Хотя я его понимаю – в моей голове тоже вертелись разные пожелания в их адрес. Если хотя бы половина сбудется, я им не завидую. Но пока что им можно было завидовать, а вот нам – не очень: туман не редел, наоборот, ещё больше сгустился. Мы без конца кричали в него и ждали ответа, потом кричали снова… Обнадёживала мысль, что до заката ещё далеко, стало быть, у нас ещё много времени и, значит, много шансов на спасение. О том, чтобы провести ночь в этой шлюпке, думать не хотелось, хотя мы прекрасно понимали, что спасение – дело не быстрое, особенно в таком тумане. Мы-то ничего, потерпим, только Руджеро было жалко – с такой раной надо бегом бежать к врачу…

Не знаю, как вы, а я больше всего на свете ненавижу ждать, особенно непонятно чего. А тут ждать, похоже, надо было ещё чёрт знает сколько – на всю оставшуюся жизнь хватит… Настроение у меня из-за этого было преотвратное. Когда тебе заняться нечем, всякая чушь в голову лезет. Спасёмся мы или не спасёмся, что будет, если придётся сидеть тут ещё долго, что будет, если начнётся буря, и тому подобное… Свихнуться можно от таких мыслей. Мне за глаза хватило бы их одних, но тут ещё и Яну на месте не сиделось. Он без конца заглядывал Роберто в глаза и спрашивал:

– Мы спасёмся, ты уверен? Нас подберут? А когда?

Роберто был невозмутим, как обычно.

– Не знаю. Подождём.

Ян на минуту успокаивался, но тут же начинал теребить свою одежду и ёрзать на месте, потом вскакивал с сиденья и вглядывался в туман, как будто стоя в нём было видно лучше, чем сидя. Наконец я не выдержал:

– Слушай, перестань раскачивать шлюпку, в ней и так воды полно!

– Оставь меня в покое! – заорал он в ответ. – Отстань, тебе меня не понять!!!

– Где уж мне, – пробурчал я и понял, что его вопли станут худшим испытанием из всех, если мы ещё долго тут пробудем.

– И правда, уймись уже, надоело, – тихо сказал ему Ханс.

Ян уселся на место и застыл, временами вздрагивая и поёживаясь.

В середине дня Филиппо раздал каждому по сухарю и по два глотка воды.

– Здесь же ходят корабли, кто-нибудь обязательно нас подберёт! – сказал Франческо, когда у него кончились ругательства. – Не может быть, чтоб не подобрали!

– Угу. Руджеро, как ты? – спросил я.

– Нормально, – сердито отвечал Руджеро, весь потный от боли. – Вы не на меня смотрите, а по сторонам… Не зевайте…

Шло время. День заканчивался, а мимо так и не прошло ни одного корабля. Мы выпили ещё по глотку воды. Начало смеркаться. Выходит, придётся провести в этой шлюпке ночь… Под ногами давно хлюпала вода, наши рубахи пропитались влагой от сырого тумана. Ещё никогда в жизни мне так не хотелось рома.

– На моей родине, в Голландии, весной так красиво цветут тюльпаны. И жаворонки поют в вышине… – мечтательно произнёс Ханс.

Ян заплакал.

– А ну, прекратить! – рассердился Филиппо. – Ты матрос или трусливая крыса?! Подбери сопли!

Ян притих. Я подумал, что, если он опять начнёт, получит от кого-то в глаз.

Вокруг стояла непроницаемая темнота: ни огня, ни звезды, ни звука. Только тихий плеск волн да покачивание шлюпки. Роберто произнёс:

– Кто-нибудь из вас слышал историю про Джованни-скитальца?

Выяснилось, что никто не слышал.

– Тогда расскажу. Джованни родился в семье моряка. Его отец надолго уходил в море. Мальчишкой Джованни ждал его, сидел на пустынном берегу и смотрел на горизонт. Однажды его отец задержался в плавании. Джованни так переживал, так хотел узнать, где он, что подошёл к морю и попросил: «Пожалуйста, открой мне свои тайны, научи понимать твой язык! Я хочу знать, о чём говорят волны!» Море ответило ему: «Я открою тебе всё, о чём ты ни попросишь, кроме моей самой главной тайны. Но без неё мои рассказы принесут тебе только горести и боль». Джованни воскликнул: «Не важно! Я согласен!» Тогда море исполнило его просьбу – Джованни стал понимать, о чём говорят волны. Он сразу спросил у моря про своего отца и узнал, что отец цел и невредим и скоро вернётся домой. Джованни был просто счастлив, что у него появился такой удивительный дар. Он поступил юнгой на корабль, а когда подрос, стал матросом.

Море рассказывало ему о прошлом, о котором уже никто не помнит, о старинных кораблях и забытых кладах, о красоте морских дев и чудесах подводного мира, недоступного людям. Джованни мечтал хотя бы краем глаза увидеть все эти диковины. Он странствовал по свету, бывал в разных местах, и везде рассказы моря были разными. У берегов Испании и Португалии оно говорило о потопленных кораблях, золоте и крови, о жестокости берберских пиратов и страданиях галерников, у мыса Доброй Надежды – о тоске тысяч рабов, которых везли из Африки в Америку, о безжалостном капитане Ван дер Декене и его проклятом корабле, о штормах ревущих широт, о падающих звёздах… На севере песня моря была другой, Джованни слышал в ней и вой холодных ветров, и хлопанье парусов, и бой барабанов, и военные команды. У всех берегов на свете звучали тихие голоса женщин, которые ждали домой своих мужей-моряков. А на океанском просторе, далеко от земли, море говорило о свободе, о высоком небе, о тайнах созвездий…

Но морская служба – дело нелёгкое. Однажды Джованни попал на военный корабль и накануне битвы спросил у моря, чем она закончится. После этого он потерял покой. Он узнал, что битва будет долгой, жестокой и кровавой, но им суждено проиграть, и многие его друзья скоро окажутся на дне морском. Ему отчаянно хотелось изменить ход событий, уберечь своих друзей от гибели, но он не смог ничего сделать – им всё равно нужно было выполнять свой долг, выполнять приказ. Он даже не смог их предупредить – у него язык не повернулся сказать им, что завтра они все погибнут. К тому же он боялся, что это лишит их мужества в битве и в самом деле погубит. Джованни до последнего надеялся, что всё пойдёт по-другому, – но всё случилось именно так, как предсказало ему море.

Он снова и снова спрашивал у моря о будущем, и чем больше узнавал, тем тяжелее становилось у него на душе. Море говорило ему, что военные победы недолговечны, что многих сегодняшних победителей завтра ждёт забвение, позор или смерть. Море поведало Джованни о храбрецах, которым ещё только предстоит стать моряками, рисковать жизнью, терпеть лишения, страдать от жестокости капитанов – и не получить за свой труд никакой награды. Удача улыбнётся единицам, а остальным придётся несладко… Море называло ему имена кораблей, которые ещё не построены, рассказывало, как они выйдут в море, как будут бороться со стихией и друг с другом, покорять океаны ради богатства и власти – и как рано или поздно все утонут или пойдут на слом…

Наконец Джованни перестал заглядывать в далёкое будущее. Теперь он просто пытался всем помочь. Если море говорило ему, что кораблю суждена гибель, он старался предупредить матросов и капитана. Но ему не верили – или не хотели верить. Многие проклинали его, считали, что он притягивает беду. Он хотел спасти людей, но не получал за это ничего, кроме побоев и ненависти.

И тогда Джованни замолчал. Он знал уже очень многое, и это знание тяжким грузом лежало у него на сердце. Он почти перестал прислушиваться к голосу моря. Странствовал по свету из порта в порт, из океана в океан, но нигде не мог найти покоя.

Наконец он пришёл на пустынный берег, опустился на колени и сказал морю: «Прошу тебя, забери у меня дар понимать твой голос. Он мне не по силам». Набежала волна и отхлынула. Джованни вернулся на свой корабль и понял, что стал таким, как все. Больше он не понимал моря, его дар исчез. Он надеялся, что теперь наконец-то станет счастливым.

И тут он вспомнил, что море сказало ему, прежде чем дать способность понимать его язык: «Я открою тебе всё, о чём ты ни попросишь, кроме моей самой главной тайны. А без неё мои рассказы принесут тебе только горести и боль». Теперь Джованни отдал бы что угодно, только бы узнать эту последнюю, главную тайну моря. Он без конца вспоминал, о чём говорили ему волны, но никак не мог разгадать этой тайны. А чем больше проходило времени, тем сильнее он тосковал по бесконечным рассказам моря о загадках глубин, о моряках и кораблях, о том, что было и что будет… Он снова и снова приходил на берег и слушал прибой, а в плаваниях прислушивался к шуму волн – но больше не понимал ничего. Наконец он бросил службу и поселился далеко от моря, чтобы совсем забыть о нём, но так и не смог привыкнуть к земле. Через полгода он вернулся и снова нанялся на корабль.

– И что с ним сталось? – спросил Франческо.

– Однажды в тёмную бурную ночь их корабль разбился о рифы. Море забрало его к себе.

– Интересно, он знал об этом заранее? – спросил я.

– Даже если знал, море всё равно его притягивало. Оно зовёт к себе каждого, кто хоть раз услышал его голос. Но свою тайну не открывает никому.

– Слышь, Роберто, ты у нас тоже вроде этого Джованни, – сказал Руджеро. – Только моё будущее предсказывать не надо. Я и так знаю, что скоро помру… Если кто-нибудь из вас выживет, отправьте весточку домой, в Пезаро. Пускай там молятся за меня.

– Нет, ты не умрёшь, – возразил Роберто. – Твоя смерть ждёт тебя за тропиком Козерога[27].

– Не ближний край, – усмехнулся Руджеро. – Ладно, не буду туда ходить.

– Пока можешь, не ходи, – отозвался Роберто без улыбки.

– Роберто, а как ты думаешь, долго нам ещё здесь сидеть? – опять спросил Ян. – Знаете, братцы, я даже представить боюсь, что будет, если нас не подберут! Даже представить не могу!

– Вот и не представляй, медуза тебе в глотку, – посоветовал Руджеро и прибавил несколько забористых слов.

Роберто молчал, задумчиво глядя во тьму. Я поднял голову и увидел в небе едва заметные светлые точки. Сквозь туман стало видно звёзды – значит, он понемногу рассеивался! Мы возблагодарили Бога.

Следующий день выдался жарким. Туман исчез, и за нас принялось солнце. Не хотелось представлять себе, во что мы превратимся, если придётся провести в этой шлюпке долгое время. В последнее время я столько думал о смерти, что мне уже надоело. Безделье, страх и размышления о том, когда ты умрёшь и отчего, сами по себе доконают кого угодно. Конечно, если мы проведём тут не одну неделю, то начнём и жизнь свою вспоминать по дням, и в грехах каяться. А пока ещё рановато. Хватит одного Яна с его припадками.

Днём мы увидели на горизонте судно. Мы впились в него глазами, а когда оно чуть приблизилось, схватились за вёсла. Гребли к нему, не помня себя от радости, – но Филиппо вдруг приказал остановиться.

Мы были уже достаточно близко, чтобы разглядеть это судно. Ветер расправил над ним чёрный флаг, перекрещённый по диагонали двумя белыми полосами.

– Пираты?! – воскликнул Ян. – Назад, скорее назад!!!

– Нет, не пираты, – покачал головой Роберто. – Похоже, на этом судне какая-то смертельная болезнь. Такой флаг – знак не приближаться.

– Может, чума, – предположил Ханс.

– Или жёлтая лихорадка, – прибавил Руджеро. – Я когда-то плавал на фрегате «Счастливец» – так у нас от неё померло полэкипажа.

Через некоторое время несчастное судно скрылось из виду, и мы опять остались одни посреди океана.

Зной стоял такой, что голова шла кругом. Всех мучила жажда. Я зачерпнул воды и плеснул себе на лицо. Подумалось, что на таком жарком солнце можно приготовить отличную вяленую рыбу… Я тряхнул головой и выпрямился. Какая к чёрту рыба – у нас осталось немного сухарей, и всё. Ловить рыбу нечем – если только никто не додумался прихватить с собой крючок, когда отправлялся в море. Так что толку изводить себя мечтами о вкусной еде… От пота рубаха липла к телу, глазам было больно от солнца и блеска волн. Когда я закрывал глаза, всё словно заволакивало алой пеленой, а когда открывал, небо и вода казались нестерпимо синими.

Руджеро тихо выругался. Я посмотрел на него. Его рана совсем разболелась, он стиснул зубы и тяжело дышал. Ян истово молился. Его глаза нехорошо блестели – очень надеюсь, что он не свихнётся в ближайшее время. Это было бы уже слишком.

– Судно на горизонте, – равнодушно сказал Роберто, вглядываясь в солнечную даль из-под руки. – Но слишком далеко. Не успеем.

Действительно, спешить к нему не было смысла. А может, это была и фата-моргана[28] – утверждать не берусь… Что бы это ни было, вскоре оно скрылось из виду, и океан опять опустел. Хотелось куда-нибудь скрыться от солнца – но на небе не было ни облачка, и ленивая вода вдобавок переливалась ослепительными бликами. Зной стоял такой, что даже говорить не хотелось, все молчали, думая о своём. Даже Ян как-то притих и сидел неподвижно, уронив голову на руки. Вдруг он испуганно посмотрел на нас:

– Ой, братцы, мне что-то плохо… – и свалился без чувств.

Ханс уложил его лицом вверх.

– Перегрелся, должно быть.

Роберто опустил черпак за борт и вылил воду на Яна. Через некоторое время тот пришёл в себя и посмотрел на нас тусклыми глазами.

– Мутит… мутит! Что делать, братцы?! Я же так долго не выдержу… я умру…

Филиппо дал ему пару глотков воды. Ян жадно выпил её и повторил, чуть не плача:

– Что делать?! И зачем я только прыгнул?! Вот идиот… Надо было остаться, плыл бы сейчас и ни о чём не думал… А тут я долго не выдержу, я же пропаду!.. Что делать?!

– Заткнись, – хмуро посоветовал Руджеро.

Ян покосился на его раненую руку и замолчал.

Остаток дня Ян лежал, привалившись к Хансу, тихо стонал и жаловался, что его мутит. А на Руджеро и вовсе больно было смотреть. Ясное небо предвещало на завтра зной. Время тянулось так медленно, что мне казалось, будто мы сидим в этой шлюпке уже недели две, не меньше.

Когда солнце село, над океаном разлилась долгожданная прохлада. Все приободрились, но ненадолго: ночью опять замёрзнем и к рассвету будем стучать зубами от холода… Даже Ян ожил – а я вдруг почувствовал, что глаза слипаются. Привалился к плечу Франческо и немедленно заснул.

– Огни! Судно! Смотрите, судно! Слава Всевышнему! Судно! О, спасибо Тебе, Господи, спасибо!!!

Сначала мне показалось, что это сон. Я открыл глаза и увидел, что Ян подпрыгивает на месте, кричит и протягивает руки к большому кораблю, который приближается к нам из темноты. Он шёл прямо на нас, так что мы схватились за вёсла и быстро отгребли в сторону. Стали кричать изо всех сил, звать на помощь. С палубы раздался ответный крик вахтенного по-испански и команда: «Pairead!» «Ложатся в дрейф!»[29] – перевёл Роберто, и мы поняли, что спасены. Пока на корабле убирали паруса, он успел отойти почти на милю от нас, так что нам пришлось налечь на вёсла.

Нас подобрал испанский каперский галеон «Валенсия». На нём было пятьдесят пушек и пятьсот человек экипажа. Нас накормили и дали выпить рому. Судовой врач осмотрел Руджеро и сказал, что пулю надо вынуть немедленно, иначе Руджеро останется без руки. Так что с отдыхом пока пришлось повременить.

Мы спустились вниз. Руджеро дали ещё рому, велели снять рубаху и лечь на стол, а нас попросили покрепче привязать его, что мы и сделали. Врач, невысокий, худой, невозмутимый испанец в чёрном, приготовил инструменты, сунул Руджеро в зубы палку и начал доставать из его плеча пулю и осколки кости.

Смотреть на операцию оказалось трудней, чем я думал. А показывать это и уходить не хотелось – я же не трус, в конце концов… Бедняга Руджеро терпел, вгрызаясь в палку зубами. Пот градом катился по его лицу, на шее и на висках вздувались жилы. Когда врач засовывал свои инструменты глубоко в рану, Руджеро корчился от боли, но мы привязали его на совесть – он почти не мог пошевелиться, только верёвки врезались в тело. Врач не обращал на это никакого внимания и спокойно продолжал свою работу.

Он возился довольно долго. Руджеро вытерпел всё молча. Только когда испанец насыпал на его рану немного пороха и поджёг, не выдержал и взвыл. Наконец нам разрешили его развязать. Врач стал накладывать на его рану какую-то мазь и повязку – так же быстро, спокойно и невозмутимо, как делал всё остальное. Руджеро клонило в сон – выпитый ром действовал… Я представил, каково служить на большом корабле вроде этого галеона, и невольно поморщился. Во время битвы тут, должно быть, настоящее месиво… Роберто поглядел на моё лицо и негромко заметил:

– Ничего, ко всему можно привыкнуть. И к этому тоже привыкнешь.

– Я?! – больше слов у меня не нашлось.

Он ничего не ответил, только улыбнулся и хлопнул меня по плечу.

«Валенсия» шла в Голландию. Ханс и Ян были на седьмом небе от счастья. Наутро мы ещё раз во всех подробностях рассказали испанцам о нападении пиратов на «Святой Христофор». Когда испанцы узнали, что на нас напали французы, у них сделались такие лица… Я сразу понял, почему все так боятся воевать с испанцами. Хотя в последнее время испанцам самим доставалось от пиратов, те им житья не давали. Но с Францией у Испании давние счёты. А вот имя пиратского капитана испанцев очень удивило. Они знали Мишеля де Граммона, это был известный пират, – но уже несколько лет как считали его погибшим.

Через некоторое время произошло событие, которое запомнилось нам на всю жизнь. Над океаном стояло чудесное розовое утро. Свежий ветер надувал пузатые паруса «Валенсии», а восходящее солнце ещё больше красило её точёный, резной красно-коричневый корпус с высокой кормовой надстройкой. Мы начали понемногу забывать о недавних опасностях, и Руджеро пошёл на поправку. Врач удивлялся, что нет осложнений, и повторял, что Руджеро очень повезло: многих такая рана свела бы в могилу или оставила без руки.

Так вот, в то утро мы увидели впереди, по левому борту, одинокое судно. Когда мы чуть приблизились, я ахнул, узнав наш «Святой Христофор». Только что-то с ним было неладно. Паруса частью были убраны, а частью болтались незакреплёнными и полоскали по ветру. Было непонятно, где «Отвага» и пираты, что случилось.

Роберто немедленно доложил об этом на вахту – он лучше всех из нас говорил по-испански. Вахтенный офицер взял подзорную трубу и долго смотрел на наш пинас, потом произнёс:

– Странно. Там никого нет.

Сперва испанцы заподозрили засаду – бывает, что пираты специально маскируют своё судно под потерпевшее какое-нибудь несчастье. Хотя испанцам, с их большим галеоном, сотнями людей и десятками пушек, было смешно бояться такого маленького пинаса. С «Валенсии» дали одиночный выстрел – но никакого ответа не последовало, на палубе «Святого Христофора» так никто и не появился. Испанцы решили подойти ближе и посмотреть, что с ним стряслось.

Когда мы приблизились к пинасу, увидели, что на рее висит чьё-то тело, а на палубе нет никого. Ни души – ни живых, ни мёртвых.

«Валенсия» легла в дрейф, на воду спустили шлюпку. Офицер предложил нам, матросам со «Святого Христофора», тоже пойти на него вместе с испанцами. Конечно, мы согласились, хотя от одного вида родного судна, опустевшего по непонятной причине, кровь стыла в жилах.

Мы с трепетом поднялись на его палубу. Паруса полоскали и хлопали от порывов ветра. В петле на рее с руками, скрученными за спиной, висел человек, в котором мы узнали одного из наших офицеров. Ни в кормовых каютах, ни в кубрике не было ни души. Судя по всему, команда бросила судно внезапно – все вещи лежали на своих местах. В капитанской каюте даже остался недопитый ром.

Мы спустились в трюм, куда пираты посадили нашего капитана и офицеров, и нас обдало холодом: все пленники были мертвы. Несмотря на то что смерть уже изменила лица, на них читалось выражение нечеловеческого ужаса. Судя по положениям тел, пленники пытались покинуть пинас, но не смогли, потому что были закованы в кандалы и прикованы к прочному кольцу в стене. Капитан лежал ничком, протягивая руки к выходу… Святители небесные, что здесь произошло?! Яна, который едва не остался на пинасе вместе с пиратами, затрясло от страха. Он схватил Роберто за руку:

– Если бы не ты… о Господи… Если бы не ты…

– А ты ещё жалел, что не остался тут, – беззлобно напомнил Руджеро и потрепал Яна по голове.

Тот истово перекрестился.

– Корабль смерти… – выдохнул Франческо.

Мы поднялись на палубу. Испанцам тоже было жутко, хотя они наверняка видели в битвах такое, что нам и в кошмарном сне не приснится. Они посоветовались и решили немедленно привезти сюда священника, чтобы отпеть этих несчастных и похоронить их как полагается.

Мы освободили их от цепей и сняли с рея повешенного офицера, после чего завернули тела в парусину, покрепче обмотали верёвками и привязали к ногам пушечные ядра. Священник отпел их, и мы бросили их за борт. Они исчезли в волнах. Таким образом, из всего экипажа нашего пинаса в живых осталось только семь человек, включая меня.

Сам «Святой Христофор» остался неповреждённым, но один его вид наводил на всех такой ужас, что было решено его сжечь. Кто знает, что за непостижимое проклятие погубило его команду… Так что мы подожгли его и вернулись на «Валенсию». К тому времени, как мы поднялись на борт, пинас уже охватило пламя. Я смотрел, как его паруса чернеют и съёживаются в огне, как трещат и падают реи, как выгорает корпус, и мне отчего-то было горько, словно горел мой собственный дом. Вскоре «Святой Христофор» утонул, а «Валенсия» пошла прежним курсом.

Мы долго гадали, что заставило команду «Святого Христофора» внезапно покинуть судно посреди океана, но так ничего и не придумали. Может, они увидели какое-нибудь морское чудовище? Но кого – или что – нужно увидеть пиратам, чтобы до такой степени перепугаться?! Они же не боятся ни Бога, ни чёрта… А главное, что до такой степени напугало пленников в трюме? Мне никогда не забыть смертельного ужаса, застывшего на их лицах. Что они услышали – или увидели? Отчего умерли? Самым пугающим и непостижимым во всём этом было то, что команда исчезла без следа, а пинас остался цел и невредим…

Я вспомнил историю про Джованни-скитальца, которую рассказывал Роберто Марино, пока мы сидели в шлюпке. Море хранит много тайн, и узнать их может только тот, кто понимает, о чём говорят волны; но самой главной тайны моря не дано знать никому, хотя именно она и влечёт моряков, заставляет их расставаться с надёжной землёй и доверять свою жизнь волнам и ветру…

Вот такой оказалась наша последняя встреча с пинасом «Святой Христофор», на котором мы с Франческо приняли морское крещение. Я собственными глазами видел, как «Святой Христофор» пошёл ко дну, но – уж не знаю, странно это или нет, – в моём сердце, в моей памяти он по-прежнему цел, как в тот день, когда я впервые ступил на его палубу. Иногда мне снится, что я снова плыву на нём и слышу его скрип, ощущаю босыми ногами палубные доски и привычное покачивание, а над головой вижу знакомые очертания парусов – и невольно подбираюсь внутри, готовясь бежать и выполнять команды, когда вспоминаю звук боцманской дудки… Эту память мне хранить до конца своих дней, как до конца своих дней носить на спине длинные рубцы и шрамы – напоминание о девятихвостой кошке в руке нашего боцмана. Подлость и адская боль, бессонные ночи и беспросветные дни, страх и отчаяние – всего этого я тоже не забыл. Когда тебе больно, когда тебя мучает неизвестность или поджидает опасность, ты молишь всех святых, чтобы это поскорей закончилось. Но воспоминания о трудных временах ярче отпечатываются в памяти, чем о мирных и благополучных, ими почему-то больше дорожишь. Странно – невзгоды тех дней сегодня согревают душу.

Моряк всегда тоскует по своему первому кораблю, и я тоскую по «Святому Христофору». Когда я вспоминаю ребят, с которыми жил тогда бок о бок, мне кажется, будто я снова оказался там, рядом с ними, и волны снова плещут за кормой где-то в необъятной Атлантике. Словно и не было долгих лет, минувших с тех пор, не было горестей, которые принесло с собой время… Корабли уходят на дно, умирают моряки – но в памяти они продолжают жить, и от этого щемит сердце.