Через несколько дней мне вернули моих перепуганных дам и слуг, измученных многочисленными допросами. Король допытывался у них, был ли у меня ребенок от Шамваллона, и расспрашивал про любовников, которых никогда не существовало. Слуги, разумеется, ничего не могли ему сказать, отчего он окончательно вышел из себя. Наконец он отпустил их ко мне. Правда, не всех – некоторые, дружившие с Шамваллоном, угодили в Бастилию. Но я смогла продолжить путь.

Ничего, жизнь продолжается. Во всем есть своя польза. Теперь я не понаслышке знаю, что такое предательство и позор. Возможно, скоро узнаю и что такое тюрьма – тогда у меня появится просто восхитительный жизненный опыт.

Чего ждать, когда о выходке короля узнают мать и мой муж? Любовники – еще куда ни шло, но обвинение в том, что я родила ребенка от Шамваллона, – это уже слишком! Теперь многое будет зависеть от матери. Если она поверит королю, то со мной может случиться все, что угодно, – тюрьма, заточение в монастырь, казнь, несчастье… А если мать поверит мне, хотя бы отчасти, то постарается все уладить. Думаю, именно так и будет – она прекрасно знает, на что способен король под влиянием чужих наветов и собственной неуравновешенности. Я написала матери очень эмоциональное письмо, где попросила после моей смерти, если таковая случится, вскрыть мое тело и убедиться, что я никогда не рожала детей.

Я ехала через знакомые замки, прощаясь с ними и со своей юностью. Пролетело время, и мне уже тридцать. Добрый Амбуаз, мое чудесное детство, такое далекое. Вот бы снова вернуться туда! Подолгу стоять у высокого окна и смотреть на загадочный сад в синих сумерках, мечтать, стоя высоко над солнечной долиной Луары, слушать сказки, бегать наперегонки, кататься верхом, играть, верить в будущую счастливую жизнь…

В Жарнаке я получила требование мужа остановиться – он узнал, что произошло в Лувре, и вначале хотел разобраться, правдивы ли обвинения короля, а потом уже решать, что со мной делать – принять или нет. Ведь, пока я его жена, оскорбления в мой адрес – это оскорбления в его адрес. А король приказал мне не останавливаться и двигаться дальше. С ними можно с ума сойти! Я решила остановиться и подождать.

Ощутив, что дело пахнет порохом, король перепугался и попытался отделаться от Наваррского какой-то невнятицей – мол, меня оклеветали, а на самом деле плохо себя вели мадам де Дюра и мадемуазель де Бетюн. Это они во всем виноваты, а я ни при чем. Но посланников мужа было не провести такой глупостью, и его самого – тем более. К тому же король от большого ума написал ему, что клевета может поразить кого угодно – вот, например, поразила же она когда-то его мать Жанну д’Альбре. То есть, по словам короля, выходило, что не только Наваррский рогоносец, но и его мать наставляла рога его отцу!

Разъяренный муж отправил к королю Агриппу д’Обинье, известного своей ораторской пылкостью. Когда д’Обинье в ударе, его не перекричит даже король, будучи в гневе. Д’Обинье высказал все, что требовалось, со свойственным ему напором, совершенно не стесняясь в выражениях. А мой брат выслушал его, возражая только для виду, – он боялся усугубить конфликт. Д’Обинье добавил, что король Наваррский не удовольствуется жалкими извинениями и отговорками – нет, он смоет оскорбления по-рыцарски, кровью, то есть начнет войну! За свои слова надо отвечать!

Мать очень раздосадована неимоверной глупостью короля и тем, что он не посоветовался с ней, прежде чем публично оскорбить меня. Теперь она изо всех сил пытается погасить ссору… А мой муж поостыл и решил извлечь из опрометчивости короля выгоду – принялся торговаться с ним: он примет меня, опозоренную в Лувре, только если католики снимут осаду с таких-то протестантских городов. Король, в свою очередь, повторял, что я стала жертвой клеветы, извинялся, но все-таки, скрепя сердце, шел на уступки – войны с Наваррой ему совсем не хотелось. Наваррский продолжал выдвигать условия…

В ожидании, когда король с мужем договорятся, я остановилась в Ажене и прожила там несколько месяцев. Подолгу думала о том, как все это грязно, низко и отвратительно. Все растоптано – и честь, и наш, пусть и формальный, брак, и родственные чувства. Все сделалось лишь средством добиться своего в войне, в политике. Все продается и покупается! И муж уже завел себе новую любовницу – графиню де Грамон, или просто Коризанду, которая настраивает его против меня куда энергичнее, чем это делала Фоссез, – хотя мы с мужем и так далеки друг от друга, куда еще дальше…

Со мной муж не знает, что делать. Думаю, вся эта история ему изрядно надоела – он же терпеть не может выяснять отношения. Вначале он написал мне несколько обнадеживающих писем, которые меня подбодрили, а потом ощутимо охладел. Я понимаю, что у него давно нет ко мне никаких чувств, кроме раздражения. У него теперь новая любовница, и я совсем ему не нужна. Если я приеду, он будет терпеть мое присутствие – и только.

Сидя в Ажене, я много думала о брате-короле, и мне все больше становилось жаль его. Мне кажется, он уже тридцать раз пожалел, что послушал мерзавца д’Эпернона – уверена, именно д’Эпернон подал идею устроить мне «публичную порку» в Лувре на балу. Я писала королю, обращалась к нему через посредничество матери, надеясь восстановить отношения, – мне почему-то было страшно думать, что мы с ним так и останемся в ссоре. Но никакого ответа не получила.

Мать высказала свое мнение – все то, чего я и ожидала от нее: что она меня прекрасно понимает и считает, что я не обязана хорошо относиться к любовницам мужа, но его измены не повод для меня вести себя так же, как он. Она вот, например, ни разу в жизни не дала повода подумать, что изменяет своему мужу, – несмотря на то, что он открыто изменял ей, и даже после его смерти хранит верность ему. Так почему же я не беру с нее пример?

Да, это так. Только ее боль и ненависть никуда не делись. От них может избавить лишь полное прощение, которое Бог дарует самым чистым, самым светлым людям. А у матери ее ревность и обида за многолетние унижения и насмешки переплавились не в любовь к своим врагам, а в амбиции и жгучее стремление к власти. Правда, сейчас у меня создается чувство, что мать начинает смутно, понемногу осознавать свои ошибки. Она искренне старается собрать и помирить нашу семью, которая разрушается на глазах…

До меня доходят слухи, что Франсуа болен. Я его не видела, он вернулся во Францию уже после моего отъезда. Конечно, он чувствует себя плохо после всех неудач, которые обрушились на него. Но я каждый день молюсь за него и надеюсь, что он поправится. А там, кто знает, – может, и Фортуна все-таки улыбнется ему.

Наконец приблизилось время, когда мы с мужем должны были встретиться. Муж всячески давал понять, что не горит желанием меня видеть, и под разными предлогами откладывал встречу. Мы увидели друг друга только в апреле 1584 года, в маленьком городке между Аженом и Нераком. Какой контраст между этим и прошлым моим приездом сюда! Сейчас все просто, без почестей и церемоний. Я приехала немного раньше и ждала мужа в обычном доме. Наконец он вошел, вежливо обнял меня, поздоровался и спросил:

– Ну как вы добрались?

– Хорошо, благодарю вас. Дорога оказалась долгой, но не слишком утомительной.

– Я рад. А как Париж?

– Замечательно.

– Эх, Маргарита, Маргарита, – вздохнул он. – Я же предупреждал вас! Признаться, я был удивлен, узнав, что вы, с вашим умом и способностями к дипломатии, умудрились так вляпаться!

– Мне не хватило не столько дипломатии, сколько хитрости и коварства.

Он поморщился.

– Маргарита, ну что вы из себя строите? И зачем? Я прекрасно знаю, как вы привыкли жить. Ваш братец всегда был ханжой, а вы повели себя просто как дура, уж извините. Могли же быть поосторожнее!

Когда-то я всей душой переживала за судьбу мужа, несколько раз спасала ему жизнь, а он так разговаривает со мной… Мне вдруг стало нестерпимо обидно, я отвернулась от него и заплакала. Муж сразу растерялся.

– Ну что вы, в самом деле, Маргарита… как маленькая девочка… Ну успокойтесь, ведь все утряслось! Вы здесь, я рад вас видеть.

Но все пережитое за последние месяцы разом нахлынуло на меня, и я разрыдалась. Муж молча меня обнял.

– Ну что, поедем в Нерак, – произнес он некоторое время спустя. – И расскажите мне толком, что же там случилось в Париже. Только честно. За это время я услышал столько слухов, что сам запутался и не знаю, чему верить.

– Если позволите, я расскажу вам позже, в Нераке… Сейчас мне нужно успокоиться.

– В Нераке так в Нераке, – кивнул он. – Давайте подождем немного, прежде чем выходить, а то еще скажут, что я довел вас до слез. Хотя этому никто не удивится.

В Нераке мы с ним проговорили долго. Я пыталась быть откровенной, как раньше, но обнаружила, что моя откровенность вызывает у него только раздражение. Обида, досада, чувство одиночества – все смешалось. Я плакала и не могла успокоиться, а муж то обвинял меня, то сам оправдывался, то заговаривал о политике и вновь повторял, как некстати для него оказался этот скандал из-за меня… Он чувствовал себя неуютно, был заметно напряжен, и я тоже. Мне хотелось высказать ему свои обиды, тем более что их накопилось немало, – но сейчас это выглядело бы как неблагодарность. Он ведь принял меня, пусть и формально, пусть и только для того, чтобы насолить королю и королеве-матери, – но принял…

Он серьезно произнес:

– Маргарита, думаю, вы видите, что сейчас все изменилось. Полно, полно, не надо больше слез. А главное, не надо ничего этого… Ну, вы понимаете…

– Вы что, думаете, я плачу специально, чтобы вас разжалобить?! Я просто не могу больше терпеть, если бы я сейчас осталась одна, я бы рыдала в голос!

– Но из-за чего, черт побери?! – взорвался он. – Ведь все уже в порядке! А если вам не понравилось, что я принял вас недостаточно пышно, так уж извините! Скажите спасибо, что вообще принял!

– Я уже поблагодарила вас, и поблагодарила искренне!

– Глядя на вас, этого не скажешь… Маргарита, я очень прошу вас впредь вести себя осторожнее! Если вы полагаете, что можно и дальше жить по-прежнему, то сильно ошибаетесь. Ваш брат ведь отчасти прав. А мне больше не нужны сплетни и все эти ваши постельные истории, любовники, дети – надоело! Чтобы я этого не видел! Никаких Шамваллонов и кто у вас еще там!

– То есть вы намерены жить со мной как настоящий муж? Без измен, без…

– Маргарита, ну при чем здесь это?!

– А чего вы от меня хотите?

– Я от вас уже ничего не хочу! Но если вокруг вас опять начнутся амурные интриги, я за себя не ручаюсь!

Настало время ужина. Я была в слезах и решила не скрывать этого и не прихорашиваться – что толку. Придворные все равно демонстративно не обращают на меня внимания. Теперь я здесь чужая. Ну и пусть – мне тут тоже все чужие… После стольких лет вранья пора посмотреть правде в глаза.

Я написала матери, что муж принял меня хорошо, со всеми почестями, теперь у меня все в полном порядке, и я очень довольна. Пусть король думает, что я счастлива, несмотря на все его старания сломать мою жизнь… В каждом письме в Париж я спрашиваю, как дела у Франсуа – до меня снова и снова доходят слухи, что он болен, и я не нахожу себе места от беспокойства.

На самом деле ни о каком счастье, конечно, нет и речи. Новая любовница мужа Коризанда – это не глупышка Фоссез. Она очень изобретательна и мстительна. Единственное, что объединяет меня и двор моего мужа, – отношение к этой женщине.

Протестанты не любят ее из-за нескромности, неумеренности в удовольствиях и пристрастия ко всему экзотическому. Она прекрасно чувствовала бы себя при дворе моего брата – ей тоже нравится роскошь, странные звери, причудливые костюмы. Она ходит к мессе в таком виде, в каком было бы уместно пойти на карнавал. Генрих дарит ей попугаев, обезьянок, других необычных и редких животных. Ей прислуживают негры, одевается она очень пышно и причудливо, любит зеленый цвет и большие перья.

Коризанда настроена ко мне крайне враждебно и делает все, чтобы мой муж не доверял мне. У меня сейчас нет никаких романов, но слухов о том, что я беспрестанно меняю любовников, меньше не становится – думаю, не без ее помощи.

Мне постоянно хочется плакать от пустоты, одиночества и тревоги, но я делаю вид, что спокойна и довольна жизнью. Приехав сюда, я имела неосторожность раскрыться перед мужем, а теперь поняла, что плакать лучше в одиночку.

Летом пришла страшная весть – умер мой любимый брат Франсуа. Ему было всего тридцать, но здоровье, слабое с детства, оказалось безнадежно подорванным ударами судьбы, которые последовали один за другим, – отказом невесты, проигранной войной, ненавистью семьи… Самым близким человеком для Франсуа была я. Так, как я, его никто не любил. Его вообще не любили! А когда ему было плохо, я оказалась далеко… Мой милый брат, Фортуна не позволила нам даже попрощаться!

Вернувшись из Фландрии во Францию, раздавленный неудачей и позором, Франсуа тяжело заболел. Узнав об этом, король помирился с ним, они попросили друг у друга прощения, после чего Франсуа уехал лечиться в Шато-Тьери. Ему становилось то лучше, то хуже. Мать испугалась за него и наконец проявила материнские чувства – но было уже поздно… Она часто приезжала в Шато-Тьери. В очередной раз навестив Франсуа в июне, обнаружила, что ему стало легче, и уехала радостная, надеясь, что скоро он полностью поправится, – но в тот же день узнала, что он умер почти сразу после ее отъезда.

Я надела глубокий траур. Часто вспоминала брата – его голос, глаза, нашу с ним дружбу… Для других он был нескладным, некрасивым, бездарным. Невеста, так и не ставшая его женой, прозвала его лягушкой, а старший брат Анри в детстве звал обезьянкой, а потом – образиной, уродом… Сильные, волевые, удачливые считали его ничтожеством, слабаком, «недоноском», человеком, которым можно пользоваться, если понадобится, но с которым нет нужды считаться, потому что он не умеет настоять на своем. Его амбиции казались всем смешными, его старания добиться влияния и уважения – жалкими усилиями человека, обиженного жизнью. В нем видели бездарного политика, никудышного полководца, ненадежного союзника, некрасивого мужчину, полного неудачника – но никто не замечал в его глазах нестерпимой боли, неутоленной жажды любви и участия… О Франсуа никто не горевал. Только для меня он был другом и единственным родственником, которого я считала по-настоящему родным. Мой мир без него непоправимо опустел.

Вот еще одна потеря, еще один человек, которого я провожаю в край, откуда нет возврата… Надо жить дальше. Но чем больше уходит родных и любимых, тем сильнее душевная боль и тем глубже и острее печаль в минуты, когда вдруг что-то напомнит об ушедших и перед мысленным взором на мгновение так ярко предстанут родные лица, вспомнятся дорогие голоса – и тут же исчезнут в сумерках прошлого, как в темноте осенней ночи. Мир тяжел и пуст, дорога далека и трудна, и от слез не становится легче.