Для всех остальных смерть Франсуа приобрела совершенно иное значение: ведь он был последним наследником трона, носившим фамилию Валуа. У короля детей нет и, судя по всему, уже не будет. А значит, после него на трон могут претендовать только двое: мой муж и герцог де Гиз. Но муж – протестант, а значит, ни о какой короне и речи быть не может. Король, ненавидевший и панически боявшийся Гиза, принялся уговаривать Наваррского сменить веру, обещая назначить его своим преемником, если тот опять сделается католиком.

Он прислал нам на переговоры мерзавца д’Эпернона. Боясь, что я дам волю своему гневу, мать написала мне несколько писем, умоляя принять д’Эпернона как можно лучше и не ссориться с ним, потому что от успеха его миссии зависит судьба всей Франции.

Я это прекрасно понимаю, кроме того, считаю мстительность уделом плебеев. Но миссия д’Эпернона и без моего вмешательства провалилась. Протестанты ясно дали понять, что сочтут переход короля Наваррского в католичество предательством – да и католики не очень-то верили, что Наваррский способен их возглавить. Наваррский ответил королю решительным отказом.

И тут Католическая Лига пришла к выводу, что настало время действовать. А что делать мне? Я католичка и останусь ею. И если уж выбирать между двумя кандидатами на престол, то я выберу Гиза! Он ни разу меня не предал. И король из него получится куда лучший, чем из Наваррского и брата вместе взятых!

Муж окончательно отказался от меня и открыто демонстрирует мне свое презрение. Он почти не появляется у меня. Весь двор понял, что он больше не выполняет супружеские обязанности, и смеется вовсю. Мои чувства мужа не волнуют, а гнева моих родственников он больше не боится… Какое-то время я еще надеялась родить от него ребенка, ездила на воды в Анкосс – они помогают от бесплодия. А потом узнала, что в мое отсутствие говорила мужу Коризанда: даже если я рожу, король Наваррский имеет полное право не признавать ребенка своим – ведь всем известно, что я сплю с кем попало. А Наваррский то и дело вслух мечтал о разводе со мной.

Наконец обстановка в Нераке стала совершенно невыносимой. По замку поползли слухи, что я намерена отравить короля Наваррского, чтобы отомстить ему за невнимание и плохое обращение. А что, неплохая идея – учитывая, что муж дал волю своей деревенской скупости и почти перестал снабжать меня. О подарках и удовольствиях давно забыто – мне скоро будет нечего есть. В отчаянии я написала об этом матери и попросила денег.

А мои фрейлины то и дело предупреждают меня, что Коризанда подумывает меня отравить, чтобы выйти замуж за Наваррского. Этому я не удивлюсь, уверена, что Наваррский ничего не имеет против такого плана – он и сам открыто говорит, что хотел бы жениться на Коризанде. Когда мы с ним виделись в последний раз, я хотела пожаловаться ему, что у меня нет денег, – но он отмахнулся от меня:

– Ах, отстаньте, Маргарита, не видите, что мне не до вас!

Хорошо, с удовольствием отстану. Все, отныне я не считаю себя замужней женщиной. Мой так называемый муж – предатель и неблагодарное ничтожество. Он предал меня так же легко и без угрызений совести, как раньше предал обе религии, которым клялся в верности. Я его презираю.

Ведь и сейчас он отказывается вернуться в католичество вовсе не потому, что считает себя убежденным протестантом и трепетно хранит религию своей матери: он просто понимает, что еще одно предательство лишит его поддержки протестантов – а на католиков не очень-то надеется и правильно делает, истинные католики никогда не поверят в его искренность.

Началась война. Я уехала на Пасху в Ажен. Объявила себя членом Святой Католической Лиги и написала герцогу де Гизу, что отныне буду его союзницей. Таким образом, я в один момент разорвала отношения с мужем и с королем.

Гиз прислал мне сдержанное, но очень теплое письмо. Когда я читала его, будто слышала голос Анри и понимала, что он очень рад моей поддержке. Я тоже очень рада! Он попросил у испанцев пятьдесят тысяч экю для меня, и я принялась готовить Ажен к войне. Назначила командиром своего гарнизона Робера де Линьерака, который показался мне подходящим на эту должность. А он принял это за сигнал к атаке и принялся ухаживать за мной.

Увы, природа не дала мне никаких военных талантов, и я слишком поздно вспомнила о том, что нельзя служить двум господам – любви и власти… Не стоило даже пытаться. Не умея вести войну, я не рассчитала силы; сыграло свою роль и то, что рядом со мной не было ни мудрых советчиков, ни надежных помощников. Гиз постоянно писал мне, поддерживал меня, но он был далеко и не мог подсказать, как наладить управление городом и оборону.

Деньги закончились. Чтобы достать средства, пришлось поднять налоги, и население Ажена начало возмущаться. Я испугалась бунта. Мои войска захватили Вильнев и Тоннен, но Наваррский отбил оба города. Год выдался неурожайный, и голод в сочетании с нехваткой денег толкнул моих солдат на грабежи и бесчинства. Трое мерзавцев из гарнизона по очереди изнасиловали женщину – а ее мужа перед этим крепко связали и заставили смотреть на это… Я приказала отрубить насильникам головы и выставить на всеобщее обозрение. Это подействовало, бунтовщики и недовольные сразу поутихли.

Я становлюсь жестокой. Но отступать мне некуда – за спиной сожжены все мосты. Ничего, это лишь придает мне храбрости. Как я понимаю теперь чувства людей, идущих на безрассудства во имя свободы! Как я понимаю, что чувствует раб, сбрасывая с себя оковы, чтобы пережить хотя бы миг счастья и вздохнуть полной грудью! И даже самая мучительная из казней больше не внушает страха. Конечно, истинным счастьем это назвать нельзя, потому что страх еще вернется и наказание не заставит себя ждать. И Фортуна вряд ли даст этому рабу свободу – но хотя бы посмотрит на него с уважением!

Музыка войны звучит в моей душе все громче. Я чувствую, что небо Франции пылает заревом огромного пожара и огонь подступает ближе и ближе. Мне часто снится беспощадное пламя, пожирающее все вокруг. Пусть, пусть! Пусть настанет момент истины! Я не боюсь, я готова его встретить! Этот огонь судьбы – самый честный и беспристрастный судья!

Но когда он приблизился, я испугалась. Я увидела, что все разрушается, и то, что казалось незыблемым, на глазах рассыпается на части… Ажен и окрестности поразила чума, от которой погибло семнадцать с лишним тысяч человек.

Я каждый день посещала по нескольку месс. Мы молились, прося избавить нас от черной смерти, – но чума продолжала распространяться… Никогда не забуду силуэт аженской церкви на фоне пасмурного неба и заунывный колокольный звон. Не забуду, как страх, тоска и надежда сменяли друг друга. Вокруг было столько горя и ужаса, что казалось, мир уже никогда не снимет траура. Хотелось плакать – но у меня не было слез, я чувствовала только напряжение и решимость, как перед битвой.

Колокол звонил по умершим, а оставшиеся в живых начали впадать в отчаяние от голода и нищеты. Надвигались осенние холода. Многие мои солдаты дезертировали, и жители Ажена опять начали готовить бунт.

Да, вся эта затея с моим участием в войне была обречена на провал – но вначале мне казалось, что победа возможна и близка. Увы, я наделала много непоправимых ошибок, и мои ошибки были тем ужаснее, что малейшая из них задевала и ломала чужие судьбы… Как страшно обладать властью, когда не знаешь, что делать, но и оставаться в бездействии нельзя!

Наступила самая мрачная осень в моей жизни. Тяжелое серое небо не предвещало ничего хорошего. Я изо всех сил старалась удержать город под своей властью – и с ужасом осознавала, что у меня ничего не получается.

И тут я узнала, что мои подданные предали меня. Им больше не хотелось участвовать в войне, и некоторое время назад они послали гонцов к моему мужу с просьбой помочь им избавиться от меня. Тот уже отправил сюда маршала де Матиньона с большим войском. Я узнала, что это войско вот-вот будет здесь.

Линьерак пообещал удержать город.

– Не беспокойтесь, мадам. Наваррский когда-то укрепил здешний форт, а мы сейчас воспользуемся этим.

– А как защититься от изменников, которые вызвали маршала де Матиньона? Город вот-вот взбунтуется, вы же и сами видите!

В самом деле, с улицы то и дело доносились воинственные крики и выстрелы.

– Я уже отдал необходимые распоряжения. Вы так прекрасны, мадам, что даже самые свирепые враги не посмеют прикоснуться к вам.

Я едва сдержалась – вместо того, чтобы заниматься делом, этот болван осыпает меня глупыми комплиментами.

Второго октября горожане вооружились кто чем мог и бросились на штурм форта. Мои солдаты отбросили их и попытались сами захватить форт – но улицы заполнились людьми: все простонародье Ажена присоединилось к изменникам. Толпа лавиной помчалась к монастырю, где хранился порох и оружие, и кто-то поджег этот склад.

Раздался оглушительный взрыв. Над городом поднялось зарево огромного пожара, который начал стремительно распространяться. Планы спутались, огонь придал людям ярости, и начался ожесточенный бой. Мои солдаты были раздражены ничуть не меньше жителей Ажена и не собирались сдаваться. Но аженцы ждали маршала де Матиньона с подмогой, и это прибавляло им смелости. Вот он, этот огонь, который мне снился…

Слуги доложили мне:

– Мадам, они окружили дом! Они собираются взять его штурмом и перебить всех нас!

Я и без этих докладов слышу, что кричат люди на улицах. Все эти месяцы я жила в состоянии чудовищного напряжения. А этим страшным вечером, слыша за окнами звон оружия, крики и угрозы жителей убить меня, видя огромное зарево пожара над городом, поняла, что война – это смерть. Смерть, которая подступила уже совсем близко. Медлить нельзя, еще немного – и она ворвется сюда с разъяренной, обезумевшей толпой…

Я держала себя в руках и была уверена, что не обнаружу своего страха, что бы ни случилось, – но мне еще никогда не было так страшно. Мои белые от ужаса фрейлины смотрели на меня с надеждой. В моих мыслях стучало одно: во что бы то ни стало удержать город, не сдаваться, не отступать… Но здравый смысл подсказывал, что герцогу Гизу и Католической Лиге я буду гораздо полезнее живая, чем мертвая. Здесь мне не выжить, это очевидно, – а значит, надо бежать. Только как выбраться из города? Самой мне не справиться, если я выйду на улицу, толпа разорвет меня на части!

Одна из фрейлин сказала:

– Мадам, мой брат капитан д’Обиак – прекрасный наездник и храбрый человек.

– Пожалуйста, позовите его скорее!

Через минуту ко мне вошел капитан – молодой, рыжеволосый, с лицом, усыпанным веснушками. Я взглянула в его серые глаза и была поражена – с такой любовью и добротой он на меня смотрел. За последнее время я привыкла встречать совсем другие взгляды. За мной ухаживал только похотливый и наглый Линьерак, от которого я уже не знала, куда деваться.

– Капитан! Вы поможете мне бежать отсюда? Моя жизнь в ваших руках!

Д’Обиак не сводил с меня глаз. Через мгновение, словно очнувшись, произнес:

– Конечно, мадам, я увезу вас на своей лошади! Скорее!

– Следуйте за нами, – велела я фрейлинам и поспешила за ним.

Через несколько минут я уже сидела позади него на лошади. Он промчал меня сквозь толпу бунтовщиков, быстро миновал лабиринт узких улочек и оставил город позади. Вскоре мы уже скакали прочь от Ажена по темной дороге под серым небом. Было очень холодно и ветрено. Зарево пожара постепенно отдалялось. Убегая, я не успела даже одеться как следует и теперь, вся дрожа, плотнее прижалась к д’Обиаку. Он произнес:

– Я люблю вас, мадам. Я полюбил вас, как только увидел. Не бойтесь ничего, я готов отдать за вас жизнь!

Любовь… Любовь! После стольких месяцев ожесточения и ненависти! Мою душу переполнила боль, и слезы хлынули из глаз. Конь несся как ветер, а я плакала, прижимаясь мокрым лицом к спине своего спасителя.

Мои фрейлины и верные мне солдаты бежали следом за мной. Бунтовщики им не препятствовали. Мы делали короткие остановки и снова пускались в путь. Все наши вещи остались в Ажене.

Дорога оказалась ужасной. В лесу на крутом спуске, скользком после недавнего дождя, я упала с лошади и поранила ногу. Только через шесть дней мы добрались до цели – до Карла́, до замка Бридоре. Жители Карла встретили меня хорошо, но я чувствовала себя просто отвратительно. После шести дней в седле ужасно болело все тело, а нога, похоже, воспалилась. У меня началась лихорадка.

Я не на шутку испугалась, что это конец – но за несколько дней отлежалась и кое-как пришла в себя. Встала и, скрывая слабость, пошла осматривать замок.

Похоже, мне предстоит зимовать здесь. Но замок разграблен и пуст – голые стены без тканей и гобеленов, никаких украшений, выбитые стекла в окнах, по комнатам гуляет ледяной ветер… Я приказала привести окна в порядок, как следует протопить комнаты и пополнить запас дров, насколько возможно. Стало потеплее. Маршал де Матиньон, захвативший Ажен, оказался благородным человеком и любезно согласился вернуть мне мои вещи, брошенные в городе.

Денег катастрофически не хватает. Хоть отправляйся разбойничать на большую дорогу… Слуги делают вид, что стараются мне помочь, и обворовывают меня кто как может. Есть почти нечего, погреба в замке пустые – ни провизии, ни вина. А зима обещает быть холодной!

Я написала королю Наваррскому и попросила прислать мне вина из его запасов. Я не удержала Ажен, больше я ему не противник, он оказался победителем – так почему бы не проявить великодушие ко мне? Все-таки он не раз обязан мне жизнью… Но он ответил издевательским отказом и, как говорили, потом долго высмеивал мои беды вместе с Коризандой.

Я никогда не забуду долгие унылые дни той хмурой зимы, низкое небо, вой ледяного ветра в трубах, промозглые залы, в которых невозможно согреться, даже сидя у камина, голод и одиночество… Мать, брат-король, муж – все возненавидели меня за то, что я поддержала Гиза. Я была почти в отчаянии, а это состояние не слишком подходит для позы оскорбленного достоинства. Я постоянно искала пути к примирению, не раз писала им, просила у них сочувствия и помощи – все-таки они мои родственники, близкие, и если у них нет ко мне любви, то должно найтись хотя бы сострадание! Но с таким же успехом можно было обращаться за помощью к каменной стене.

Единственный человек, на которого еще можно положиться, – это Гиз, только он далеко и занят войной. Конечно, он поможет, если возникнет острая необходимость, но лишний раз беспокоить его мне не хочется. Да, мне тяжело, но я все-таки в относительной безопасности. Я пишу Гизу настолько регулярно, насколько позволяет война. Он и сам в крайне сложных обстоятельствах, и ему тоже ощутимо не хватает денег…

Вот жизнь и привела события в соответствие с истинным положением вещей. Я одна, едва свожу концы с концами, а эта неприютная земля и пустой, холодный замок, насквозь продуваемый промозглым ветром, – поистине идеальное отражение того, что творится у меня в душе. Франция сейчас представляет собою невеселое зрелище. Голод, эпидемии, множество бедняков и нищих… Как же мне иногда становится страшно!

Если бы рядом не было д’Обиака, я бы, наверное, не выдержала всего этого. Раньше я и не посмотрела бы на такого поклонника – в нем нет ничего примечательного. Но у него верное сердце, и очень любит меня. Как я благодарна ему за его любовь! Она не дает мне отчаяться. Я мечтаю только об одном – продержаться до весны. Весной будет теплее, и я придумаю что-нибудь, найду выход…

Однажды февральским вечером мы с д’Обиаком сидели у камина, и я читала ему наизусть свои любимые стихи. Он слушал молча, по-моему, не понимая в них и половины, – но это было совершенно неважно. Ветер с колючим снегом выл за окнами, хлопал ставнями и загонял дым из каминной трубы обратно в комнату. От горького воздуха болела голова… Мне еще никогда не было так холодно. Я придвигалась все ближе к огню, но он почему-то совсем не согревал. Видя, как я дрожу, д’Обиак обнял меня, поцеловал – и посмотрел на меня с тревогой.

– У вас жар, мадам!

Постель кажется мне жесткой, простыни – грубыми, все тело болит. Я шепчу молитвы пересохшими губами, но не могу сосредоточиться, мысли рассеиваются, все заволакивает огненная пелена. Как мне хочется пить… Здесь так тяжело… Может, там будет легче? Мне очень плохо, и, наверное, уже скоро я переступлю предел, из-за которого нет возврата. Раздвинется сияющая завеса, впустит меня туда – и все пройдет. Я постоянно думаю о тех, кто встретит меня на том берегу. Нет, я не буду одинока там! Меня ждет отец, братья – Франсуа, Шарль, Эркюль, сестры Елизавета и Клод… Ла Моль, Бюсси, подруги Мария Клевская и Ла Рош-сюр-Йон… И еще многие, многие, многие… Может быть, теперешние слезы и горести покажутся там незначительными, как детские огорчения из-за сломанных игрушек? Все потерянное вернется невредимым, и наконец закончится неравная и мучительная борьба с Фортуной…

– Отчего вы все время плачете, мадам? – сердобольно спрашивает горничная. – Вам нужно думать о хорошем, тогда вы скорее поправитесь!

Она исчезает куда-то, я ощущаю прикосновение руки де Бюсси и слышу его голос:

– Не бойтесь, мадам, все еще вернется! Только не бойтесь!

Тоскую ли я о прошлом? Нет. Мы со слезами вспоминаем отдельные счастливые моменты, предстающие перед глазами, как картины, в которых остановлено время. Но предложи нам заново пройти дорогу, которую мы уже прошли однажды, предложи снова пережить те же сомнения и боль, страхи и тревоги, трудности и ошибки – мы бы ни за что не согласились.

Я пролежала в постели больше двух месяцев и была почти уверена, что умру, – такими сильными были лихорадка и слабость. Но болезнь отступила. Богу вновь было угодно сохранить мою жизнь. Значит, еще не все потеряно? Значит, все еще может измениться? Неужели…

Когда закончилась эта мучительная зима, я почувствовала огромное облегчение и приободрилась. Я очень надеюсь на помощь герцога де Гиза. Надеюсь, что это темное и трудное время наконец сменится счастливым – и возможно, нам с ним снова доведется быть вместе! Может, еще исполнится то, о чем мы мечтали в юности!

Жан д’Обиак любит меня, но между нами ощущается какое-то напряжение. Как я ни стараюсь подбодрить д’Обиака, он не чувствует себя свободно рядом со мной… А мерзкий Линьерак воображает, что мы с д’Обиаком страстные любовники, и не скрывает своей ревности – хотя на что он надеется, мне непонятно, я едва выношу его.

Оправившись от болезни, я отправилась прогуляться в деревню неподалеку от замка. Солнце сияло, домики утопали в нежной зелени. Я спиной почувствовала чей-то взгляд, повернулась – и увидела очаровательного юного итальянца, стоявшего в дверях аптеки. Он поклонился, тряхнув густыми темными кудрями.

Я подошла к нему, и мы разговорились. Его звали Сильвио. Он улыбнулся белозубой улыбкой и сказал:

– Как я рад, что вы поправились, мадам! Я каждый день молился за вас и готовил для вас лекарства.

Я растрогалась.

– Спасибо, мой милый!

Он робко попросил разрешения поцеловать мою руку и так припал к ней губами, что мне все стало ясно. Я заказала у него лекарство, а на следующий день он самолично доставил его в замок и признался, что полюбил меня с первого взгляда, когда я приехала в Карла.

Меня накрыл восторг – начиналось чудесное лето, и природа ликовала, как моя душа. Сильвио оказался таким живым, разговорчивым, поэтичным, таким искренним и открытым! Я влюбилась в него всем сердцем.

Это оборвалось страшно и неожиданно. Однажды в мою спальню ворвался Линьерак, увидел Сильвио и заорал:

– Я же предупреждал тебя, деревенский мерзавец, чтобы ты не приближался к ней! Я же говорил, что убью тебя, – и я тебя убью, прямо сейчас!

Я не успела ничего сделать – он подбежал, выхватил кинжал и вонзил его в грудь Сильвио. Кровь залила мою белую рубашку. Сильвио попытался что-то сказать, но его губы побелели, взгляд затуманился, он закрыл глаза и умер. Я хотела закричать, но голос пропал от ужаса. Тут в спальню вбежал д’Обиак, схватил Линьерака и, закатив ему пару увесистых оплеух, вышвырнул за дверь.