– «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою», – с выражением сказал Диего, наш фор-марсовый. – Это из Библии. Море сейчас такое же, как в начале Творения. Земля меняется, а море не меняется.
У этого Диего то ли дед, то ли дядя был священником, так что парень неплохо знал Писание. Я задумался – а ведь и правда, море не меняется. Не то что земля. Интересно всё устроено на свете. Должно быть, море всё помнит и хранит такие тайны, каких нам, людям, в жизни не понять…
Франческо яростно царапал ногтями предплечье.
– Что у тебя там? – спросил я.
– Да на берегу укусила какая-то дрянь. Сколько нечисти летает в этих краях, откуда она только берётся?!
– Я с-слышал, что н-насекомые з-забрались в Ноев к-ковчег б-без спросу, – сообщил Хуанито. – Их п-подослал с-сам дьявол, чтобы отравить честным л-людям ж-жизнь.
– Очень похоже на правду, – проворчал Франческо, послюнявил палец и потёр им красное пятнышко на руке.
К ночи я вышел на вахту. Представлял, как оно было в самом начале мира – тьма над бездной. Это значит только пустая земля и огромный тёмный океан? Ну точно как сейчас. Свечки святого Эльма погасли, а тьма в этих краях была, наверно, ещё гуще, чем в преисподней. Я, помню, ещё подумал тогда, что в неё вглядываться неприятно, хотя на вахте и надо смотреть на горизонт: кажется, того и гляди поднимется из моря что-нибудь непотребное, какое-нибудь чудовище, которое плавает тут со времён, когда наш мир ещё не был готов до конца…
Вдруг ветер стих. Наш галеон прошёл ещё немного и растерянно остановился, паруса поникли. Стало душно. В тишине я услышал отдалённый рокот грома. Далеко, на горизонте, мелькали вспышки молний. Потом я взглянул на небо над головой и поёжился: тёмные тучи не просто бежали – они мчались, как звери от пожара! А здесь, внизу, не было ни ветерка. Что за чертовщина творится?! Вахтенный офицер послал за шкипером Гарсией. Тот, хромая, поспешил на палубу, взглянул на небо и заключил:
– Ураган.
Вдруг ветер снова появился, но какой-то странный: его направление всё время менялось. Наблюдая, как ветер кружит вокруг корабля, Хуанито заметил:
– С-словно п-примеривается, откуда к н-нам лучше п-подобраться…
Вот ураганов мы с Франческо ещё не видали. Всех вызвали наверх ставить штормовые паруса.
Едва мы успели управиться с парусами, ветер начал стремительно усиливаться, а волны – подниматься. Вскоре море ожило и заревело, начался шторм. Я думал, это всё, пошумит и успокоится, – но шторм оказался сущим пустяком, главное ждало нас впереди.
Шторм уже ревел на полную мощь и, казалось, сильнее сделаться не мог, как вдруг на «Сан-Фернандо» налетел страшный ветер. Я даже не думал, что такой бывает. Он и не выл, и не ревел, а вопил так, словно только что вырвался из ада. Корабль отчаянно кренился, казалось, мы вот-вот потонем. Рулевые выбивались из сил, удерживая судно вразрез огромным свирепым волнам, но проклятый ветер так и норовил развернуть нас бортом к волнению. Ураган беспощадно рвал и трепал штормовые паруса, а от его свиста в снастях хотелось зажать уши. А море словно поднялось, вскипело и сделалось совершенно серым. Брызги застилали глаза, и волны с диким грохотом разбивались о борта «Сан-Фернандо».
В третьем часу ночи на траверзе показалось чистое небо, только наш шкипер глядел на него не с радостью, а с ужасом. Оказалось, там был «глаз бури» – самый центр урагана. В нём стоит полное безветрие, но волны такие огромные и так сталкиваются между собой, что за несколько минут отправляют на дно любое, даже самое крепкое судно.
Дважды за этот ураган я думал, что всё, пришла пора погибать. Первый раз – когда с креплений сорвало шлюпку и смыло в море, а меня этой шлюпкой чуть не прихлопнуло, едва успел отскочить. А второй – когда рулевые замешкались и не успели поставить судно вразрез огромной волне, и она ударила нам в борт. Я услышал треск дерева и почувствовал, как «Сан-Фернандо» весь вздрогнул. Но не успел я сообразить, что с ним случилось, как эта волна толкнула меня в грудь и отбросила на спину. Я задохнулся от удара о палубу, меня накрыло водой, даже показалось, что снесло за борт. Но потом галеон бросило на другой борт, я ударился головой о крышку люка, наконец-то ухватился за ванты и встал. Как выяснилось позже, поранил голову до крови, но во время урагана даже не заметил этого, такая была каша и неразбериха кругом. В ту ночь я вспомнил все молитвы, какие знал, и придумал ещё дюжину своих. Врагу такого не пожелаю. Правда, мы ещё дёшево отделались: серьёзных повреждений не оказалось, только потеряли шлюпку да волной проломило фальшборт.
А к утру всё стихло, словно и не было ничего… На рассвете я сменил Франческо с вахты – мы с ним стояли вахты в разных сменах. Он был на себя не похож, какой-то хмурый и потерянный.
– Ты чего? – спросил я.
– Да нет, всё нормально, – бросил он. – Хороший день сегодня. – И спустился вниз.
Я пожал плечами. Если он не хочет о чём-то говорить, бесполезно выспрашивать – сам потом расскажет. Может, боцман его отругал зря, может, ещё что…
Утро после урагана и вправду настало такое ангельское, что не передать словами. Никогда не устану удивляться тому, каким разным бывает море! Вот кто поглядит на мирную голубую даль в солнечных лучах, вдохнёт дивный воздух, посмотрит на высокое небо – и поверит, что совсем недавно это же самое море ревело, как бешеное, и мы едва не утонули из-за его ярости?..
Пока кок готовил завтрак, обезьяна Лусия ухитрилась украсть у него большую ложку, которой он размешивал свою похлёбку. Кок, как обычно, выскочил на палубу, изрыгая ругательства и грозя обезьяне кулаками. Она высунулась из «вороньего гнезда» на грот-мачте, показала коку язык и вдобавок облизала ложку. Ребята стали звать Франческо, который лучше всех умел усовестить обезьяну, но он сердито крикнул:
– Basta! Разбирайтесь сами!!! Оставьте меня в покое в кои-то веки! Надоело!
– Что это с ним? – удивился Густаво, вопросительно глядя на меня.
Я пожал плечами.
– Ладно, ничего, – сказал Франческо, вылез из кубрика и взлетел по вантам как ни в чём не бывало. Подобрался к обезьяне и начал: – Лусия! Mia cara![51]
Лусия наклонила голову набок.
– Как тебе не стыдно! Ты ведёшь себя, как пират!
Лусия нахмурилась и помахала ложкой. Ребята внизу весело засмеялись – это представление повторялось почти каждый день.
– А ну, отдай! – грозно приказал Франческо.
Когда он наконец завладел ложкой, Лусия отвернулась и печально вздохнула – но, стоило только Франческо начать спуск по вантам, прыгнула ему на шею, вцепилась пальцами в волосы и съехала на палубу, как королева.
– Ух ты, пакость, только попадись мне! – прорычал кок, забирая свою ложку назад, вернулся на камбуз и ещё долго ворчал, что у него опять всё пригорело. Лусия скорчила ему такую рожу, что мы все попадали со смеху.
Закат в тот день был ещё краше, чем рассвет. Небо и море переливались розовыми красками, и солнце подсвечивало паруса розовым светом. На земле такого не увидеть.
– К-к-как ж-жалко, что я н-не умею п-петь, – пожаловался Хуанито. – Я бы спел про т-такую к-красоту!
– Пойди послушай, ребята же поют, – хмуро посоветовал Франческо. Ребята действительно собрались вечерком отдохнуть, как обычно, пели песни и плясали, а Франческо стоял в стороне один, что было совсем на него не похоже.
– А в-вы ч-что не идёте? – удивился Хуанито.
– Сейчас придём, – сказал я.
Он ушёл, а Франческо уставился на море.
– Ты что?
– Да ничего, просто думаю о своём.
Франческо тряхнул головой, как будто хотел вытрясти из неё какие-то неприятные мысли, а потом сказал:
– Я вот что решил, Серджо: если доберёмся до берега, всё-таки оставлю эту службу. Хватит, устал. Так давно дома не был… Сегодня вот весь день дом вспоминаю. Помнишь, какой виноград у тётки Паолы? Мёд, а не виноград! Каждая ягодка светится на солнце… Вот бы снова его попробовать… А представь, как здорово было бы снова зайти в «Консолату», посидеть, пропустить кружечку-другую, послушать разговоры! Или просто послоняться по берегу! Море везде одно и то же, а родных мест ничто не заменит…
– Про дом ты не сегодня вспоминать начал. Что с тобой? Ты с утра сам не свой.
– Да не важно. Слушай, у тебя нет имбирного корня?
– Нет, а зачем тебе?
– Ну, идите сюда, наконец, чего вы там застряли?! – закричал Игнасио, когда кончилась очередная песня.
– Ладно, пошли, – только и сказал Франческо. Голоса у ребят на «Сан-Фернандо» подобрались отличные, и за песнями мы совсем забыли про наш разговор. Что у Франческо за загадки, я, к несчастью, узнал совсем скоро.
На следующий день ветер посвежел, и, когда мы ставили паруса, я заметил, что Франческо очень уж медленно вяжет простой узел, и понял, что ему плохо – он еле-еле держался на рее. А ведь ничего мне не говорил, и утром выбежал наверх одним из первых! Спустившись на палубу, он свалился без сил. Я потрогал его лоб и ахнул:
– Да у него же лихорадка!
Лихорадка в тот день началась ещё у троих матросов, в том числе у Диего, который любил цитаты из Библии. Доктор уложил их отдельно от всех, в лазарете. Сказал, на берегу что-то подхватили, а что именно – пока не понять: то ли малярию, то ли жёлтую лихорадку, то ли ещё какую заразу. Да и разницы нет – лекарств от этого он всё равно не знал, велел лежать, и всё.
Вечером в кубрике Игнасио принялся рассказывать, как на одном корабле все умерли от чумы, а на другом жёлтая лихорадка выкосила две трети команды. Весело было слушать эти истории – не передать. Хорошо хоть Франческо их не слышал. Хотя ему было так худо, что он бы и не разобрал ничего. Случалось, что нам приходилось нелегко, но так тяжко ещё ни разу не было. Франческо даже внешне изменился, глаза покраснели, и лицо как будто немного опухло. И поспать эта дьявольская лихорадка ему не давала – его всё время выворачивало наизнанку, как первогодка во время бури, и вдобавок сводило живот. Вот уж точно, хуже хвори нет ничего на свете: когда пираты нападут или там война случится – ясно, что делать. А тут – что сделаешь? Остаётся только терпеть да ждать…
Несколько дней больные то маялись дурнотой, то бредили, то забывались, встать не могли от слабости. Я всё переживал, что в лазарете им плохо – дышать там нечем, жара, смрад, тесно, неудобно – но куда деваться-то? В кубрике или на пушечной палубе ещё хуже, а тут хотя бы доктор за ними присматривает. Но по ночам доктор уходил к себе в каюту спать. Тогда я, Хуанито или ещё кто-нибудь по очереди торчали в лазарете – вдруг что понадобится? Как-то ночью захожу, а Франческо мне и говорит:
– Представляешь, мне только что приснилось, будто я поступил служить на «Морской ангел»… Как думаешь, сбудется?
– Конечно. Вместе туда поступим – меня-то возьмёшь с собой?
Он улыбнулся.
– Как погода наверху?
– Отличная погода, небо чистое. Ветер попутный.
– Значит, звёзды видно… Как бы я хотел снова на звёзды поглядеть! Помнишь, какие дома звёзды огромные? Кажется, протяни руку и рви их…
Лицо Франческо блестело от пота. Опять он за своё. Вот только про дом сейчас и вспоминать. У меня даже в носу защипало… Под потолком тускло горел фонарь. Эдуардо бредил, Маркус и Диего спали.
– Да, поступил на «Морской ангел»… – продолжал Франческо. – Знаешь, Серджо, красивее корабля я не знаю! Он из тёмного дерева, а кормовые надстройки украшены резьбой в виде морских коньков… Я и капитана видел, Эдмундо Эскаланте, и команду… Такой хороший капитан… А вот Роберто я там не заметил почему-то. Матросы всё незнакомые…
И днём я часто заходил к Франческо, рассказывал ему и остальным, что новенького – какая погода, курс, ветер, что опять Лусия натворила. Кок варил специально для больных пустой супчик, только у них нутро почти ничего не принимало. Больно было глядеть на это. Франческо за время болезни стал на себя не похож, проклятый жар с каждым днём сжигал его, как свечку. Но я гнал от себя плохие мысли и Франческо подбадривал – хотя он и сам неплохо держался.
Через несколько дней ему наконец стало получше, лихорадка исчезла. Я перевёл дух – чего только не передумал за эти дни… Эдуардо и Маркус тоже пошли на поправку, вот только Диего жар никак не отпускал.
– Утро такое славное, – сказал я. – Ещё два-три дня – и сможешь выйти на палубу.
Довольный Франческо кивнул:
– Да, вроде полегчало, а то я ведь уж думал, что мне крышка… Серджо, я тебе не рассказал тогда… ничего, сейчас уже могу рассказать.
– О чём?
– Помнишь то утро после урагана? Ты ещё всё время приставал ко мне, почему я такой смурной.
– Ну?
– Я, когда стоял на вахте, видел корабль.
– И что?
– Больше никто не видел.
– Так он далеко шёл, наверно.
– Да нет же! Близко он шёл, я отлично всё разглядел.
В лазарете было очень жарко, но по моей спине пополз нехороший холодок.
– Что за корабль, Франческо?
– Было ещё сумрачно, солнце не взошло… Сперва мне показалось – словно какая-то тень движется мимо. Я посмотрел внимательней – это была не тень, Серджо. Огромный корабль, старый-старый. Корпус весь изъеден, зарос водорослями и плесенью, паруса в дырах, болтаются лохмотьями… Но шёл легко, как новенький… «Сан-Фернандо» за ним не угнаться! А на палубе ни одного живого человека, все мертвецы. Стояли и смотрели на меня… Больше никто из ребят его не видел.
– А почему ты никого не позвал?!
– Сам знаешь, увидеть «Летучий голландец» – дурная примета, – вздохнул Франческо. – Потому и не позвал. Хотел позвать, а потом спохватился.
– Ну вот, так и знал, что помру в этом плавании… – всхлипнул Диего.
Франческо поморщился:
– Я же его увидел, а не ты! Ты-то с чего помереть должен?
– Худо мне, братцы… Ой, как худо… – пожаловался Диего и замолчал.
– Может, всё-таки показалось, а, Франческо? – спросил я. – После такого урагана ещё не то привидится!
– Не знаю. Хорошо бы показалось. – Он потёр глаза. – Ладно, ну его. Самому уже надоело про него думать… Ты там, наверху, не болтай про это. Привет Лусии…
Я пошёл на вахту. Франческо мог бы и не просить – я никому не сказал бы про «Летучий голландец», хотя сам, конечно, тоже его в голову взял. А кто бы не взял? Всё верно, увидеть его – примета хуже некуда.
Хотя бояться вроде как стало нечего – Франческо пошёл на поправку, жар у него прекратился. В те дни, что он хворал, я тоже подолгу думал про Виареджо, про дом – и тоже решил вернуться. Вместе с Франческо ушли в море – вместе и вернёмся. Поплавали – и хватит, хорошего помаленьку.
Днём я снова зашёл к Франческо. Его клонило в сон, я даже хотел уйти, чтобы дать ему покой, но он не отпустил меня, принялся вспоминать, как мы в детстве дразнили соседских девчонок, как таскали лепёшки у тётушки Софии… Потом ненадолго замолчал – и вдруг говорит:
– Ты прости меня, Серджо. Это ведь я тебя с толку сбил, затащил в море… Не знал, как оно на самом деле…
Я растерялся:
– Ну что ты раскис? Тебе же лучше стало! Значит, скоро совсем поправишься! Мы все ещё на твоей свадьбе повеселимся! Ты чего?
Франческо помотал головой, повернулся и посмотрел на стенку лазарета так, будто там была бескрайняя морская даль. Его лицо пожелтело, глаза как-то запали, вокруг них появились тёмные круги. Нехорошо он выглядел, не так, как утром.
– Нет, Серджо… Со мной всё кончено. Я чувствую… Видно, не доведётся уже послужить у капитана Эскаланте…
– Ты что это? А ну, держись! – воскликнул Маркус. – Когда выздоравливаешь, иногда кажется, что хуже стало! А на самом деле – гораздо лучше!
– Да тише ты, – оборвал я.
– Не отпускает меня море… – выговорил Франческо, с трудом поднял исхудавшую руку, и я легонько сжал её. Его пальцы слабо напряглись в ответ, пересохшие губы дрогнули, а взгляд вдруг прояснился, стал таким, как всегда. – Ты молись обо мне святому Франциску… И за мной не спеши…
Только что он разговаривал, как обычно, а тут что-то изменилось. Стало видно, что ему тяжело дышать, на его лбу заблестела испарина. Он произнёс что-то ещё одними губами – я даже не разобрал что, – закрыл глаза и уснул. Боцман просвистал наверх. Я осторожно опустил руку Франческо на койку и поспешил на вахту.
Как только я сменился, сразу прибежал проведать Франческо – и увидел, что он не дышит. Умер… У меня внутри словно что-то оборвалось. Я стоял и никак не мог поверить. А лицо Франческо было таким спокойным и безмятежным, словно его душа из этого корабельного ада поднялась прямиком в рай. Да иначе и быть не могло – добрее человека, чем Франческо, я на всём белом свете не встречал…
Не знаю, как рассказать вам об этом, какими словами. Нет у меня подходящих слов. Я сам зашивал его тело в парусину. Лусия пришла, уселась рядом и смотрела, как я шью. Священник в тот же день отпел Франческо, и его тело сбросили в море с пушечным ядром, привязанным к ногам. Волны сомкнулись над ним, и белое пятно парусины мгновенно исчезло в тёмной воде.
Душа моя заболела так, что слёзы сами потекли из глаз. Всё сделалось чужим, всё разом опустело – и море, и небо, и этот корабль. Да что тут говорить – считайте, что я родного брата потерял. Франческо так мечтал накопить денег, когда-нибудь открыть свою таверну. Мечтал о жене и детишках, мечтал просто пожить по-человечески – но всю жизнь был беден, как святой Франциск, в честь которого его назвали. Ждал, надеялся, но так ничего и не узнал, кроме нужды да тяжёлой работы. Я вспомнил, как недавно он рассказывал мне свой сон про «Морской ангел». Может, теперь капитан Эскаланте и возьмёт его в свою команду…
Вечером, когда опустились сумерки, я облокотился о фальшборт и долго глядел на воду. Над морем стояли тусклые облака, смеркалось. Франческо остался лежать на океанском дне, там, где за тающей кильватерной струёй темнел южный горизонт. А «Сан-Фернандо» споро шёл на север, и его мачты поскрипывали, когда он подпрыгивал на упругих волнах.
Больше от лихорадки на «Сан-Фернандо» никто не умер, все остальные выздоровели. Я всё думал, что, если бы Франческо не увидел «Летучий голландец», тоже поправился бы. Но, опять же, почему он его увидел? Никогда не забуду, с каким лицом он шёл с той вахты. Стало быть, не зря повторял, что море не отпускает…
Когда мы стали на якорь в Кадисе, я сошёл на берег сами понимаете в каком настроении. Хотел напиться, чтобы забыть обо всём хоть ненадолго. Франческо мне с каждым днём всё острее не хватало, я никак не мог привыкнуть, что его нет…
Я зашёл в первую попавшуюся таверну и заказал себе вина. Рядом сидели местные, и один зелёный пацан болтал языком:
– Ой, не верю я, когда мне говорят: «Вот, мол, я люблю море!» Настоящие моряки не любят море. Они его ненавидят… за что его любить? В море идут, чтобы заработать денег, и всё. Там выживают только сильные, а слабаков море уничтожает. И ни те ни другие моря не любят… так что все эти басни про любовь к морю – чушь для простаков, так и знайте. Некоторые ещё говорят: «Вот, мол, море держит, тянет к себе, не могу оставить море!» Бред какой! Такому вообще только дурак поверит…
Я никогда не слушал бездельников и не влезал в портовые драки, но тут во мне что-то поднялось, и я услышал собственный голос, словно со стороны:
– Эй, парень, а ты-то сам в море бывал, хотя бы по лаю собак плавал?[52] Или только дома в корыте?
– Бывал!
– Где это ты бывал? – удивился его приятель.
– Тебя не касается, – разозлился он и запальчиво кинул мне: – А тебе какое дело?!
– Возьми лучше рифы и держи язык за зубами.
– Это ещё почему?!
– Потому что иначе я вот этой самой рукой забью тебе твои слова туда, откуда они вылезли! – заорал я на него. В таверне все замолчали. – Я в море уже десять лет! Я вдоволь нахлебался там и пота, и слёз, и солёной воды – тебе в кошмарах не снилось, что я видел! И я люблю море! Мой лучший друг похоронен в море! А ты не имеешь права даже говорить о море, не то что подходить к нему! Родился сухопутной крысой – таким и помрёшь! Морю наплевать, что ты умеешь болтать языком, – оно очень не любит трусов, а ещё больше не любит врунов и пустозвонов!!!
Парень залился краской и полез в драку. Я дал ему сдачи, он повалился на руки друзей, изрыгая угрозы и проклятия в мой адрес, но больше для вида – продолжать ссору явно не собирался, а остальные молча смотрели на меня и не вмешивались. Пусть ещё скажет спасибо, что нарвался на меня, а не на Руджеро… Кто-то проворчал:
– Да уймись, он прав! Нечего было зря трепаться. Своей младшей сестре такое рассказывай.
Пришла хозяйка, принесла кувшин вина. Я встал из-за стола.
– Уже уходите? А кому же вино? – удивилась она и добавила сердито: – Деньги я не возвращаю!
– Отдайте им, – я кивнул на покрасневшего парня и его друзей. – Пусть… пусть помянут всех моряков, которые не вернулись домой.
Я вышел на улицу. Уже почти стемнело. Побрёл куда глаза глядят. Все таверны были открыты и зазывали к себе яркими вывесками и медовым светом окон. Ко мне несколько раз подходили портовые девки – но я даже не глядел на них. Наверно, не стоило лезть в ссору с этим мальчишкой. Будь рядом Франческо, он бы меня остановил, обратил всё в шутку. Но я почему-то не жалел, что сорвался. Высказал этому парню то, в чём долго не признавался самому себе. И теперь ясно понял, что не вернусь домой, не хочу возвращаться – значит, буду плавать и дальше. На берегу я всегда окажусь лишним, а море люблю, люблю по-настоящему! Пусть я и не видал от него добра, и вряд ли увижу – не важно, всё равно. Я чувствую море.
Когда ты узнаешь морскую жизнь изнутри, и она завяжет тебя в дюжину морских узлов, тебе запросто может показаться, что хуже моря ничего на свете нет. А потом ты вспомнишь высокие паруса на закате, вспомнишь вахты лунными ночами, когда море дышит, а корабль похож на призрак со своим переплетением снастей и высокими парусами, чуть прозрачными в лунном свете. Вспомнишь усталость и боль во всём теле, вспомнишь, как крепил паруса в качку, как обдирал ладони о снасти, вспомнишь дурацкие шутки товарищей по кубрику, их солёную ругань, которая подбадривала тебя в трудный час лучше самых красивых слов. Вспомнишь, как мёрзли на севере и маялись от зноя на экваторе, как удирали от пиратов и целились из пушек в мачты неприятеля, как шли в тумане и скучали на зимних стоянках, вспомнишь погибших друзей – и поймёшь, что не просто любишь море, а принадлежишь ему весь, целиком, без остатка. Никакими словами этого не передать, да и не нужно тут слов.
Я смотрел на огни прибрежных улиц, по которым так часто тосковал в море. Почему-то в плаваниях, где кругом только небо и вода, я никогда не чувствовал себя таким одиноким и потерянным, как здесь, на земле…
Я дошёл до причала. Бриз обдувал спину, волны плескались у ног. Тёмный океанский горизонт звал куда-то, словно ждал меня. Раз уж я связал свою жизнь с морем, пускай оно так и продолжается дальше. Пускай земля остаётся на траверзе или за кормой, а прямо по курсу лежит чистый морской горизонт. Да, я знаю, что море ревниво, что оно не отпускает, забирает к себе навсегда. Знаю, что морю нельзя верить, что не стоит на него полагаться, оно изменчиво и коварно. И не понаслышке знаю, что море не щадит ни слабых, ни сильных, оно равнодушно ко всем. Но оно равнодушно не потому, что жестоко. Оно не злое. В море всё видится по-другому, всё встаёт на свои места. Море каждому показывает, кто он такой на самом деле. И я не хочу расставаться с морем – это мой дом.
А если стрелка моего компаса, как у Франческо, однажды возьмёт и соскочит на тридцать третий румб, ничего страшного – по этому курсу тоже ходят корабли.