Подаренная стариком Библия была на английском языке. Я умел читать по-итальянски, а вот по-английски едва разбирал – англичане же пишут не так, как говорят. Но это было не важно. Я завернул книгу в кусок чистой ткани и положил в свой мешок, рядом с раковинами Роберто.

Вы, конечно, уже поняли, что мы не сбежали с корабля. Спросите, почему? Не решились. Кармелу я не нашёл, а без неё побег мог кончиться плохо. К тому же мы узнали, что в Англию вернёмся ещё нескоро, стало быть, рано или поздно нам представится действительно удобный случай сбежать. Главное – не делать глупостей, не пороть горячку. Лучше потерпеть лишний месяц или даже лишний год, чем жениться на дочке канатного мастера[49] – очень уж скверный у неё характер.

Мы правильно поступили. Позже я не раз слышал, что на Ямайке беглецу почти невозможно скрыться: местные легко находят дезертиров и за вознаграждение возвращают на корабль. А там, если повезёт, ждёт петля, а если не повезёт – порка на всех кораблях флота. Такой смерти даже врагу не пожелаешь.

Один английский лорд, большой патриот, так мечтал о могуществе Англии на море, что однажды в парламенте заявил: «Лучшие стены Британского королевства – это деревянные стены!» – то бишь борта линейных кораблей. Перед каждым сражением нам повторяли эту фразу, так что я её хорошо запомнил. А во время сражений всегда думал, что никакие стены эти не деревянные. Я сам был частью такой стены.

Знаете, почему пушечные палубы английских военных кораблей выкрашены в красный цвет? Он нужен, чтобы реки крови не так бросались в глаза и не слишком пугали тех, кто ещё жив и вынужден продолжать бой – под страхом смерти, разумеется. Кто работал во время сражения на пушечной палубе нашего «Бирмингема», знает, что такое ад. От залпов содрогается весь корабль, стоит такой грохот, что закладывает уши и ломит голову. Пушки прыгают от отдачи, нестерпимо жарко, дым ест глаза. Ядра неприятеля влетают в пушечные порты, проламывают борта и убивают твоих товарищей, и ты почти уверен, что следом убьют тебя, и хорошо, если убьют на месте. Но бояться некогда – надо работать. Изнурительные учения теперь служат добрую службу – хотя что тут доброго, если подумать… Палубу посыпают песком и поливают водой, чтобы босые ноги не скользили. Постепенно вода под ногами смешивается с кровью, но на это почти не обращаешь внимания. Пот заливает лицо, несмотря на повязанную косынку, всё тело ломит, неповоротливая пушка кажется неподъёмной, но остановиться нельзя даже на минуту. Лейтенанты орут, чтобы мы поторапливались. Того, кто замешкается или замрёт от страха, ждёт сами знаете что – а там, на неприятельском корабле, в тебя без устали прицеливаются и стреляют такие же измученные, грязные, перепуганные парни, которым хочется выжить не меньше, чем тебе. Они, как и ты, мимоходом бормочут молитвы, перемежая их ругательствами, когда приходится ворочать тяжеленные орудия, они тоже во время залпов вспоминают дом и гадают, доведётся ли ещё раз увидеть мать, невесту или жену, да и просто родные края… Вдруг ядро попадает в матроса, с которым ты целый год служил бок о бок, его внутренности вываливаются наружу, и кровь заливает красную палубу. А ты продолжаешь своё дело, чтобы вспомнить и погоревать об убитых после, когда всё стихнет, – если, конечно, сам останешься жив…

Роберто был прав, когда говорил мне, что ко всему можно привыкнуть. Я со временем привык даже к этой кровавой каше. Единственное, что так и не уложилось в моей в голове, – «пороховые обезьяны», юнги, совсем ещё дети. Я никак не мог отделаться от вопроса, зачем им тут быть и видеть всё это? Хорошо, если им исполнилось хотя бы по двенадцать-тринадцать лет. На нашем «Бирмингеме» служили несколько юнг, и двоим из них было по десять… Когда мы схватились близ гвианского берега с французским галеоном «Изабель» и стало жарко, один юнга, Адам, так перепугался, что хотел спрятаться в пороховом погребе. Но там стоял вооружённый часовой с приказом стрелять во всякого, кто попытается укрыться от сражения. В юнгу он на первый раз стрелять не стал, просто дал ему хорошую затрещину и отправил назад.

Адам прибежал и протянул нам порох. Его руки дрожали, он кусал губы, чтобы скрыть страх и отчаяние, но напрасно – по щекам в два ручья текли слёзы. Он зло смахнул их рукавом и немедленно побежал за новой порцией пороха, потом вернулся, и так без конца. Вот уж насмотрелся мальчишка на выстрелы и на убитых в тот день. В конце боя на его глазах разорвало ядром его друга Харди, второго десятилетнего юнгу на корабле…

Французов мы потопили – так уж получилось. В близком пушечном бою французы всегда предпочитают бить по мачтам, по снастям, чтобы попортить такелаж и лишить противника способности маневрировать, а у англичан – то бишь у нас – другая тактика: в упор стрелять по корпусу. При должном упорстве и настойчивости это позволяет нейтрализовать артиллерийскую команду и захватить корабль. А тут то ли мы взяли слишком низко, то ли корпус «Изабель» оказался непрочным – у неё открылась сильная течь, и она стала тонуть.

Во время боя я думал только о том, чтобы следующий выстрел прогремел как можно быстрее и попал точно в цель. А когда французы пошли ко дну, почему-то почувствовал себя убийцей. Я видел, как тонул их галеон – нас вызвали с пушечной палубы наверх для абордажного боя, только бой не понадобился: на тонущем корабле взорвались остатки пороха, и это решило дело. Большинство французов погибло при взрыве, но некоторые упали в воду живыми и могли бы ещё держаться на плаву, если бы их не поубивало запоздалым залпом с нижней батарейной палубы «Бирмингема». Ядра подняли фонтаны брызг, а когда вода успокоилась, этих бедняг уже не было.

Между кораблями плавали обломки дерева, куски парусов, тела погибших. А когда взорвался порох, французов разбросало кого куда. Один французский офицер взлетел на воздух, падая, запутался ногой в снастях и повис вниз головой. Развороченный корабль медленно погружался в воду, а этот француз так и висел, беспомощно раскинув руки. Я почему-то его запомнил. Казалось, что он смотрит на нас, хотя ни на кого он не смотрел. Знаете, как иногда кажется, что мёртвые смотрят… Обломки «Изабель» догорали, а море было такое чистое, спокойное, сине-зелёное.

– Если ты не убьёшь, тебя убьют, – тихо сказал мне Франческо, когда всё стихло. – Не французы – так свои же убьют потом… Знаешь, Серджо, я хочу домой. Ну её совсем, эту службу. Не могу я к ней привыкнуть. – Франческо потряс головой. – Слушай, у тебя в ушах не звенит?

Ещё бы не звенело в ушах. Когда все орудия борта дают залп, тебя словно пробивает насквозь, такой получается грохот. Корабль содрогается от киля до клотика. Особенно гремят выстрелы на закрытой пушечной палубе – наверху, может, было бы полегче… Я тоже от этих пушек немного оглох.

Я пошёл поглядеть, как там Адам, – за день мальчишке досталось столько, что не каждому взрослому по силам. Но Адама нигде не было видно. И среди погибших его не оказалось. Я долго искал его по всему кораблю и наконец обнаружил в укромном уголке за снастями. Адам забился туда и сидел, уткнувшись лицом в острые коленки.

– Адам! – позвал я. – Ты чего?

Хотя я прекрасно понимал, что с ним творится. Со мной было то же самое, когда я увидел мёртвым своего брата Фабиано. Правда, мне тогда не надо было бегать со всех ног, подносить пушкарям порох, и мне никто не грозил расстрелом за трусость… Адам посмотрел на меня красными глазами, хотел что-то сказать, но у него задрожал подбородок, и он замолчал. Я тряхнул его за плечи.

– Не говори никому, что я здесь, – наконец выдохнул он. – Я… я прыгну за борт, как только стемнеет… – Он не смог больше говорить, отвернулся и стал тереть глаза грязными кулаками.

Я сел рядом с ним и сказал нарочито равнодушно:

– Вот ещё что выдумал. Зачем это тебе?

– Я не смогу тут… Ненавижу этот корабль!

– Ну, так дела не делаются. Смотри сам: прыгнешь в море, утонешь – или тебя съедят акулы… Потом попадёшь в ад – все самоубийцы попадают в ад. А оттуда-то уже не сбежишь. Выходит, что и отсюда сбегать нет смысла.

Он помотал головой:

– А здесь разве не ад?

– Здесь он не навсегда… Знаешь, Адам, я был почти как ты, когда погиб мой старший брат.

– Отчего он погиб?

– Берберские пираты убили. Пуля попала прямо в сердце. Никогда не забуду, как он лежал с дырой в груди.

– Я тоже никогда не забуду то, что было сегодня, – сказал он тихо. – Ты видел, что стало с Харди?

– Видел, – вздохнул я. – Ты сам не старайся забыть. Море поможет.

– Что, правда? Мне все говорят, что море помогает…

– Правда.

Он помедлил немного и признался:

– Наверно, я трус… Харди вот никогда не трусил… а я испугался больше всех… Хотел спрятаться – часовой меня чуть не застрелил… Хорошо тебе – ты ничего не боишься…

Я невесело усмехнулся:

– Это я-то не боюсь?

– Но по тебе этого не видно.

– Все боятся, уж поверь. Вылезай-ка отсюда, тебе надо поесть и отоспаться. Завтра трудный день, проклятые французы могут дать нам сдачи.

Он вылез и спросил спокойно, словно это его не касалось:

– Что, будет хуже, чем сегодня?

– А кто его знает. Увидим.

– Как ты думаешь, Харди уже в раю?

– Наверняка.

– Значит, ему лучше, чем мне, – задумчиво сказал он и вздохнул. – Выходит, всё справедливо. Он был смелый, а я трус.

– Все бы такими трусами были, – проворчал я.

– Но я тоже стану смелым, обещаю!

– Только в рай не спеши, хорошо?

Адам грустно улыбнулся и кивнул. Я подумал, что у него это пройдёт, когда он отдохнёт и придёт в себя, но на всякий случай решил за ним присматривать. Жалко парня, он вылитый мой братишка Антонио. Как его занесло в море? Неужто родители отпустили? Или он сирота?

Адам правильно сравнил нашу жизнь с адом, и дело тут было не только в войне – жара стояла такая, что казалось, ещё чуть-чуть, и океан закипит. Самое настоящее адское пекло. Оно и немудрено – мы же находились почти на экваторе. Ветер не освежал, и даже в трюмах было не спастись от влажного зноя. Днём солнце стояло почти отвесно над головой, а раскалённая палуба жгла ноги. Натянутые тенты мало спасали. Пресной водой мы запаслись на островах совсем недавно, но она уже потемнела, и в ней завелись какие-то дрянные личинки. И такую приходилось пить – куда деваться-то? В такую погоду хочется одного: лечь куда-нибудь в тенёк, закрыть глаза и не шевелиться. Но из-за этой стычки с французами нам всем только прибавилось работы – надо было скорей хоронить убитых и прибирать корабль, отмывать с него кровь. В такую жару медлить нельзя, и так дышать нечем. Не спрашивайте, как у нас хватало сил заниматься всем этим после боя – я и сам не знаю. В те дни нам с Франческо казалось, что мы устали на всю оставшуюся жизнь.

Но больше всего работы досталось нашему корабельному врачу. Раненых было десятка два, в лазарете густо пахло кровью, стоны и крики оттуда разносились на весь корабль. От пушечных ядер раны сами понимаете какие… Врач до ночи делал операции. Чтобы сэкономить время, в простых случаях он поручал ампутации корабельному плотнику, который умело обращался с пилой. Джеку отрезали руку по локоть, а боцману Боу, который без конца порол Джека, раздробило правое колено, и врачу пришлось отнять ему ногу.

Вы спросите, почему я сказал Адаму, что завтра трудный день и французы могут дать сдачи? А вот почему. Наша стычка с галеоном «Изабель» произошла в океане, где-то против гайанского берега. О ней я вам уже немного рассказал, но ею дело не кончилось: издали бой наблюдал другой корабль. Наши офицеры его узнали, это был французский линкор «Le Gagnant», «Победитель», мощный, ничуть не слабее «Бирмингема». Если бы он вмешался, исход боя оказался бы совсем другим, – но «Победитель» почему-то не вмешался. А капитан Рейнольдс получил приказ приструнить французов – для того ведь мы и таскались в этих водах туда-сюда… Ясное дело, капитану стало интересно, отчего это француз бросил соотечественника погибать, а сам пошёл к дикому, гиблому берегу Суринама, тем более что Суринам принадлежит Голландии, которая, как и мы, воюет с французами? Суринам ещё называют Голландская Гвиана… Чтобы разобраться, мы пошли следом за «Победителем». Если встретимся, нас опять ждёт бой.

И теперь на горизонте в жарком мареве едва виднелся высокий силуэт «Победителя». Его паруса были подняты в надежде поймать слабый, горячий ветер. Так матросы ловят губами каждую каплю пресной воды из своей жалкой ежедневной порции в этом пекле. Вот ведь незадача: моряки всю жизнь проводят на воде – и больше всех страдают от жажды…

К закату ветер усилился, в небе на норд-весте даже появилось подобие облаков. Мы преследовали француза всю ночь, не теряли из виду его огни, а на следующий день на пылающем горизонте показалась зелёная полоска суши.

– Это Суринам, – произнёс Ричард, щурясь на него из-под руки, тёмной от смолы, и многозначительно поглядел на нас с Франческо. – То ещё местечко. Тут жёлтая лихорадка, крокодилы и вот такие пауки. – Ричард показал свою широкую ладонь, растопырив пальцы. – Мохнатые, как черти.

– Господи помилуй! – ахнул Франческо.

– Мы как-то остановились здесь, чтобы взять пресную воду, и один такой свалился на меня, когда я сел отдохнуть у дерева. Эти пауки ловят и едят птиц, жаб и даже змей. Ещё тут живут огромные синие рогатые жуки.

– И рогатые лягушки, – прибавил ещё один матрос, Боб.

– А рогатые мужья? – к нам подошёл Эдвард Меткий Стрелок, коренастый, с короткими ногами. Уж не знаю, за что его так прозвали – то ли за меткость в бою, то ли за то, что не пропускал в портах ни одной юбки.

Все заржали.

– Это уж как ты постараешься!

– Местные дамы тебе вряд ли понравятся, – заметил Ричард. – Уж очень они чёрные.

Переждав смех, Ричард продолжил:

– А в здешние леса лучше вовсе не соваться – пропадёшь… В болотах живут пятнистые жабы, а змей тут – как в Англии кроликов.

– Ещё тут водятся колючие рыбы, – подхватил Боб, глядя на изумлённого Франческо. – С виду такая рыба как сом, но с шипами по всему телу, ни дать ни взять терновник с плавниками! А по листьям в суринамских лесах ползают гусеницы с длинной шерстью, как у собак!

– И лают, – закончил Руджеро.

– Зря смеёшься, Руджеро, – не спустил Ричард. – Тут есть даже живые цветы, они ловят бабочек и мух на лету и жрут только так! Сам видел, клянусь акульей печёнкой!

Мне тоже хочется вас чем-нибудь удивить, но врать не стану: не видал я в тех краях ни бродячих пальм, ни лиан-душителей, ни обезьян, покрытых чешуёй, ни зубастых бабочек. Зато встретил кое-что поинтереснее, то, чего никогда не забуду. Но об этом – в свой черёд.

…С утра в доме всё вверх дном. Бывают такие дни – всё из рук валится, посуда бьётся. Один старик в порту говорил, что это к перемене ветра. Он был прав, только я не поверил – небо чистое, как душа младенца, и жара такая, что даже шевелиться лень. Посидишь на солнце – изжаришься, как яйцо на сковороде. Я лежу во дворе, на крыше сарая. Наш дворик зарос виноградом, в его тени хорошо, прохладно, к тому же с этой крыши видно кусок улицы и море. Улица от солнца совсем белая, тени густые, а море синее-синее.

– Лючия, Виола, перестаньте баловаться! Святая Моника, да что ж это такое!

Из дома раздаётся звон посуды, шлепок и следом – плач Лючии. Это моя младшая сестра. Всего нас шестеро – я, братья Антонио и Пабло, сёстры Лючия, Анна и Виола.

– Серджо! – Мать появилась в дверях, вытирая руки о передник. – Вот бездельник, иди работай! Совсем разленился без отца!..

Я открыл глаза. Лёг отдохнуть на палубе после вахты и сам не заметил, как заснул. Опять мне приснился дом… Несмотря на ранний час, зной стоял нестерпимый. Ветер почти стих. Только бы его хватило дотянуть до земли… Всё это время «Победитель», которого мы преследовали, уверенно двигался на зюйд, а завидев побережье Суринама, с чего-то свернул на вест и медленно пошёл вдоль берега, словно разыскивал или высматривал что-то. Мы держались поодаль в океане и не спускали с него глаз.

Ночью умер наш боцман – вчерашнюю ампутацию ноги он выдержал геройски, но до утра не дожил, видно, потерял слишком много крови. Да и раны в такую жару плохо заживали, гноились… Новым боцманом стал Джейкоб, любимый помощник Боу. Кроме боцмана, утра не дождались ещё семь раненых. Их похоронили в море. Возле места, куда сбросили их тела, сразу собрались акулы. Волн почти не было, и прозрачная изумрудно-зелёная вода сверкала под солнцем так, что слепила глаза.

Прошёл ещё один день в адском пекле. К вечеру мы ползали по кораблю, как сонные мухи. Несколько матросов заболели от жары и теперь лежали в забытьи под тентом. Во время уборки Стэнли взял ведро, чтобы зачерпнуть воды за бортом, и вдруг упал на палубу прямо перед нами. Франческо окатил беднягу. Тот пришёл в себя, кое-как поднялся на ноги, прошёл несколько шагов, но опять упал на колени, и его начало травить. Мы быстренько подтащили его к борту, а потом довели до тента и положили рядом с другими. Не ровён час, помрёт. Наша команда редела с каждым днём.

Самое обидное – мы потеряли «Победитель» из виду. Нагнали бы его в два счёта, но ветер стал стихать, и установился полный штиль. Весь следующий день мы торчали на месте посреди океана и дохли от жары. Бедняге Стэнли и другим, кто накануне слёг от зноя, пришлось совсем худо. Двое умерли. И раненым в лазарете было не лучше. Джек, которому отняли руку, почти всё время бредил, а когда приходил в себя, просил разыскать его родных в Англии, подать им весточку. Матросы постарше в тот день перепробовали все способы вызвать ветер: свистели особым образом, царапали мачту, обливали паруса водой, спускали за борт швабру и болтали ей туда-сюда – ничего не помогало. Океан стоял гладкий, как зеркало, а солнце палило так, что было больно выходить из-под тента: раскалённая палуба жгла босые ноги не хуже сковородки.

– Надо высечь юнгу, это самое верное средство, я точно знаю! От его крика всегда поднимается ветер! – предложил одноглазый Фред. – Эй, Адам, иди-ка сюда!

Адам растерялся, не зная, то ли убежать, то ли послушаться и пойти. Я положил ему руку на плечо и сказал:

– А я слышал, что ветер не задует, пока грешник на борту не раскается.

– Хе-хе, и правда! – закивал Брайан. – Ты давно каялся, Фредди?

– А чего мне каяться? Тут без меня некому, что ли?

– О, глядите, у нас на борту святой!

– Беги в лазарет, доктор даст тебе работу, – посоветовал я Адаму, и он убежал.

Я и правда слышал про такую примету, это ещё Филиппо на «Святом Христофоре» рассказывал. Здесь многие в неё верили. Ребята стали искать в команде самого большого грешника, судили да рядили до самого заката, кто больше всех нагрешил, – чуть не подрались.

Всю ночь наши паруса провисели на реях, как старые тряпки. Над морем взошла полная луна, и в гладкой воде блестело её отражение, такое же огромное, как она сама. Я сменился с вахты, на которой было нечего делать, и лёг на палубе рядом с Франческо, но от жары не спалось. Я начал понемногу дремать, когда услышал тихие шаги. Открыл глаза и заметил Руджеро, который с загадочным видом подошёл к фальшборту. Он нёс в руках что-то белое. Мы с Франческо поспешили к нему, сгорая от любопытства.

– Тсс. – Он махнул на нас рукой. – Обождите пока в сторонке.

Он держал в руках белый платок, на каждом уголке которого было завязано по узлу. Руджеро некоторое время крутил головой, вглядывался в горизонт, потом посмотрел на наши паруса, сказал что-то странное так тихо, что мы почти не разобрали, и развязал на платке один узелок.

Наконец он кончил колдовать, осторожно свернул и убрал платок и подозвал нас.

– Что это ты делал? – удивился Франческо.

– Вызывал ветер. Завтра утром должен задуть. Только вы молчите об этом, а то его спугнёте!

Вот хотите – верьте, хотите – нет, а на рассвете в самом деле задул попутный ветер, и мы пошли в ту сторону, где в последний раз видели «Победитель».

Мы обнаружили его, когда он выходил из укромной зелёной бухты, и завязали бой, который продолжался почти три часа. Когда всё кончилось, огромное солнце уже тускнело и наливалось розовым над самым горизонтом. Лес на берегу потемнел, белая полоска прибрежного песка вдали потускнела. Французы сдались, их корабль стал нашим. В их трюмах оказалось несколько сундуков с золотом. Капитан Рейнольдс ликовал.

В судовых журналах о таких вещах пишут спокойно: название корабля, время и место, потери свои и противника. Я тоже, пожалуй, не стану рассказывать вам в красках про этот бой. Спросите почему? Да потому что не гожусь я для таких рассказов. Пускай о военных подвигах англичан красивыми словами говорят вербовщики, которые зазывают новичков в английский флот. А у меня для этого красивых слов не найдётся. Морские бои только на картинках выглядят красиво, а на деле – там страх, неразбериха, дым, кровь, разломанный рангоут да порванные ядрами паруса. В ушах – крики, выстрелы, брань и звон оружия, перед глазами – мешанина из тел, сабель и пистолетов, раскроенные головы, дыры от пуль, длинные сабельные раны, перекошенные лица… Мутит от запаха крови, пота и порохового дыма… Мы с Франческо честно сражались, хотя и без особой надежды. Были уверены, что нас убьют, – но опять выжили. Когда мы пошли на абордаж и оказались на палубе «Победителя», я выстрелил из пистолета и попал одному французу в бедро. Кровь хлынула из раны, заливая его одежду и палубные доски, он упал и корчился от боли, всё старался встать. Потом его кто-то пнул, он закашлялся и всё время зажимал свою рану руками. Наконец упал и захрипел, но всё-таки из последних сил пытался отползти в сторону. Я тем временем успел оглушить ещё одного француза и увернуться от другого. Увидел, что этот раненый мучается, хотел его добить, но не смог – рука не поднялась. Только в память врезалось его белое от боли лицо, оскаленные зубы и то, как он силился отползти куда-нибудь, зажимая свою рану, которую не смог бы вылечить даже самый лучший хирург… Нашему юнге – не Адаму, а Юджину, ему было тринадцать, – седой французский офицер с пышными усами проткнул саблей горло. Бедный парень захрипел, хотел вытащить саблю, но так и умер с куском железа в шее. Этого француза тут же убили наши солдаты. А маленький Адам держался молодцом и остался жив…

Нет уж, друзья мои. Кто знает, как выглядит палуба после боя, кто слышал, как стонут и хрипят безнадёжные раненые, кто чувствовал запах крови и видел глаза умирающих за миг до того, как их взял Бог, не сможет рассказывать об этом красивыми словами. А кто сам убивал – тем более… В бою я получил несколько глубоких царапин и вечером сам перевязывал их чистыми кусками старой рубахи – наш врач такими пустяками не занимался, ему надо было делать уйму сложных операций, доставать пули, зашивать раны. Франческо сидел рядом, хмурый, серо-зелёного цвета, и прикладывал к голове тряпицу, смоченную водой, а время от времени с трудом вставал и перевешивался через фальшборт – в бою его ударили по голове так, что он потерял сознание, и теперь его мутило. После боя мы кое-как отмыли с себя грязь и пот, но всё равно у нас было такое чувство, будто нас сегодня схватили за шиворот и с головой окунули в чужую кровь.

Вечер был душный, только ночью стало немного прохладнее. Крупные звёзды усыпали всё небо, они горели не только высоко, над мачтами, но и совсем низко, над серебристым океанским горизонтом и над лесом на берегу. Их отражения блестели в волнах, пока не взошла луна. Вода вокруг бортов немного светилась – в тёплых краях всегда так светится. Недавно мне снился дом, а теперь казалось, что дом невыносимо далеко, и нам уже никогда в жизни туда не вернуться.