Суринам открыли испанцы, но быстро убрались отсюда – не понравился им здешний климат. И верно, хорошего тут мало: адское пекло, болотистые непроходимые леса, крокодилы да лихорадка. Потом этой землёй долго владели англичане, а потом отдали её голландцам в обмен на Новый Амстердам. А голландцы – люди практичные, они развели в Суринаме плантации сахарного тростника, навезли туда негров-рабов и стали делать деньги.

Мы заглянули в бухту, откуда выходил «Победитель», когда мы его встретили. Там стоял небольшой старый форт, когда-то построенный англичанами. За ним зеленел густой лес, а слева форт огибала узкая речка с тростником по берегам, впадавшая в море. Форт был давно заброшен: над ним торчал сломанный флагшток без флага, из бойниц выглядывали зелёные побеги. Бухта выглядела удобной для стоянки.

Почему этот форт забросили, мы не знали. Но где форт – там хороший источник пресной воды, поэтому капитан Рейнольдс решил остановиться здесь ненадолго. Я уже говорил вам, что вода в наших бочонках вся испортилась.

– Не нравится мне тут, – сказал Франческо и хмуро поглядел на форт. – Какой-то он жуткий.

Да, мне тоже было не по себе от него, уж не знаю почему. Тут мы с Франческо были не одиноки: один наш матросик – Нед по прозвищу Длинный Язык – так вообще распустил по кораблю слух, что в этом форте живёт злобный лесной дух, который пожирает всех чужаков, ступивших на этот берег. Поэтому от стен форта идёт ледяной холод, а того, кто войдёт внутрь, ждёт немедленная гибель.

Догадались, к чему это привело? Ребята отказались спускать шлюпки, чтобы взять на этом берегу воду. Даже боцман Джейкоб не очень-то нас понукал – сам, видать, опасался. У капитана аж лицо вытянулось, когда он увидел, что его приказ не выполняется. Нас всех выстроили на палубе, мы вытянулись в струнку и замерли, было слышно, как муха пролетает. Капитан спросил, кто выдумал эту чушь про форт. Никто не шелохнулся и слова не сказал. Нед, конечно, дурачок, но выдавать его – последнее дело. Тогда капитан пригрозил выпороть каждого по порядку, если виновный сам не признается или если мы его не назовём. Ребята заволновались, и Нед бочком вышел вперёд:

– Это я, сэр… Простите меня, сэр…

Простить его капитан Рейнольдс и не подумал. Нед получил две недели в кандалах на хлебе и воде за нарушение дисциплины. Напоследок капитан пригрозил спустить шкуру со всякого, кто вздумает ослушаться приказа. Куда тут денешься? Мы поскорее спустили шлюпки, погрузили в них бочонки для воды и вскоре уже гребли к берегу.

Вступая на эту землю, каждый невольно крестился. Форт молчал. Вблизи стало видно, что он совсем старый, стены попорчены ядрами и разрушены временем. Интересно, почему этот форт забросили? На белой полосе прибрежного песка были свежие следы – должно быть, французы с «Победителя» тоже сходили на этот берег. Увидев следы, ребята немного успокоились насчёт форта и лесного духа. Но всё равно решили туда не соваться и поскорее пошли вверх по течению реки, чтобы набрать воды.

Я заметил, что наши офицеры о чём-то озабоченно переговариваются, и лейтенант Джеймс показывает Быку, Колумбу и другим на форт и на песок – но не на прибрежный песок, а подальше, у самого леса. Когда мы проходили мимо этого места, я тоже поглядел туда и тронул Франческо за рукав:

– Гляди-ка, ещё следы.

Франческо всмотрелся и округлил глаза. Земля в этом месте была вся покрыта отпечатками босых ног.

– Может, это французы? – предположил он. – Но что им тут понадобилось?

– А чёрт его знает…

Франческо подозрительно покосился на форт и побыстрее зашагал к реке, и я за ним. Офицеры ничего нам не говорили, но я видел, что они держали пистолеты наготове и внимательно прислушивались.

Там, где река впадала в море, её берега густо заросли тростником, были низкими и топкими. Чтобы набрать воды, нам пришлось пройти немного выше по течению, в лес. Ну и лес, я вам скажу, – густой, душный, какой-то влажный. Деревья всё незнакомые, их тут и там обвивают сочные лианы, похожие на зелёных змей. Лес жил своей жизнью – кричали птицы, с ветки на ветку перелетали крикливые красные попугаи с длинными хвостами, в густой листве стрекотали и шуршали какие-то мелкие твари. Мы шли осторожно, глядели под ноги, чтоб не наступить на змею или на что-нибудь похуже. Я поскользнулся на чём-то круглом, думал, это камень, поглядел на него и отпрянул: это был человеческий череп.

– Господи Иисусе! – ахнул Франческо и перекрестился. Мы на всякий случай сказали об этом лейтенанту Джеймсу. Он велел нам поторапливаться с водой.

Не знаю, как других, а меня в том лесу ни на минуту не оставляло чувство, что на нас кто-то смотрит, и этому кому-то мы очень не нравимся. Но вокруг не было видно никого, кроме птиц да мелких зверьков, которые иногда пробегали под ногами.

Тут раздался истошный вопль. Мы так и замерли на месте. Кричал Том, матрос, который шёл одним из первых. Это был не крик испуга – так кричат только от дикой боли. Том продолжал вопить и стонать, мы побежали к нему, и от того, что я увидел, меня замутило: речная вода густо окрасилась кровью, а Том барахтался в ней, стараясь вырвать огрызок своей правой руки из пасти крокодила. Наш боцман Джейкоб, Руджеро и Фрэнк, старый матрос-англичанин, пытались разделаться с крокодилом матросскими ножами – но зверь не поддавался, бился, вертелся в воде и упорно пытался отгрызть Тому руку. Прогремел выстрел. Лейтенант Джеймс попал точно в голову крокодила. Тот наконец замер, и Тома вытащили на берег. Бедняга корчился от боли, стонал и плакал, а на месте его правой руки болтались кровавые лохмотья. Ребята потом говорили, что всё произошло мгновенно: Том набирал воды в бочонок – и вдруг рядом метнулось что-то буро-зелёное и лязгнули огромные челюсти.

– Верёвку, быстро! – потребовал лейтенант и перехватил Тому руку выше раны, завязал и закрутил на палку. От этого кровь унялась.

Лейтенант приказал нам с Франческо и ещё нескольким матросам отнести Тома в шлюпку и как можно скорее доставить на корабль. Мы спешили, как могли, – на Тома было страшно смотреть. Мигом добежали до шлюпки и в два счёта догребли до «Бирмингема». Когда поднимались на борт и затаскивали туда беднягу Тома, с берега раздались крики и выстрелы.

Оказалось, что Нед был по-своему прав, когда болтал про злого духа. Ричард с Эдвардом тащили полный бочонок воды в шлюпку, как вдруг заметили, что из бойницы заброшенного форта на них глядят два глаза на угольно-чёрном лице. Заметили и сдуру заорали об этом на весь берег. Ричард тут же ахнул от боли и выронил бочонок: его босую ногу пригвоздила к земле короткая стрела. Следом посыпались другие стрелы, лес наполнился гортанными криками, послышался бег и треск ветвей. Офицеры и солдаты открыли огонь по бегущим, кое-кого убили…

Позже я узнал, что этот форт забросили вскоре после того, как построили, – лес за ним превратился в болото и сделался почти непроходимым, и воздух там был плохой, люди от него заболевали лихорадкой и покрывались язвами. Да и чтобы пробраться через топкие непроходимые заросли со змеями да крокодилами, надо было знать эти места, как собственный дом. Потому их и облюбовало племя одичавших беглых рабов-негров. Французы называли таких маронами. Эти мароны были дикари дикарями, говорили на своём наречии с примесью ломаного английского, ничего не разберёшь, а туда же – якшались с пиратами да занимались разными тёмными делишками… Может, и своё золото французы раздобыли с их помощью. Хотя про это я толком не знаю, а сочинять не хочу.

Водой мы всё-таки запаслись, правда, она дорого нам обошлась: Том остался без руки, Ричарду проткнуло стрелой ногу, и теперь он едва мог ходить, Эдварда и Уолтера тоже зацепило стрелами – одного в бок, второго в бедро. Доктор до вечера возился с ними и качал головой, удивляясь, чем иногда может обернуться обычный поход на берег за пресной водой.

Прежде чем покинуть бухту, мы хорошенько пальнули по форту. Хотя эти дикари наверняка успели убежать в лес. Вернутся, как только мы отчалим отсюда…

Я обещал рассказать вам о необыкновенном происшествии, которое удивило меня больше, чем все реальные и выдуманные диковины Суринама. Это произошло в океане, на пути с Барбадоса на Виргинские острова.

Я стоял «собаку» – ну, «собачью вахту», от полуночи до четырёх утра. Её не зря так называют, она самая трудная. Это время – самая сердцевина ночи. Темнота непроглядная, глаза слипаются, и заснуть проще простого, – но лучше свалиться за борт прямо в пасть акуле, чем заснуть на вахте у лейтенанта Джеймса. Поэтому я ходил по палубе туда-сюда, а если останавливался, то подальше от мачты, чтобы не прислониться к ней и не задремать ненароком.

Впрочем, если хочется спать, не беда, я к этому привык. С тех пор как я попал в море, особенно на «Бирмингем», мне всегда хотелось спать… Но никакая сонливость не может отогнать странное и жуткое чувство, которое возникает, когда в самый тёмный час ночи смотришь на море. С морем в это время творится что-то необъяснимое, чего не расскажешь и не опишешь словами. Темнота вокруг корабля – уже не просто темнота, в ней появляется нечто живое, дышащее, огромное и непостижимое. Море как будто глядит на тебя и выворачивает всю твою душу наизнанку. Тебе становится жутко, тянет молиться, и ты рассказываешь Богу обо всём, о чём в другое время даже не вспомнил бы, каешься, просишь прощения, молишь о помощи и спасении – но всё это получается как-то неспокойно, сбивчиво, лихорадочно. А вокруг словно толпятся невидимые призраки, и тебя охватывает смятение.

А иногда во время «собачьей вахты» душа начинает болеть, и её наполняет такая тоска, что хоть плачь. Так было и в ту ночь, про которую я говорю. Я вспоминал дом и уже пройденные дороги – морские дороги, на которых не осталось наших следов. За кормой с тихим шелестом пенилась кильватерная струя, и ветер нёс нас к концам наших историй. И какими бы ни оказались эти истории, счастливыми или горькими, – течения времени было не остановить ни на минуту… Для чего мы собрались здесь, на этой крошечной щепке посреди огромного моря? Для чего теснимся в затхлой духоте кубриков и кают, такие разные, недоверчивые, грубые, неудобные друг для друга? Почему не бросим всё? Мы ведь постоянно ошибаемся, постоянно что-то теряем, страдаем, терпим боль, преодолеваем страх, хотим казаться другим сильными, спокойными и уверенными – а на самом-то деле ничего не знаем. Мы как дети – такие же беззащитные и беспомощные… И ничего не меняется оттого, что мы играемся с пушками да пистолетами. Раним друг друга, убиваем – но нам всё равно неймётся, мы всё равно рвёмся навстречу времени, навстречу новой боли, новым потерям, новым ошибкам – зачем? Хотя чего лукавить – когда смотришь на ночное море, становится понятно зачем. Себя ещё можно обмануть, а море не обманешь. Вот знай я дома, в Виареджо, сколько всего мне придётся пережить и перетерпеть в море, – пошёл бы я на эту службу? Раньше мне казалось, что нет, ни за что, – а теперь я понимал, что всё равно пошёл бы. Меня словно увлекало течением. И сейчас я с нетерпением жду берега, хотя там наверняка не будет ничего хорошего – очередная схватка, риск, боль, кровь… Так почему мы стремимся вперёд, отчего нам не терпится? Хотим встретиться именно с тем, чего боимся?.. Так ведь всегда бывает. Если не можешь кого-то простить, к примеру, – жизнь тебя обязательно с ним столкнёт, а если очень боишься чего-то – оно случается… Как подумаешь, сколько всего ещё мы не умеем, сколького боимся, – так жутко делается. Господи, прости и помилуй всех, идущих на этом корабле!

До конца вахты оставалось ещё три склянки, когда я услышал странный звук – сперва вроде бы плеск, а потом – протяжный, тихий, нежный голос, от которого кровь застыла в моих жилах. Это был не человеческий голос и не голос животного; он шёл откуда-то издалека, из чёрной глубины за бортом, словно сама морская бездна вдруг заговорила. От этого звука я даже ненадолго оцепенел, потом подошёл к борту и посмотрел на тёмную воду. Мне показалось, там что-то движется. Я вглядывался ещё некоторое время, но уже ничего не увидел – только океанские волны неторопливо перекатывались во тьме. Я поглядел на лейтенанта Джеймса на мостике, спокойного и невозмутимого, как всегда, и на ребят, подошёл к ним и тихо спросил:

– Вы сейчас ничего не слышали?

Ричард пожал плечами:

– Да нет. А тебе что, примерещилось? Задремал, поди.

– Глаз не сомкнул, ходил туда-сюда! Я только что слышал как будто голос.

– Я тоже что-то слышал, – кивнул Уинфред. – Вроде как вздох. Должно быть, ветер.

– Что?! Голос из моря?! – ахнул Нед, который страстно любил таинственные истории и всегда охотно ими делился, при каждом пересказе сочиняя новые подробности. Правда, за свою байку про лесного духа, живущего в заброшенном форте, ему пришлось отсидеть две недели в трюме – но ни кандалы, ни голод не отбили у него охоты к тайнам и загадкам, хотя он заметно исхудал и позеленел. Он помолчал и выдохнул испуганно: – Ой, а вдруг это Серая Погибель!

– Типун тебе на язык! – проворчал Эдвард.

– Что ещё за Серая Погибель? – спросил я.

– Да не слушай ты их, пустозвонов, – ответил Ричард. – Ну, болтают, что ночью из моря выходит призрак под названием Серая Погибель. Выглядит как женщина, только вся серая и страшная. Ну, кто её увидит, тому и крышка.

– Видать, и правда страшная! – заржал Уинфред.

– Что, сразу крышка? – заметил я. – А кто же тогда про неё рассказывает?

– Я же говорю – болтают. Чушь, – насмешливо кинул Ричард и сплюнул за борт.

Я вернулся на своё место, вспоминая этот голос. Он был странный, протяжный и печальный, но, пожалуй, красивый. Как будто морская дева звала кого-то…

До конца вахты оставалось ещё две склянки, то есть час. Я ходил туда-сюда, а потом остановился, раздумывая про Серую Погибель и про непонятный голос – он всё ещё звучал у меня в ушах. Вдруг я очнулся и сообразил, что стоять здесь мне совсем не полагается. Хотел быстро вернуться на своё место, но вместо этого отступил в тень и замер – увидел, что на палубу вышел Эдвардс, своей мягкой кошачьей походкой поднялся к лейтенанту Джеймсу и спросил совсем тихо, стараясь казаться равнодушным:

– Вы не изменили своего решения?

– Нет, сэр, – так же тихо отрезал лейтенант Джеймс. – Если хотите защитить свою честь, есть простой способ это сделать. На берегу я к вашим услугам.

Уходить было поздно – и Джеймс, и Эдвардс заметили бы моё присутствие, а разговор у них, похоже, был серьёзный. Я затаил дыхание.

– Подождите, лейтенант, не горячитесь, – заговорил Эдвардс нарочито беспечно. – Это же ошибка! Ну поверьте, я не имею никакого отношения к гибели «Джастины»! Меня там не было… Да и каким образом, позвольте узнать, я сейчас имел бы удовольствие разговаривать с вами, если был там?! Весь экипаж «Джастины» погиб!

– Не весь, – сухо возразил лейтенант. По его голосу было слышно, что он едва сдерживает ярость. – На месте крушения недоставало одной шлюпки. Именно в ней спасся негодяй, который нарушил присягу и бросил своё судно и людей в беде!

– Ну, ну, полно, лейтенант. Шторм был сильный, и эту шлюпку, конечно, просто отнесло в море…

– В Барбадосе я получил письмо от своего брата, сэр. Он видел, как вы в ту ночь высаживались на берег. Вы подлец, сэр!

Я застыл. Думал, Эдвардс сейчас не выдержит и ударит лейтенанта или как-то ещё покажет своё возмущение. Но он произнёс всё тем же монотонным, чуть ленивым голосом:

– Что ж… Раз вы откровенны со мной, я буду откровенен с вами… Я знаю, что у вашего брата возникли некоторые трудности, и он рискует потерять должность, а то и лишиться свободы. Это неудивительно, если он так же горяч, как вы… Но такого рода неприятности легко устранить, имея определённые средства и связи. У меня есть и то и другое. Подумайте, сэр, я действительно могу спасти вашего брата от тюрьмы. А от вас и вашего брата взамен не потребуется ничего, кроме молчания.

– Вы что, шантажируете меня, сэр? – холодно отозвался лейтенант. – В таком случае запомните: мой брат никогда не согласится принять помощь от подлеца. И я скорее позволю ему умереть на виселице, чем пойти на грязную сделку с вами! Или вы будете драться со мной и своей жизнью докажете, что невиновны, – или я сообщу всем, что первый помощник капитана Эдвардс трус и грязный мерзавец. Это всё, сэр.

– Ну что ж, вы сами выбрали участь себе и вашему брату, – процедил Эдвардс и спустился с мостика. Проходя мимо меня, Эдвардс посмотрел в мою сторону. Я похолодел – а он как будто не заметил меня. Или только сделал вид, что не заметил… Когда он ушёл, я поспешил отойти от мостика подальше. Услышанное, конечно, меня потрясло, но не удивило: всем на корабле давно было известно, что Эдвардс – редкостный негодяй.

Я стоял у борта и думал об этом, как вдруг почувствовал, что до моей спины кто-то осторожно дотронулся прохладной мокрой рукой. Я вздрогнул от неожиданности, обернулся – но сзади никого не было! По затылку пополз холод. Я пощупал рубаху – в этом месте она действительно была влажной! Я подумал, что ребята шутят, посмотрел – но нет, все стояли по местам и даже не смотрели на меня. Тут раздался тихий плеск. Я выглянул за борт – и увидел, как в волнах мелькнул светлый, тонкий женский силуэт. Я видел её всего мгновение, но отчётливо запомнил и белую кожу, и длинные чёрные волосы. Лица толком не разглядел, но она показалась мне очень красивой. А когда я опёрся ладонями о фальшборт, обнаружил, что он мокрый. Выходит, она забралась на корабль и потрогала меня?! Ну, дела… Я перевёл дыхание. Одно хорошо – это уж точно не Серая Погибель. Мне подумалось, что это морская дева. Может, даже невеста Роберто. Вот интересно, зачем она приходила?

Я посмотрел вдаль – море было спокойным. Корабль мерно покачивался, мачты поскрипывали, в снастях вздыхал ровный ветер. Тревожное чувство полностью исчезло, всё стало как обычно. Когда закончилась моя вахта, я спустился вниз и заснул без снов.

А наутро, во время уборки, ко мне прицепился Эдвардс. Несмотря на ранний час, было очень жарко, и мы работали, раздевшись до пояса. Он посмотрел на мою спину и спросил как бы между делом, но громко:

– Надеюсь, ты перестал воровать, и тебя больше не придётся пороть за кражу?

Все уставились на меня, как будто у меня одного на этом корабле спина в рубцах. Я даже покраснел. Откуда этот мерзавец узнал про историю с Луиджи? Она же произошла на другом корабле! Впрочем, я рассказывал об этом ребятам – видно, кто-то из них докладывает Эдвардсу обо всём, что говорится в кубрике…

– Ты перестал воровать? – повторил он с нажимом.

– Это ошибка, сэр, – выдавил я как можно спокойнее. – Я никогда не был вором.

В висках стучало от ярости, но я повторял себе, что нельзя выходить из себя, даже если Эдвардс меня оскорбит или ударит. Стоит только вспылить, даже сделать резкое движение в его сторону – и всё, у Эдвардса появится законный повод меня повесить. Стало быть, он понял, что ночью я слышал их разговор с Джеймсом и теперь знаю его тайну. Плохи мои дела.

– Ты хочешь сказать, что тебя выпороли по ошибке?

– Да, сэр.

– А за что?

– За кражу, сэр. Только я ничего не крал.

Прилип, как смола, решил поиздеваться… Команда у нас была большая, те, кто плохо знал меня, ухмылялись, видя, что я покраснел до кончиков ушей, – хотя стыдиться мне было нечего.

– Кто-нибудь может подтвердить, что ты не вор?

Руджеро и Франческо сказали:

– Мы можем, сэр!

– Мнение матросов меня не интересует, – отчеканил Эдвардс, облив их презрением. – Кто-нибудь из офицеров может это подтвердить?

Все офицеры, которые могли это подтвердить, давным-давно лежали на дне морском, мир их праху, – и Эдвардс об этом прекрасно знал. Теперь достаточно будет простого подозрения, чтобы снова обвинить меня в краже и запороть до полусмерти, а то и повесить… Я посмотрел на Франческо, чтобы он, чего доброго, не вздумал поднять крик из-за несправедливости. Но он растерянно молчал – тоже прекрасно понимал, что одно лишнее слово может меня погубить.

– Я готов подтвердить, что этот матрос говорит правду, – вмешался лейтенант Джеймс, появившись на палубе неизвестно откуда. – Он не вор, он примерно служит. Надеюсь, моё слово вас удовлетворит?

– Ваше? – с ленивой издёвкой переспросил Эдвардс и кивнул: – Вполне, вполне удовлетворит. – Он повернулся ко мне: – Работай! И не вздумай воровать… И вы все работайте, если не хотите, чтобы вас выпороли, бездельники!

– Работай, – спокойно повторил мне лейтенант Джеймс.

– Спасибо, сэр! – отозвался я и продолжил мыть палубу.

Джеймс отошёл на другой борт. Удивительно, что лейтенант за меня вступился, ещё и похвалил: я такого не ожидал. Конечно, проклятый Эдвардс и дальше будет искать повод меня извести, но всё-таки теперь он понял, что это просто так не сойдёт ему с рук. Руджеро ободряюще хлопнул меня по плечу, а Франческо уселся рядом со мной и стал тереть медный кнехт с таким остервенением, как будто это была физиономия Эдвардса.

Я вспомнил мягкое скользящее прикосновение морской девы. Говорят, что у морских дев в воде вместо ног рыбий хвост, но они умеют превращаться в разных существ и ходить по земле. Ещё говорят, что они пользуются любой возможностью заманить к себе моряков, чтобы утащить их в пучину. Но эта морская дева меня с собой не звала – наоборот, мне показалось, она хотела помочь, от чего-то предостеречь…

Наверно, у меня не было более трудного плавания, чем то, о котором я сейчас рассказываю, – от Барбадоса до Виргинских островов. Каждый день я выбивался из сил, стараясь делать всё не просто хорошо, а лучше всех, чтобы у Эдвардса не нашлось ни малейшего повода придраться ко мне. Ну и, наученный горьким опытом с Луиджи, я внимательно следил за своими вещами, чтобы никто не вздумал подбросить мне что-нибудь. А когда я был на вахтах, ребята смотрели в оба. Конечно, я ни словом не обмолвился никому о том, что слышал ночью, не сказал даже самым надёжным друзьям. На корабле повсюду глаза да уши. Эдвардс не спускал с меня глаз, и на лейтенанта Джеймса недобро поглядывал, но больше никак не показывал своей неприязни и не выискивал поводов к наказаниям – видно, придумал для нас что-то другое.

Я как в воду глядел, ожидая, что на берегу нас ждут неприятности. Капитану Рейнольдсу сообщили с берега, что в крепости на одном из островов засели пираты, и «Бирмингем» отправился туда наводить порядок. Раньше мне не приходилось участвовать в сухопутных вылазках. Морские бои всегда очень тяжёлые, будь то пушечный бой или абордажная схватка, – везде море крови и теснота, потому что отступать некуда. И в каждом морском бою я думал, что сражаться на суше было бы куда легче. Как же я ошибался.

Небольшая крепость не внушила нам особого страха. На вид она казалась безлюдной. Конечно, перед атакой было не по себе – когда не знаешь, чего ждать, всегда тревожно. Но бойся не бойся, а надо идти. Офицеры разработали план, и от нас требовалось только подчиняться.

Франческо было приказано остаться на борту, а мне – идти в отряде лейтенанта Джеймса. Я был этому рад – в том смысле, что если уж идти, то с ним, он толковый командир. Я возблагодарил Бога, что меня не отправили с Эдвардсом. Мы высадились на берег в стороне от крепости и рассчитывали подойти к ней незаметно, но пираты нас увидели – а терять им было нечего. Грохнули пушки. Невдалеке от меня в землю врезалось ядро. Я отпрянул от него и упал, глаза запорошило мелким горячим песком. Перевёл дыхание, вскочил, метнулся вправо, в сторону, в кусты – туда, кажется, ядра не долетали – и наткнулся там на нашего юнгу Адама.

– Ты почему здесь, а не на судне? – рассердился я. – Кто разрешил идти с нами?!

– Капитан разрешил! – огрызнулся он, глядя на меня как волчонок. – Не ори на меня, я не маленький! Я не трус и там отсиживаться не собираюсь!

– Ну погоди, всё закончится – надеру тебе уши. Держись меня! Убежишь – сам с тебя шкуру спущу!!! Ни шагу в сторону, понял?!

– Понял, – пробурчал он.

Я решил вытащить его живым из этой битвы во что бы то ни стало. На войне мальчишкам не место.

Дым развеялся. На горячем от солнца песке лежали несколько наших солдат и матросов – то ли убитые, то ли просто контуженные. Где лейтенант Джеймс, чёрт побери?

– Идём туда, – и Адам кивнул на узкую тропинку, которая, извиваясь, убегала вверх среди жёсткого, пыльного, колючего кустарника.

– Погоди, надо сперва понять, что к чему. Где все?

Крепость дала ещё один залп – но нас он не коснулся, только от грохота заложило уши. Из облака дыма и пыли появился лейтенант Джеймс, а с ним – Уинфред, Нед, Джеффри, Джон и ещё несколько человек.

– За мной! – приказал лейтенант и направился по той самой тропинке, которую уже приметил наш юнга.

Основную часть боя взяли на себя солдаты, мы только помогали. Пираты дрались как львы – надо сказать, дерутся они отлично, владеют всеми видами оружия. И очень метко стреляют. Один из них чуть не попал в меня – я заметил его, когда он уже нажимал на спуск своего тяжёлого пистолета. Но я всё-таки успел отскочить в сторону. Пуля просвистела совсем рядом с моим ухом. Я выхватил свой пистолет и выстрелил. Пират схватился за грудь и повалился на камни.

Не могу вам сказать, сколько продолжался этот бой, – когда сражаешься, думаешь только о том, как добраться до очередной лестницы, до очередной площадки. К тому же я постоянно прикрывал Адама – он держался рядом, как я ему велел. На крепостной лестнице я схватился с невысоким пиратом. Я плохо фехтовал и тут, признаюсь, испугался, что мне крышка. А он засмеялся:

– О, да ты, никак, итальянец? Что забыл у англичан, а, макаронник? Шёл бы лучше к нам!

– Если бы не вы, я не попал бы к англичанам, а теперь уже поздно! – зло ответил я, дал ему хорошего пинка и заколол кинжалом. Изо рта у него пошла кровавая пена.

Через некоторое время стало видно, что мы берём верх. Осталось сделать только один рывок, чтобы захватить последнее укрепление пиратов и поднять над крепостью флаг Британии, – но тут раздался дикий грохот, крепость сотряслась до самого основания, и во все стороны полетели камни, куски разрушенных стен, обломки перекрытий. Падая, я успел подумать, что, наверно, взорвался пороховой склад.

Видимо, я потерял сознание – когда очнулся, дым от взрыва уже рассеялся. Многих пиратов поубивало, но и нам пришлось несладко. Лейтенант Джеймс встал, потёр глаза и, шатаясь, пошёл к двери в башню. У входа лежали тела пиратов и наших солдат. Я огляделся, ища Адама, но его нигде не было видно. Неужели убили – или удрал куда-нибудь? Да что ж это такое… Вдруг раздался выстрел. Сперва мне показалось, что никто не пострадал, – а потом лейтенант Джеймс как-то странно повернулся и стал падать. Я подбежал к нему. На его мундире расползалось кровавое пятно.

Рана в боку была, конечно, тяжёлая, но вроде не смертельная; я решил оттащить лейтенанта куда-нибудь в сторону, хотел поднять его и перенести на себе, но тут же передумал и потащил волоком – так было быстрее. Вдруг Адам закричал сзади:

– Серджо, берегись! – и сильно толкнул меня, отчего я полетел вперёд и упал ничком, разбил нос и ободрал щёку о камни. В ту же секунду совсем рядом прогремел пистолетный выстрел.

Я обернулся. На груди лейтенанта Джеймса лежал Адам, раненный пулей в спину. Если бы Адам не оттолкнул меня, на его месте сейчас лежал бы я… Я посмотрел, откуда стреляли, думал увидеть там очередного пирата, но встретился глазами с Эдвардсом, первым помощником капитана. Вот мерзавец… Свой пистолет я уже разрядил, поэтому выхватил саблю и кинулся к нему. Даже если меня повесят за то, что я поднял руку на офицера – плевать. Но Эдвардс нерешительно глянул на меня и скрылся. Опять прогремели пушки, и крепость задрожала, но я даже не оглянулся на эти звуки – страха больше не было, стало просто всё равно.

Я осторожно перевернул Адама, приложил ухо к его груди:

– Адам! Братишка! Очнись! – но его сердце уже не билось.

Голова на тонкой шее бессильно склонилась набок, из приоткрытого рта на горячие камни капала кровь. Было видно, какой он маленький, совсем пацан…

– Спасибо, брат, – сказал я и сжал его худую загорелую руку. На лестнице появились наши солдаты и кое-кто из матросов. Я сказал им, что лейтенант Джеймс ранен. Нед, Ричард и Уинфред осторожно унесли его вниз, а я поднял тело Адама и пошёл за ними следом. Над крепостью взвился английский флаг.

Вернувшись на судно, я узнал, что капитан Рейнольдс вовсе не отпускал Адама на берег – Адам сам убежал, забрался в шлюпку, когда она уже отчаливала…

Пороховой склад взорвался из-за пушечного выстрела с нашего корабля. Если бы не поддержка наших пушек, бой мог бы закончиться и по-другому. Подлеца Эдвардса мы больше не видели – на корабль он не вернулся, и его тела в крепости не нашли. Все решили, что он погиб. Пиратов, оставшихся в живых, повесили прямо на стенах крепости.

В вещах Адама почти ничего не было, только смена одежды. На дне его мешка Франческо нашёл несколько оловянных солдатиков – и заплакал, как ребёнок.

Доктор сделал операцию лейтенанту Джеймсу, извлёк пулю. Со временем лейтенант встал на ноги, хотя полностью от раны не оправился. Позже он оставил службу.

Ночью после того боя я никак не мог уснуть. Вспоминал лицо Адама, перед глазами стояла дыра от пули в его спине – и дыра от пули в груди моего брата Фабиано тогда, давно, в далёком детстве… Я хотел защитить Адама от смерти, был готов закрыть его собой, если понадобится, – а получилось всё наоборот… А потом мне вспомнилось прикосновение морской девы. Она положила руку точно туда, куда попала бы пуля Эдвардса, если бы Адам меня не оттолкнул. Почему-то я был уверен, что, если б не она, я бы погиб. Но зачем Адам погиб вместо меня? Отчего всё так вышло?..

С тех пор прошло много времени, и жизнь задала мне ещё немало подобных вопросов; никто из людей не смог и не сможет ответить на них. Ответ знают разве что небо, море и время – только я не знаю их языка.