Четвёртые сутки море неспокойно. Старое судно беспрерывно качает, бросает то на один бок, то на другой. Иногда между облаками проглядывает чистое небо, но тут же снова прячется, и принимается дождь. Снасти мокрые и жёсткие от солёной воды, они срывают мозоли с рук, но крови и боли почти не замечаешь – потому что холодно и промозгло, потому что ветер свистит в ушах, потому что не чувствуешь ничего, кроме усталости и желания согреться и отоспаться. Даже похлёбка нашего кока не кажется отвратительной, несмотря на мерзкий цвет и запах рыбы и подгнившей солонины. Это просто еда, она горячая. Хочется спать… Может, даже и хорошо, что так холодно, что ветер забирается под одежду, а над Английским каналом стоит сырой туман – это помогает хоть немного взбодриться.

Труднее всего авралы, когда надо делать всё как можно быстрее. Боцман приводит в чувство тумаками. К побоям так привыкаешь, что почти перестаёшь их замечать. Только когда забираешься в койку, каждый полученный днём удар даёт о себе знать. Но не зря койку называют лучшей подругой моряка: она и правда успокаивает боль и помогает от всех невзгод. И так повторяется изо дня в день – усталость, голод, сонливость от качки и скрип, постоянный скрип переборок и бимсов…

После событий в Карибском море, о которых я вам уже рассказал, мы ещё почти год оставались в тропиках, а потом вернулись в Англию и почти три месяца изнывали от безделья на стоянке в Портсмуте. Затем треть нашей команды, в том числе меня, Франческо и Руджеро, перевели на «Уловку». Мы с Франческо уже набрались опыта как матросы и во время авралов работали на реях, а не на палубе. «Уловка» была старым, но крепким судном, вполовину меньше огромного «Бирмингема». На ней мы ходили в основном по Английскому каналу, по Ла-Маншу, как называют его французы. Конечно, нас с Франческо изводили обычные для этих мест туманы, серое небо, холод и мрак, – но в остальном жизнь на «Уловке» не казалась труднее, чем на прежних судах. Шли недели и месяцы, наполненные работой, сливались в монотонную серую пелену, и вспомнить из полутора лет службы там сейчас почти нечего.

Лишь несколько дней врезались в мою память. Однажды вечером мы сидели в кубрике, а наверху лил холодный дождь. Кто-то пытался спать, Нед и Том ловили крыс, чтобы устроить крысиные бега. Эта охота была много увлекательнее самих крысиных бегов: другие ребята столпились вокруг и давились от хохота каждый раз, когда хитрые крысы показывали смекалку. В тусклом свете фонаря, висевшего под потолком, было видно, что старые переборки кубрика изъедены жучками, дерево отсырело и сделалось рыхлым, так что его легко было резать даже тупым ножом. Местами переборки почернели от гнили и плесени, возле пола виднелись крысиные норы и лазы. И мокриц там было чёрт знает сколько. Я прежде не встречал судна, на котором водилось бы столько мокриц.

Руджеро чинил рубаху, мурлыкая себе под нос песенку. На его левом плече темнел большой неровный шрам от пулевой раны, полученной на «Святом Христофоре», когда пинас захватили пираты. Теперь казалось, что это было очень давно – хотя ведь и в самом деле давно, уже, считай, четыре года прошло…

– Интересно, где сейчас Роберто? – вспомнил Франческо и вздохнул. – Встретился ему «Морской ангел» и капитан Эскаланте?

– «Морской ангел», – повторил Руджеро, покачал головой и как-то странно усмехнулся в чёрную бороду. – Смелый человек этот ваш капитан Эскаланте.

– Почему? – не понял Франческо. – Ну да, про него все говорят, что он смельчак!

– Да я не про то, – сказал Руджеро. – Не каждый капитан решится так назвать своё судно. Говорят, морской ангел защищает только тех, кто не боится моря – стало быть, и смерти не боится.

Франческо сдвинул брови.

– Да разве есть такие?

– Вот то-то и оно.

– Морской ангел… – задумался Франческо вслух. – Интересно, какого цвета у него крылья?

На следующий день погода испортилась, ветер сменился на зюйд-вест и начал быстро крепчать. Запахло бурей. Едва мы вечером вышли на вахту, оборвало шкоты у фор-брамселя, и он заполоскал по ветру. Стеньга затрещала – парус начало срывать с рея. Капитан приказал как можно скорее закрепить его.

Франческо, благодаря своей гибкости и ловкости, работал на ноке – лазил по вантам и реям не хуже обезьяны. Я тоже старался не отставать. Мы давно приноровились к этой работе и справлялись, но в ту ночь закрепить парус оказалось непросто из-за сильного волнения, качки и дождя. Сверху, с рея, палуба казалась крохотной узкой площадкой, а море – огромным кипящим котлом. К тому же судно вовсю раскачивалось, и под нами возникало то море за левым бортом, то – совсем ненадолго – палуба, то море за правым бортом… Дождь хлестал по спине, потоки воды лились за шиворот и в глаза, мокрые снасти не поддавались, да и пальцы плохо слушались от холода. Мы уже почти закончили, как вдруг «Уловка» дёрнулась вбок, и Франческо упал в море.

В моей памяти, как молния, вспыхнули слова Роберто: «Море никогда не причинит мне вреда… и тебе тоже». Я заорал:

– Человек за бортом! – оттолкнулся что было сил и прыгнул к Франческо. Мимоходом, уже падая, подумал, что это сущее безумие, – но тут же забыл об этом. Я знал одно: если Франческо не помочь, он утонет: как удержаться на плаву при таких волнах? Да и судно уйдёт, и Франческо могут не увидеть, не найти, когда пошлют за ним шлюпку. Вдвоём всё-таки надёжнее.

Меня накрыло и потащило куда-то огромным водяным валом. Я ушёл под воду и некоторое время не мог понять, где, в какой стороне поверхность воды, а где – морская пучина. Неприятно, скажу я вам. Мне всё сильнее хотелось вдохнуть, потом в груди стало жечь, будто там разожгли огонь. Я понял, что больше не смогу терпеть, сделал вдох – и как раз в этот момент вынырнул на поверхность. Выплюнул горько-солёную воду и стал высматривать Франческо, но увидел только разъярённое море и «Уловку», которая уже прилично отдалилась. Я замахал рукой, закричал что было сил – и понял, скорее почувствовал, что «Уловка» ложится в дрейф. Стало быть, меня подберут, главное – найти Франческо.

Я искал его глазами, но не замечал – и вдруг он появился совсем рядом со мной, как поплавок, будто кто-то вытолкнул его на поверхность. На меня покатилась очередная волна, только на этот раз я успел вовремя нырнуть, чтобы она меня не опрокинула, пропустил её и вынырнул. А Франческо опять скрылся из виду. Я поплыл туда, где только что его видел, – и тут его голова снова показалась над водой. Он был без чувств, его лицо отливало синевой, но он не тонул – как будто его кто-то держал. Вот поверите или нет – я на мгновение увидел тонкие белые руки, которые в самом деле поддерживали его за плечи, и чуть не засмеялся от радости – понял, что мы спасены… Подплыл и подхватил Франческо. Морская дева мелькнула в волнах и исчезла.

Холодные тяжёлые волны накатывались одна за другой. Когда наконец подошла шлюпка с «Уловки», я был совсем без сил и ужасно замёрз. Руджеро втащил нас с Франческо в шлюпку и сказал только:

– Ну вы даёте.

Ребята, довольные, что всё обошлось, загребли назад, к «Уловке», которая ждала нас, качаясь на волнах, как бочка.

Франческо не приходил в себя, пока Руджеро не перевернул его и не встряхнул хорошенько. Только тогда Франческо вздрогнул, закашлялся, и из него полилась вода, которой он успел нахлебаться. Это пустяки, главное – жив… Я бросил благодарный взгляд на волны, но больше не увидел морской девы.

На борту мы переоделись в сухую одежду, судовой врач дал нам рому и велел Франческо отлежаться. Франческо, пошатываясь, пришёл в кубрик, забрался в койку и блаженно закрыл глаза. Снаружи ревело море, «Уловку» бросало из стороны в сторону, но теперь это было не важно – нам казалось, что все бури уже позади.

– Ты знаешь, кто тебя спас? – спросил я.

Франческо улыбнулся и кивнул:

– Знаю.

Оказалось, что нам ещё повезло: к ночи заревел настоящий шторм. Море бесновалось так, словно хотело потопить все корабли. Сама по себе качка не страшила, на неё обращали внимание только первогодки, но каждому было не по себе, все чувствовали в воздухе что-то странное, жуткое, какую-то угрозу, исходившую от моря. Предчувствие нас не обмануло: около часа ночи «Уловку» едва не опрокинуло огромной мощной волной. Судно затрещало, а потом ударилось обо что-то днищем.

У всех душа ушла в пятки. Сесть на мель в такой шторм – это верная гибель. Капитан приказал прибавить парусов. Когда мы ставили их, я тоже едва не сорвался с рея, как Франческо, – только я бы не упал в море, а расшибся о палубу. В последний момент удержался. Вспоминать об этом не по себе, хотя тогда бояться было особо некогда – меня волновало только, сойдём ли мы с мели. Если нет – то всем погибать. Мы молили о помощи Бога и всех святых. Ветер тем временем, казалось, набирал силу. «Уловка» никак не могла сойти с проклятой мели и вздрагивала всем корпусом от каждого удара тяжёлых волн. Через несколько минут она заскрипела так надсадно и отчаянно, словно собиралась разломиться надвое, шваркнула днищем о мель и наконец оказалась на свободе. Мы перекрестились… Но удар не прошёл бесследно: он потревожил швы старого судна, и вода стала быстро натекать в щели обшивки. Так что до окончания шторма нам пришлось без остановки откачивать воду из трюма, чтобы любой ценой удержаться на плаву и остаться в живых…

Может, вы удивитесь, почему мы, при такой нелёгкой жизни, так отчаянно цепляемся за неё. Сухопутному человеку, который привык к теплу и уюту, этого не понять. Я тоже сперва не понимал, пока не почувствовал на своей шкуре.

Море, как ничто другое, заставляет тебя осознать, что ты живой. В море всё гораздо проще и яснее, чем на земле. В море ничто не кажется само собой разумеющимся. А постоянная близость смерти – вот эта тёмно-зелёная пучина за бортом – лучше всяких красивых слов напоминает, что мы пришли сюда ненадолго, но заставить нас уйти с корабля просто так – нельзя. Мы вымотаемся и продрогнем насквозь, мы будем рвать до крови ногти, крепя паруса, мы будем обливаться потом, вращая шпиль, мы будем спать в подвесных койках, мы будем есть дрянную еду и пить гнилую воду во время долгих переходов, мы будем грязными, бледными и злыми – но не сдадимся. Хочешь почувствовать себя живым и понять, что значит выживать, – поступай на морскую службу.

Тебе будет страшно до дрожи, даже если ты не робкого десятка. Но твой страх, каким бы сильным он ни был, не волен даже немного изменить курс корабля. Когда ты поймёшь это, станешь настоящим моряком… Ты можешь сжимать зубы, давить отчаяние, собирать волю, чтобы заглушить проклятую слабость, усталость, прогнать голод и сон. Ты можешь выть от боли, от страха, от одиночества. Но корабль идёт дальше, и ты – вместе с ним, хочешь ты того или нет, хорошо тебе на нём или нет. И никто не спросит: «Эй, Серджо, а ты хочешь идти дальше?» Корабль равнодушен к твоей слабости. Но он лучше всех знает, что ты чувствуешь, он знает тебя как облупленного, знает о тебе всё.

Может, я прав, а может, и нет, но мне представляется, что вся наша жизнь похожа на корабль – по крайней мере, в этом… Не знаю, у кого как, – у меня похожа. Хорошо тем, кто всегда может выбирать, но боюсь, что таких людей не найти. Каждому, даже самому богатому и могущественному, хоть однажды да приходится подчиняться судьбе и терпеть всё, что она приготовила. Можно поджимать хвост и трусить, можно молчать и не подавать виду – и не важно, кем ты покажешься другим людям, трусом или смельчаком, потому что твой корабль знает тебя лучше всех. Даже себя можно обмануть, а его не обманешь. Он знает и одиночество, которое порой накрывает тебя во время ночных вахт, и ты сжимаешь рукой фальшборт, словно пытаясь найти в нём опору в жизни; он знает и радость, которую ты испытываешь неожиданно для себя, когда, изо всех сил пытаясь удержаться на рее во время шторма, крепишь парус, ругаясь сквозь зубы и срывая с пальцев ногти, – да, радость! Оттого, что тебе удалось завязать этот чёртов узел, несмотря на адский ветер и качку, оттого, что плавание продолжается – а значит, продолжается жизнь.

Капитан прокладывает курс, но главное слово говорят волны и ветер. Но и они не решают сами – им приказывает судьба. А кто приказывает судьбе? Бог? Или иные силы? Я не знаю.

«Уловка» кое-как пережила шторм и дотащилась до порта, но её дни были сочтены. Вскоре её отправили на слом, а нас перевели на «Манчестер». Вот там мы узнали, что такое настоящий bloody boat, кровавый корабль, – его капитан Юманс был просто зверь. И офицеры подобрались ему под стать.

Особенно нас донимал мичман Дейл – на вид совсем безобидный, невысокий, худенький, чернявый. Но мы звали его между собой не Дейл, а Devil, Дьявол, – это имя ему куда больше подходило. Дьявол с первого дня невзлюбил Франческо, житья ему не давал. Только за первые четыре месяца службы на «Манчестере» Франческо выпороли трижды, а в последний раз ещё и посадили в трюм на два дня, увели туда и заковали в кандалы сразу после наказания. В трюме было полно крыс, которые зверели от запаха крови – значит, Франческо там ждали двое суток без сна… И всё из-за того, что Дьяволу показалось, будто Франческо отвлёкся на вахте. Я стоял рядом и видел, что Франческо смотрел в оба, но кого интересовало моё мнение?

Когда боцман наконец опустил плеть, Франческо натянул рубаху, на которой сразу полосами проступила кровь, мимоходом посмотрел на меня мутными глазами, и его увели вниз. Первое наказание на «Манчестере» он счёл просто случайностью, нелепой ошибкой, и стал работать с большим рвением, чтобы к нему было не придраться, – но Дьявол только сильнее обозлился. Вскоре и мне, и Франческо стало ясно, что ни на пощаду, ни на справедливость на этом проклятом корабле рассчитывать не придётся. А теперь мы оба призадумались, что делать дальше, – Франческо-то был не железный.

На следующее утро я не утерпел и, когда сменился с вахты, спросил у одного офицера, можно ли отнести Франческо немного сухарей из своего пайка. Тут рядом вырос Дьявол и сказал, что, разумеется, нельзя, – так что я вернулся в кубрик ни с чем. Честно говоря, я не особо надеялся, что мне разрешат навестить Франческо, это же было запрещено. Просто решил попытать удачу… Вот и попытал: не успела пробить следующая склянка, как Дьявол, проходя мимо, придрался к тому, что мой вещевой мешок лежит неаккуратно. Так что в полдень я, следом за Франческо, оказался на решётке люка у грот-мачты, где получил дюжину ударов кошкой.

Я этого ждал, так что не удивился. За время службы я ко всему притерпелся, и на боль мне давно стало наплевать, тем более что её глушила ярость. А Франческо был мне как брат, и я не собирался смотреть, как эти англичане медленно сводят его в могилу. Он и так уже еле таскал ноги… Так вот, пока боцман меня бил, я твёрдо решил бежать с корабля. И с каждым ударом моя решимость только крепла. Так что боцман, сам того не ведая, в тот день выбил из меня последние остатки верности английскому флоту и уважения к его треклятой дисциплине.

Вечером после этого спина саднила так, как будто несколько кошек одновременно точили об неё когти. Я вспоминал первый раз, когда боцман Дюнсте на «Святом Христофоре» спустил с меня шкуру. Тогда я не только маялся от боли, но и тосковал из-за позора. А теперь всё стало по-другому. Я давно понял, что меня здесь в любой момент могут выпороть, как мальчишку, – и не важно, что я отзвонил во флоте шесть лет. Отслужу ещё десять-двадцать – ничего не изменится. Конечно, мне осточертело это рабство – а кому бы оно понравилось? – но о нём я не горевал. Думал только о том, как вытащить отсюда Франческо. В последнее время он напоминал подбитую птицу – уже не смеялся и не шутил, как раньше, не ругался, даже ни на что не жаловался, просто молчал и на все вопросы отвечал односложно…

Руджеро относился ко всему философски и успокаивал нас с Франческо, если мы начинали, как он выражался, дурить. Но в тот вечер он меня удивил – смотрел на меня, смотрел и хмурился, а потом сказал как бы себе под нос:

– Пора вам уже сниматься с якоря, ребята.

Франческо выпустили на следующий день. Он вышел из трюма серый, как привидение, с тёмными кругами вокруг глаз. Я спросил:

– Ты хоть спал там?

Он помотал головой:

– Почти нет. Крысы одолели… – Он помолчал и тихо сказал: – Серджо, помнишь тот вечер в Портсмуте, когда нас завербовали?

– Конечно, помню.

– Я тут всё время его вспоминал. Жалел, что эти проклятые англичане не ударили меня посильнее – тогда не пришлось бы здесь мучиться.

Он облокотился о фальшборт и уставился в синюю даль. Я забыл вам сказать, что шли мы в тёплые края. Ходили слухи, что вроде как в Африку. Мне-то было всё равно куда, хоть к чёрту на рога, тем более что нас всё равно не пускали на берег. Один день на «Манчестере» стоил месяца на любом другом корабле.

– Вот, значит, оно как… – вздохнул Франческо.

– О чём ты?

– Ну… я ведь до последнего думал, что будет по-другому. Думал, наконец привыкнем, и всё у нас с тобой наладится. Но ничего не меняется… Время идёт, Серджо, – и только хуже становится… Зря я пошёл в море. Ещё и тебя с толку сбил… Che stupido… Хватило бы ума остаться на берегу – давно бы уж женился, детишек растил…

– Нет, это мне надо было тебя отговорить.

Он засмеялся и покачал головой:

– Да ты что! Я бы не послушал, ушёл один, и вся недолга… Только не думай, что я не люблю море. Я к нему так привык, что даже не представляю, как жил бы на суше. Только боюсь, что оно меня погубит… Чувствую иногда, что как будто в ловушку попал. И на берег вернуться не получается, и в море смерть поджидает, так и караулит…

– Да что ты повесил нос? Может, всё ещё изменится, и раньше, чем ты думаешь!

– Что, Серджо? – отозвался он безнадёжно. – Что тут может измениться? Даже если нашего Дьявола сожрут акулы, на его место придёт другой… Если капитан живодёр, то и от офицеров добра не жди…

– А может, капитана сожрут акулы? – произнёс я одними губами, убедившись, что за нами никто не подглядывает.

Франческо слабо улыбнулся:

– Отравятся, – и добавил уныло: – Нет, скорей уж меня к ним выбросят. Я теперь только на корм рыбам и гожусь…

– Да ладно тебе!

– Ты не бойся, я не наделаю глупостей. Не буду подставляться… Просто ничего хорошего из этого не выйдет.

На прошлой неделе капитан Юманс назначил одному матросу пять дюжин плетей только за то, что тот разлил на палубе слишком много воды во время утренней уборки. Конечно, парень не выдержал, отдал Богу душу. Нас потом ещё заставили отмывать палубу от его крови… Я давно решил: если придётся столкнуться с пиратами, перейду на их сторону.

Я и не догадывался, что пираты ждут нас в самом ближайшем будущем. И уж тем более не догадывался о том, что всё, как обычно, пойдёт совсем не так, как мне представлялось.

Тянулись нестерпимо жаркие дни. Единственное, что стоило делать в жару в таких широтах, – это лежать без движения в тенёчке, пока зной не спадёт. А нам приходилось работать, ещё и спешить.

Спешка была вот из-за чего: капитан Юманс захватил торговый кеч[50], который пытался выдать себя за англичанина, но на поверку оказался французом. Бой не понадобился – кеч сам сдался по нашему приказу. Французов на нём обнаружилось совсем немного, их перевезли на «Манчестер» и посадили в трюм, а на захваченное судно отправили наших матросов, в том числе меня, Франческо и Руджеро, – под командой Дьявола. Вот уж повезло так повезло… Кеч назывался «Le Cadeau», «Подарок». Дьявол получил приказ отвести этот «Подарок» на остров Джеймс. «Манчестер» через некоторое время должен был прийти туда же и забрать нас.

Капитан Юманс напутствовал Дьявола словами:

– Уверен, что у вас не возникнет никаких проблем с дисциплиной.

– Благодарю вас, сэр, – гордо отозвался Дьявол.

На палубе «Подарка» мы обнаружили изрядный кавардак и несколько часов прибирались там на солнцепёке. Франческо приводил в порядок снасти, когда Дьявол, проходя мимо, пихнул его ногой.

– Ты обязан уступать дорогу офицеру!

– Простите, сэр, я вас не видел, – проворчал Франческо. Его чёрные глаза нехорошо заблестели.

– Он больше не будет, сэр, – вставил я, надеясь всё уладить, но Дьявол словно не слышал.

– Закончить уборку до следующей склянки. На нижней палубе тоже прибрать! – приказал он боцману. – А потом дать этому болвану четыре дюжины, чтобы впредь смотрел по сторонам, – приказал он, кивнув на Франческо, и ушёл к себе в каюту с таким видом, как будто весь океан – его собственность.

Франческо в ярости кинулся было за ним, но Руджеро не дал ему и шагу ступить – ухватил за плечо так крепко, что Франческо ойкнул от боли.

– А ну, тихо! Иди на место, занимайся делом!

Спорить с Руджеро всегда было бесполезно, так что Франческо послушался и вернулся к работе. Но его руки задрожали, а лицо пошло красными пятнами. Все прекрасно понимали, что Дьявол нарочно загонял Франческо в могилу, – но чем мы могли ему ответить? Чем?

У меня мелькнула мысль поднять бунт – и тут же погасла: большинство матросов плохо знали Франческо, на «Манчестере» ведь была огромная команда. А других Дьявол раньше не обижал, так что им не было никакого резона нарушать присягу и рисковать из-за Франческо головой… Что же делать? Пройдёт склянка – и Франческо искалечат так, что он вряд ли после этого встанет на ноги. Четыре дюжины ему не выдержать.

– Что, ты говоришь, пообещал Роберто? – тихо спросил меня Руджеро. – Что море никогда не причинит тебе вреда?

Я ещё давно, на «Бирмингеме», рассказал Руджеро про тот давний разговор с Роберто. А сейчас он вдруг вспомнил о нём.

– Ну да. Море-то вреда не причинит… – проворчал я, покосился на каюту Дьявола и понизил голос: – Руджеро, что делать? Четыре дюжины!!!

– Быстро забирайте свои вещи и дуйте отсюда.

– Куда?!

– Туда. – Руджеро сердито кивнул за борт, а потом показал мне на судно вдали, шедшее тем же курсом, что и наш кеч. – Да не копайтесь! Ну, с Богом! Не пропадёте. – Он хлопнул меня по плечу. – Роберто всегда правду говорил, я ему верю… Да пошевеливайся, что ты встал, как мачта! – разозлился Руджеро.

Я нырнул в кубрик. Ребята ушли вниз прибираться, а тех, что остались наверху, отвлёк Руджеро. Мы с Франческо быстро схватили свои вещи и прыгнули за борт. Этого никто не заметил – значит, когда нас хватятся, уйдут уже далеко, не смогут нас найти. В последний момент я прихватил с собой доску, чтобы было легче держаться на плаву. Да, вы скажете, что это сущее безумие, и будете совершенно правы. Но мы даже не сомневались, что поступаем верно.

Когда мы с Франческо оказались в воде и убедились, что нашего исчезновения на «Подарке» не заметили, с наших плеч как будто свалился огромный камень. Мы проводили проклятый «Подарок» глазами, поудобнее ухватились за доску и стали ждать, когда подойдёт резвое судно, которое следовало за нами.

Но, когда оно приблизилось, я ахнул, а Франческо прошептал:

– Боже милосердный!!!

Косые паруса, узкий корпус, длинный форштевень – это была шебека! На таких ходили берберские пираты. Вскоре ветер донёс до нас их речь – так и есть, магометане. Похоже, у них было вдвое, если не втрое больше людей, чем на «Подарке». Ясное дело, что мы с Франческо даже не подумали кричать – наоборот, постарались слиться с волнами, моля Небеса, чтобы пираты нас не заметили. Заметят – сразу подберут и отправят рабами на свои галеры, дело известное… Оба вспомнили ужас, какой испытывали в детстве всякий раз, когда со стен нашей маленькой крепости в Виареджо раздавался крик: «Мавры у берегов!» Но мы боялись зря – если не высматривать специально, в волнах с палубы корабля не разглядишь человека, разве только совсем близко. Так что пираты прошли мимо нас.

– Куда они? – ахнул Франческо. – Уж не за «Подарком» ли гонятся?! Их там вон сколько!!!

– Может, всё-таки не догонят?

– Дай Бог…

Вот тут я осознал, что мы остались одни, без корабля, посреди океана. Не самое приятное чувство, знаете ли. Но – поверите или нет – я всё равно не жалел, что мы удрали. Спросил Франческо – он тоже покачал головой:

– Нет, уж лучше так… Останься мы там, я бы, чего доброго, грех на душу взял, убил этого Дьявола… Приходили такие мысли, Господи помилуй… А теперь – ты знаешь, Серджо, мне почему-то не страшно! Может, ещё и повезёт? Роберто вроде пока ни разу не ошибался! Только бы снова к англичанам не попасть…

– Не попадём. Ну знаешь, это будет уже слишком!

Хотя честно сказать, в ту минуту я больше всего боялся не англичан, а акул. Вот если их не будет, то всё в порядке, в такой тёплой воде можно долго держаться. Хотел сказать про акул Франческо, но не стал – что толку его пугать и себя накручивать? Не думать про этих тварей – так, может, они и не приплывут? Я заговорил о другом:

– Слушай, Франческо, ты ведь помнишь, как тогда сорвался с «Уловки»?

– Ну?

– Ты видел морскую деву, которая тебя спасла? Разглядел её лицо? Вот красивая, должно быть!

К моему удивлению, Франческо помотал головой:

– Нет, меня спас морской ангел.

– Кто?!

– Морской ангел, – улыбнулся Франческо. – Я его видел.

Я даже не нашёлся что ответить.

– Раньше я всё гадал, какого цвета у него крылья, – продолжал Франческо. – Они белые, как морская пена. Белее парусов… Или даже ещё белее – как облака на солнце. Так же светятся… Он сказал, что мне ещё рано уходить. Велел возвращаться назад. И я очнулся в шлюпке.

– Ну и ну…

– Хотел бы я познакомиться с капитаном Эскаланте! – добавил Франческо. – Руджеро прав: не каждый решится так назвать свой корабль! Эскаланте – не обычный моряк!

– Как там Руджеро? Только бы пираты не догнали «Подарок»! – проговорил я, и в горле что-то сжалось.