Мое положение очень ненадежное, я живу в Бридоре только временно, а что делать дальше, не знаю. Я пишу матери и брату в надежде что-то прояснить. До меня доходят противоречивые слухи: то говорят, что король хочет помириться со мной, то, напротив, что он намерен жестоко наказать меня… Потом я узнала, чего боялся брат: что Гиз разведется со своей женой, женится на мне и получит корону Франции, чего я всем сердцем ему желаю!

Неужели! О, неужели! Как я мечтаю об этом! Это стало бы для меня наградой за все прошедшие годы! Даже само намерение Гиза это сделать – уже награда для меня, честь и счастье, о котором я всегда буду помнить, которое буду всегда беречь в своем сердце, как величайшее сокровище! Я пишу ему:

«…Фортуна обманчива, жизнь полна трудностей и печалей, но я не горюю и не жалею ни о чем, пока у меня есть цель, к которой хочется стремиться всем существом, – а у меня есть такая цель. Все, о чем я сейчас молю Господа, – это Ваша победа. Пока я мало что могу сделать для Вас, но я всей душой на Вашей стороне. Я протягиваю Вам руку помощи, и пусть это слабая рука женщины, я надеюсь, что она поддержит и вдохновит Вас.

Вы для меня словно суша посреди бушующего моря, словно якорь, символ надежды. Благодаря Вам после стольких страданий и горестей в моей душе вновь распахнулось лазурное небо, и я верю, что скоро там наступит весна и запоют птицы. Вы знаете, как долго я ждала этой весны! Прошлого не вернуть, но я надеюсь всем сердцем, что Небо дарует нам в будущем хотя бы немного счастья».

Я подписываю письмо не полным именем, а монограммой, как всегда, когда пишу о чем-то большем, нежели дела и простые просьбы… И вот его ответ, знакомый быстрый, острый почерк с красивыми росчерками:

«…Когда я читал Ваши строки, мне казалось, что время утратило надо мною власть. Да, прошлого не вернуть – но настоящее не уходит, оно с нами и в нас. Ваша поддержка очень важна для меня. Это нечто гораздо большее, нежели просто поддержка союзницы. Она согревает мое сердце. Вера дает силу духу, но если нечем согреть душу, то самые величественные победы становятся горькими. Маргарита, прекраснейшая женщина на этой земле, прекраснейший цветок в саду моей души, да пребудет с Вами благословение Божие и моя благодарность!

Если Господь позволит мне осуществить то, что я задумал, я сделаю все, что только будет в моих силах, и даже больше, чтобы Вы были счастливы».

Прошел год с тех пор, как я приехала в Бридоре. Мы с Гизом постоянно переписывались, обсуждая план передачи ему государственной власти. Я соблюдала все меры предосторожности, чтобы важные письма не попали в руки врагов, – но какое-то из них, видимо, перехватили. Я узнала, что в Карла направляется герцог де Жуайез с приказом короля арестовать меня. Господи, помоги мне!

Последнее, что можно было предпринять, – это попросить помощи у матери. Мне опять пришлось бежать – так же, как в прошлый раз, вместе с д’Обиаком. Снова осень, мрачный октябрь, тяжелая дорога… Мы переправлялись через реку в непроглядной тьме, и я чуть не утонула в ледяной воде.

Д’Обиак привез меня в Ибуа, в замок моей матери. Пока я здесь, я под ее защитой, так или иначе. Я написала ей и попросила разрешения остаться в Ибуа. Тут так же пусто и уныло, как было в Бридоре, когда я туда приехала. Но это не страшно, это поправимо. Главное – чтобы мать согласилась мне помочь. Тогда я буду спасена.

На рассвете следующего дня меня разбудил топот копыт. За мной приехал маркиз де Канийяк с большим отрядом – герцог Жуайез поручил ему арестовать меня. Поздно бежать…

Канийяк поднялся ко мне. Невзрачный, неряшливый – впрочем, кажется, не злой. Он представился и прочитал мне приказ короля, от которого я едва не потеряла сознание. Король приказал лишить меня содержания и заточить в крепости Юссон, а д’Обиака повесить во дворе этой крепости, у меня на глазах, причем уточнил в приказе, что такая казнь д’Обиака была желанием матери.

Я пыталась спрятать д’Обиака, но солдаты нашли и арестовали его. Все, что я могла сделать теперь, – это охладить пыл маркиза де Канийяка, который вообразил, что поступает достойно и заслужит награду, выполняя этот приказ короля.

– Маркиз, неужели вы думаете, что делаете благое дело? Да если бы приказ, который вы выполняете, не пятнал честь дворянина, герцог Жуайез сам выполнил бы его не раздумывая. А он передал его вам в надежде, что вы будете польщены и у вас хватит жестокости без суда повесить невинного человека на глазах у женщины! Эта казнь оскорбляет честь д’Обиака, потому что он дворянин, – но он бессилен что-либо изменить, он жертва. Следовательно, его честь останется незапятнанной, несмотря на позорную казнь. А вот ваша будет навсегда замарана!

– Но, мадам, что я могу поделать?

– Ничего, – ответила я, глядя на него с презрением и сожалением одновременно. – По крайней мере, будете знать, что совершаете жестокий и бесчестный поступок.

Все, что мне удалось, – это немного усовестить маркиза. У Канийяка не хватило духу выполнить приказ короля буквально. Д’Обиака увезли и, как я потом узнала, казнили в одном маленьком городке – а точнее, безжалостно убили, устроив из суда фарс. Судьи прекрасно знали, что он невиновен, и знали, что он дворянин. Но его повесили, как простолюдина, причем повесили зверски, за ноги, заставив мучиться целый день, и бросили в могилу, когда он еще дышал. Перед казнью он сказал, что любит меня…

Брат поставил себе цель причинить мне как можно больше боли и стереть с лица земли всех, кто меня любил. Что это – запрятанная глубоко в душу жгучая ревность или просто попытка оправдать свою ненависть? Не знаю и не хочу знать. Он сделал мне столько зла, что у меня даже нет слез, чтобы оплакать все, что я потеряла из-за него.

Как я узнала позже, арестовать меня, посадить в крепость и обращаться со мной предельно сурово королю посоветовала мать – то ли из-за моей помощи Гизу, то ли из-за очередного грязного слуха, что у меня родился ребенок, на этот раз от д’Обиака. Как тут не вспомнить Тацита, одного из любимых философов герцога де Гиза: «Вражда между близкими бывает особенно непримирима».

Если бы мой брат король оставил воспоминания о матери, они были бы такими, какие всегда мечтала оставить я. О понимающей, принимающей, все прощающей любви, о доброте во взгляде, о возможности рассказать этим добрым и любящим глазам все тайны, поделиться и сомнениями, и болью, и счастьем. Об уютной, блаженной тесноте теплого семейного гнезда. О сладком вкусе горячего молока, о сладкой возможности сказать «мы», ощущая себя внутри, полностью внутри семьи. О родстве – нашей сути, неотъемлемой, неосознаваемой, наполняющей нас, как кровь. О желании продолжить род – естественном желании перевернуть страницу любимой книги, которой касались руки всех членов семьи и коснутся руки потомков, о желании продолжить самое себя…

Моего брата мать любит именно так. А меня… я бы и рада рассказать о ее любви, но не знаю, что сказать. Заключенному трудно говорить о доброте своего тюремщика, и жертва при всем желании не сможет сказать о том, какой хороший человек палач, какое у него доброе сердце – хотя вполне возможно, что он и в самом деле добр к своей жене и ласков с детьми.

Как мне больно оттого, что моя мать не умеет любить меня! Она умеет любить моего брата, а меня – нет. Я для нее – за пределами круга, согретого домашним камином. Я для нее – еще одна опасность оттуда, из вечерней темноты, еще один повод защищать самое дорогое. Отважная слепота, невольная жестокость – и боль, которую она упорно не желает замечать…

Сколько позади боли, обид, горя, непонимания, слез! Но я почему-то все равно верю, что на самом деле моя мать любит меня. На самом деле – любит. Остальное, то, что сейчас, – это ошибка, ужасное заблуждение. Почему-то я все равно верю, что меня любит мой брат, который сейчас так зверски жесток со мной. Он еще не понимает, не слышит, но когда-нибудь, не знаю, когда и где, обязательно услышит, осознает, почувствует! Однажды настанет день, когда он посмотрит мне в глаза с любовью и обнимет меня, свою родную сестру! И все обиды будут прощены и забыты, как дурной сон. Останется только то, что нас объединяет…

В ноябре меня привезли в замок Юссон. Это неприступная крепость, «орлиное гнездо» в горах Оверни. Ее комендант – маркиз де Канийяк.

Медленно потянулись дни моего заключения. Это были дни гнетущего страха. Здесь, в Юссоне, меня в любой момент могли убить – теперь матери и Наваррскому стало выгодно во что бы то ни стало растрогнуть мой брак с ним, чтобы устроить ему другой, который изменил бы расстановку политических сил. Осталось только надеяться, что герцог де Гиз постарается что-нибудь для меня сделать.

Я не зря рассчитывала на его помощь. Он сумел привлечь на свою сторону маркиза де Канийяка, завладел Юссоном – и отдал крепость мне во владение! Это спасло меня от смерти и было выгодно ему – ведь вся провинция переходила под его власть. Зная мой характер и опасаясь предательства со стороны слуг, де Гиз устроил все это, не ставя меня в известность раньше времени. Мой любимый, единственный Анри, как я благодарна тебе за все!

Шел 1588 год. Это были темные дни, дни горечи и боли. Смута в стране. Небо затянуто осенними тучами, даже если на дворе лето. Залы и коридоры королевских дворцов и замков темны, даже если их ярко освещают факелы и свечи. Темны намерения короля, даже если его слова убедительны, даже если заготовлены оправдания для преступлений и предательства… Темнота, ложь, мрак.

Сама по себе темнота – ничто, она разрушается от тонкого лучика света, но пока его нет, она внушает трепет и веру в собственное всемогущество. Она, прячущая неприглядное, грязное и греховное, – извечный союзник злых дел, союзник лжи. Она сама – ложь. Горе тому, у кого в душе есть темные комнаты. Горе предателям. Горе убийцам, пытающимся спрятаться от света! Какая ошибка!

Страна превратилась в хаос. Короля возненавидели все. Его открыто высмеивали на улицах, распространяли на него злобные и угрожающие карикатуры, ядовитые стихи и памфлеты, обвиняли его в предательстве религии и страны. То и дело вспыхивали бунты и беспорядки. Герцогиня де Монпансье носила на поясе ножницы, чтобы выстричь тонзуру «брату Анри» – так она прозвала короля, – прежде чем отправить его в монастырь.

Давнее противостояние короля и герцога де Гиза превратилось в открытое противоборство. Король запретил Гизу появляться в Париже – а герцог нарочно приехал в Париж. Парижане встретили его с восторгом. Город мгновенно подготовился к защите от королевских солдат, улицы перегородили баррикады, а Гиз пришел в Лувр, чем до полусмерти напугал короля – тот едва не потерял сознание, увидев его на пороге своей комнаты. Гиз мог бы покончить с королем в эти дни своего триумфа, но королева-мать так умоляла его унять парижан и успокоить бунт, что он согласился дать пощаду. Мой брат, потерявший фактическую власть, униженный и осмеянный всеми, не нашел иного выхода, кроме как с позором бежать из Парижа.

Потом я узнала, что в Блуа должны собраться Генеральные штаты. Если голос Католической Лиги будет на них самым весомым, то мои горести и беды скоро закончатся.

Середина декабря, ночи длинны и темны. Мне снится замок Блуа; небо над ним горит огненным золотом, но закат уже гаснет, и на землю легли густые тени. Я смотрю на замок и чувствую, что с ним что-то не так. Я всматриваюсь в его окна и галереи и никак не могу понять что. Вдруг меня охватывает невыносимый ужас, – и я просыпаюсь в холодном поту. Еще ночь, темно, но до утра мне не удается сомкнуть глаз. Я лежу и молюсь, чтобы унять пронизывающий страх. Скупой свет зимнего утра отгоняет ночных призраков, но тревога и днем не покидает меня.

В серый, ветреный день конца декабря я подошла к окну и увидела всадника, скачущего к замку. При виде его у меня вздрогнуло сердце.

Гонец привез письма маркизу де Канийяку и сообщил, что двадцать третьего декабря в замке Блуа был убит герцог де Гиз.

– По приказу его величества. Месье герцог организовал заговор против короны, намеревался захватить трон. Его брат, кардинал Лотарингский, тоже убит, а сын арестован, и…

Этот человек рассказывает что-то еще, но я уже не слышу его. Мой брат убил Анри де Гиза…

Со временем я узнала, как это произошло. Добрые силы посылали Гизу знак за знаком, что случится несчастье, но он не внял предупреждениям, не услышал их. Думаю, он и сам чувствовал, что его ждет смерть, но не мог и не хотел отступать, потому что давно и бесповоротно выбрал свою судьбу. Как больно мне думать об этом! Безучастная к чувствам и стремлениям, Фортуна с холодной точностью назвала время и место, куда ударил злой рок, как ударяет молния в одинокое дерево посреди поля и разрушает его до корней.

Еще накануне, двадцать второго декабря, король прогуливался с Гизом, неторопливо беседуя, и заверял его в своей горячей и верной дружбе. Гиз прямо спросил короля, не хочет ли он причинить ему зло – ведь ему со всех сторон сыпались предупреждения. Но король заверил его, что нет, и долго клялся в своей искренности и лучших намерениях. Хотя на самом деле затаил на Гиза смертельную обиду – за все пережитые унижения и страхи, за насмешки, за открытое пренебрежение его властью…

Рано утром двадцать третьего декабря король вызвал Гиза в свой кабинет. Было еще темно, холодно, лил дождь. Пока Гиз ждал королевского приема, ему стало нехорошо, из носа пошла кровь. Он всегда плохо переносил холода, а в это утро, спеша к королю, оделся слишком легко. Он велел подбросить дров в камин и сел к огню, чтобы согреться, но дрожь не проходила. Тогда он приказал своему слуге принести сладкого изюма, который всегда придавал ему сил. Слуга ушел – а назад его уже не пропустили. Устав ждать, Гиз попросил других слуг принести ему что-нибудь перекусить, и ему принесли блюдо слив.

Через некоторое время Гизу сообщили, что король его ждет. Гиз встал, спокойный и любезный, и предложил оставшиеся сливы дворянам, стоявшим рядом. Они прекрасно знали, что в соседней комнате Гиза поджидают убийцы, – но никто из них не предупредил его. Все, что они смогли сделать, – это вежливо кивнуть, избегая смотреть ему в глаза.

Гиз пошел к королю. В королевской спальне на него набросились убийцы с обнаженными клинками и начали наносить ему удар за ударом. Он пытался защищаться, его бесстрашие смутило нападавших, но что он мог сделать против них один! Я как будто слышу его голос:

– Какое предательство! Сир, какое предательство!..

Наконец его силы иссякли, и он упал – но убийцы продолжали вонзать клинки в его тело. Он сказал им:

– Господа, пощадите, это оскорбляет меня…

Только тогда в них проснулись остатки чести. Он лежал на полу у подножия кровати, весь израненный, истекая кровью, уже ощущая холод смерти. Анри, моя первая любовь! Убийцы обступили его… Один из королевских фаворитов повелительно сказал:

– Месье де Гиз, просите прощения у короля за свое предательство!

– И у Бога! – добавил другой.

Гиз посмотрел на них уже тускнеющими глазами и выговорил:

– Miserere mei, Deus…[57]

Начало его любимой молитвы… Из-за портьеры осторожно выглянул король, подошел к Гизу, побелел как полотно и нервно приказал:

– Ну чего вы ждете? Кончайте его!

Потом арестовали сына де Гиза, а его брата, кардинала Лотарингского, заперли в одной из комнат замка, где он провел мучительные сутки. Король никак не мог решить, что с ним делать, и наконец приказал тоже его убить. Это было сделано на следующее утро. И в этот раз мой брат не решился действовать быстро и честно и вынес приговор, не глядя своим жертвам в глаза… Он медлил не от жестокости, а оттого, что никак не мог заглушить голос своей совести.

После убийства Гизов во всей Франции поднялась волна гнева. Сестра герцога Гиза герцогиня Монпансье уже не предлагала отправить «брата Анри» в монастырь, а призывала на его голову все кары небесные. Католические проповедники переставили буквы в имени Henri de Valois[58] и теперь называли короля не иначе, как получившейся анаграммой – le vilain Hérode[59]. Народ проклинал его, а фанатики предрекали скорый конец света.

Милый Анри де Гиз! Я ни в чем не упрекаю тебя. Я могу только оплакивать твою судьбу. Если бы нас не разлучили в молодости, если бы я была с тобой рядом, твои враги не причинили бы тебе никакого вреда! Я почему-то уверена в этом. Моя интуиция помогла бы нам миновать все ловушки недругов, преодолеть невзгоды, а моя нежность смягчила бы твой гордый, упрямый нрав, который довел тебя до беды… Милый мой, как же так!

Ты назвал короля предателем. Король слышал эти слова. На его губах в этот миг играла высокомерная улыбка победителя, но я уверена, что сказанное тобой достигло его сердца. Никакая ложь не устоит перед правдой. Предав тебя, мой брат обрек себя самого на невыносимые душевные муки. Зачем? Зачем?…

Умирая, ты прошептал: «Miserere mei, Deus»… Это были твои последние слова. И сейчас, молясь за тебя, я читаю пятидесятый псалом, который начинается с этих слов.

– Miserere mei, Deus, secundum magnam misericordiam tuam. Et secundum multitudinem miserationum tuarum, dele iniquiatatem meam…[60]

Каждый, кому приходилось терять близких, знает, как пустеет земля, когда с нее уходит любимый человек. Как бесприютно качаются деревья под ветром, как становится безразлично, что будет завтра… В этот вечер я долго стояла на холодном ветру и смотрела с высоты замка на суровые стены и хмурые горы, покрытые лесом. Мне вдруг вспомнилось, как давно, в детстве, я стояла на холодном ветру, оцепенев от ужаса, и смотрела на повешенных после Амбуазского мятежа. Тогда ты подошел ко мне, взял за руку и увел в комнаты, в тепло, прочь от ужасов войны. И сейчас мне все время кажется, что ты вот-вот подойдешь, возьмешь меня за плечи и уведешь отсюда. А потом, как страшный черный провал под ногами, возникает мысль, что я уже никогда тебя не увижу – не услышу твоего голоса, не получу от тебя письма… До сегодняшнего дня я не осознавала, что все эти годы испытаний и потерь жила надеждой быть с тобой! Что же мне делать теперь, Анри? Я так хочу встретиться с тобой, так хочу увидеть тебя! Что же мне теперь делать?

Как я рада, что в последних письмах говорила тебе о своей любви! Как я рада, что ты знал о том, что я, несмотря ни на какие препятствия, всегда продолжала любить тебя! Ты оказался единственным, кто протянул мне руку и поддержал в дни опалы и унижений. Благодаря тебе я сейчас в безопасности. Неприступные стены этого замка, окружающие его безлюдные горы – все, что так пугало меня, все, что я так ненавидела, когда попала сюда, теперь стало памятью о тебе, твоей незримой защитой. Я твердо верю, точно знаю, что в этом замке со мной не случится ничего плохого.

Сколько раз, теряя дорогих мне людей, я утешала себя мыслью, что они, ушедшие, больше не мучаются, что им теперь легко – боль прошла, несчастья позади, путь, полный опасностей и тревог, пройден… Но сейчас я думаю об этом и не могу сдержать рыдания. Я падаю на колени, не в силах осознать, что больше никогда тебя не увижу. Ты, бывший в шаге от трона, никогда не станешь королем Франции. Какая это потеря для страны, для всех нас! Как страшно звучит слово «никогда»! Милый мой, ты так и не узнал счастья, не успел. Ты узнал только бесконечное стремление к чему-то недостижимому, вечную борьбу с собой и с обстоятельствами, несправедливость и страдание. Ты приучил себя к жестокости, закалил свою волю, ты бестрепетно выносил любую боль – но внутри остался таким же нежным, открытым и благородным, каким я полюбила тебя. Да, тебя многие боялись и ненавидели, многие считали тебя бессердечным и надменным, но что бы ни говорили о тебе злые языки, что бы ни судачила молва – я всегда видела тебя другим, таким, какой ты есть! Немного успокоившись, я опять начинаю молиться за твою душу, но меня снова и снова душат слезы.

Нет, я не в силах сказать тебе «Прощай!». Я отказываюсь верить, что это расставание – навечно. Этого не может быть. Конечно, все мы тут виноваты, мы совершали страшные ошибки; случалось, поступали несправедливо, жестоко, обманывались сами и обманывали других… За все приходится расплачиваться, но есть нечто большее, то, что – я верю! – выше всех наших ошибок. Это любовь, преданность и дружба. Фортуна бывает беспощадной, но милость Господа выше ее!

Когда истекает срок заключения, узника выпускают из тюрьмы. Самым долгим разлукам рано или поздно приходит конец, и самая долгая ночь сменяется рассветом. Пусть будет так! Я всей душой, всем сердцем надеюсь, что когда-нибудь мы с тобой снова встретимся! Мы изменимся, очистимся, поймем то, чего еще не понимаем, – но мы обязательно встретимся вновь в какой-то другой, высшей жизни. Пусть нас соединит любовь, которая никогда не умирает! И сейчас она жива, моя любовь к тебе, хотя тебя уже нет и я даже не смогу прийти на твою могилу – твое тело сожгли, а прах бросили в воду Луары вместе с прахом твоего брата, убитого следом за тобой…

Как сейчас, я вижу нас в замке Амбуаз. Мы еще совсем юные, почти дети, стоим наверху; негреющее осеннее солнце медленно поднимается над долиной Луары, мутным пятном просвечивая сквозь серые тучи. Река неторопливо течет вдаль, за серый горизонт. Ты смотришь на светлую воду, и в твоих голубых глазах – неизъяснимая грусть, как будто ты на миг увидел, почувствовал, что ждет тебя впереди. А мне просто хорошо оттого, что ты рядом. Я счастлива, я верю, что мы проведем вместе еще много-много счастливых дней…

Вскоре после убийства Гизов в том же замке Блуа умерла моя мать. Мне так и не довелось проститься с ней. Впрочем, я не думаю, что еще одна встреча что-то изменила бы в наших отношениях. Прошлое давно сгорело и превратилось в пепел.

Теперь из нашей семьи остались в живых только двое – я и мой брат Генрих. Я много думала о нем долгими днями в тишине замка Юссон.

Через полгода я узнала, что брата убили в Сен-Клу. Его заколол кинжалом фанатик-католик в отместку за убийство герцога де Гиза. Получив смертельную рану, брат прожил еще почти сутки. Он успел сделать необходимые государственные поручения и отдать свой долг христианина. В последние часы он очень мучился, но вел себя сдержанно и достойно, а перед смертью завещал трон Наваррскому. Династия сменилась.

Когда я узнала о смерти брата, мне стало невыносимо горько. Он покинул этот мир, так и не попрощавшись со мной. Мне осталось только оплакивать его, молиться за его душу и просить Господа даровать мне способность прощать и забывать плохое. Да, брат страшно заблуждался, был жесток, наделал в жизни много непоправимых ошибок – но, несмотря ни на что, я всегда его любила. И он любил меня, как умел… Я не хочу судить его. Никто не вправе упрекать другого за неумение любить. Любовь – святое чувство; всякая, даже самая неумелая и беспомощная попытка любви драгоценна, а ошибки заслуживают сострадания и слез, но не проклятий и ненависти.

Вот и пронеслась буря. Туча с молниями и громом уплыла прочь, ветер стих. Я осталась одна в изменившемся и опустевшем мире, провожая глазами грозу, лишившую меня и возлюбленных, и родственников, и друзей, и врагов.

Нет больше нашей династии. Наша корона отдана другим, наше могущество в прошлом, наше величие теперь – лишь воспоминание. Пьеса закончилась, Фортуна опустила занавес, зрители разошлись – а я осталась на пустой сцене среди декораций, утративших свое волшебство и вновь превратившихся в обычные размалеванные ткани и бумагу. Осталась бродить по пустому залу, слушать тишину, смотреть на небо, вспоминать спектакль и радоваться, что он уже позади…

Нет, я ни за что не хотела бы сыграть его еще раз. Мне очень больно его вспоминать. Моя роль вышла совсем не такой, какую я хотела сыграть. Но я ни о чем не жалею. Пусть все пошло не так, как я мечтала в детстве, – но мои глаза видели слишком много прекрасного, чтобы об этом жалеть! Я знала слишком много прекрасных людей, чтобы жалеть о встрече с ними! Я слишком часто сталкивалась с лицемерием, чтобы не преклоняться перед настоящей любовью! Я вытерпела слишком много боли и видела слишком много смертей, чтобы не ценить, как прекрасна жизнь со всеми ее ошибками и несовершенствами!

Франция теперь изменилась. Де Гиза больше нет, а муж не хочет моего освобождения, так что я надолго останусь в замке Юссон. У меня будет еще много поклонников и любовников, но мне уже никогда не доведется пережить ту чистую, высокую, всеобъемлющую любовь, которая питала мою душу в молодости. У меня будет свой двор с музыкантами, актерами и поэтами, любимые книги и привычки. Обо мне, как и прежде, станет ходить множество сплетен и невероятных слухов, и молва будет считать меня легкомысленной, распутной, беспринципной, жаждущей удовольствий любой ценой, своевольной, презирающей интересы семьи и короны… У меня никогда не было желания создать о себе какое-то определенное впечатление, а ложь я всегда оставляла на совести лжецов. Поэтому я не стану опровергать все это, не стану оправдываться и услышу еще немало обвинений и оскорблений. С какой-то стороны, может, это и неплохо. Старавшиеся заклеймить меня просто укрыли мою душу и мою любовь от злых глаз. Теперь узнать и понять меня сможет только тот, в ком достаточно мудрости и любви. В таких людях нет слепой веры недобрым словам.

Я проживу в Юссоне еще семнадцать лет. Позже будет развод с мужем, переезд в Париж… И только много лет спустя неприязнь бывшего мужа ко мне вновь уступит место дружбе, с которой и начались наши отношения. Когда Генрих будет убит рукой фанатика-католика Равайяка, я стану искренне оплакивать его смерть – смерть последнего близкого мне человека той суровой эпохи.

Мне никогда не забыть длинных дорог Франции, ее прекрасных замков, ее воздуха. Никогда не забыть тех, кто был со мной рядом, – и неважно, делали они мне добро или зло. Все мы учились друг у друга, и за это я искренне благодарю каждого, с кем мне довелось встретиться.

Мне хотелось бы, чтобы та Франция, в которой жили мы, не оказалась забытой. Хотелось бы, чтобы ошибки прошлого помнили и никогда не повторяли – и чтобы вы, пришедшие позже, иногда вспоминали нас, глядя на старые стены Парижа, Амбуаза, Нерака, Блуа… Если вы повнимательнее прислушаетесь, то сможете услышать там наши голоса и звуки наших шагов, сможете прочесть историю, написанную нашей рукой.

Как-нибудь остановитесь на берегу Сены, когда над Парижем заходит солнце, – и послушайте, как говорит время. Ведь и эта эпоха уйдет, как уходит день, – а за ней наступит новая. Время изменит и сотрет все, оставив единственное, над чем оно не властно, – любовь.