Наступил август. Я не люблю этот месяц – слишком много тяжелых воспоминаний с ним связано. И этот август выдался солнечным, жарким, но напряженным и тревожным. Я вижу, что король настроен ко мне недоброжелательно, он все чаще бросает на меня мрачные взгляды. Но это меня не удивляет, это не новость. Сейчас я бесполезна ему политически, к тому же он все глубже погружается в религию – это уже производит впечатление мании. Возможно, причина в том, что у него до сих пор нет детей, а королю нужен наследник. Брат думает, что бездетность – наказание от Господа. Недавно он вернулся из путешествия, где долго жил, как монах-аскет, каялся и молился…

В субботу, шестого августа, он сказал мне:

– Дорогая сестра, как вы знаете, моя супруга Луиза уехала на воды. Вы ведь не откажетесь занять на завтрашнем балу ее место? Бал будет большой и пышный, вы станете украшением вечера.

Разумеется, я согласилась. На следующий день нарядилась, пришла в зал Кариатид на бал и расположилась на королевском возвышении. Музыка играла, все веселились. Вдруг в зал влетел разъяренный король вместе с д’Эперноном, жестом приказал музыкантам замолчать и подошел ко мне. Мгновенно повисла тишина.

Он громко обратился ко мне:

– Мадам!

Я вопросительно посмотрела на него. Мелькнула ужасная мысль, что здесь нет никого, способного поддержать меня и защитить от королевского гнева, – ни Франсуа, ни матери – она уехала…

– Мадам, а что вы здесь делаете? – продолжал король звучно, внятно, как на сцене. – Что делает здесь, еще и на почетном месте, последняя шлюха Франции?! Да, мадам, вы шлюха, потаскуха, самая гнусная и дешевая из потаскух! Господа, наша Марготон[53] – единственная проститутка, которая занимается этим бесплатно! Уж брали бы деньги за свою почетную работу, мадам! – усмехнулся он и повернулся к придворным. – Представляете, во Франции скоро не хватит мужчин, чтобы удовлетворить ее запросы! В Париже их уже не хватает, она выписывает их из провинции, как провизию и ткани для платьев! Счет ее любовников идет не на десятки, а на сотни! Те имена, которые я назову сейчас, – лишь малая часть, но и это впечатляет, поверьте мне. Вот, послушайте, господа, все по порядку, с начала. Вернемся назад, в прошлое, чтобы вы увидели полную картину. Итак, после свадьбы с королем Наваррским моя благочестивая сестра отдалась сразу трем сеньорам…

Д’Эпернон подал моему брату бумагу, тот развернул ее и стал зачитывать имена моих любовников, сопровождая каждое ругательствами или насмешками. Большинства этих любовников не существовало нигде, кроме как в дворцовых сплетнях, – а сплетни, как известно, порой превосходят самую изощренную клевету… Брат устроил из этого перечисления целый спектакль. Он выдерживал паузы, разражался яростными монологами, показывал на меня пальцем, кричал. Он специально посадил меня на королевский подиум, на самое высокое и заметное место в зале, чтобы меня все видели. Здесь я как у позорного столба. И придворные смотрят на меня не с сочувствием, а с интересом и не без злорадства – точь-в-точь как зеваки на площади глядят на преступника, которого порют плетью.

От криков брата я совершенно растерялась, как в детстве. Мне даже в голову не пришло прервать его и защититься, у меня просто не хватило бы на это сил – я почувствовала такую слабость и дурноту, что старалась только не потерять сознание и не подать виду, что мне плохо. И брат не позволил бы мне оправдаться, даже если бы я попыталась. Qui s’excuse, s’accuse…[54]

Неожиданно брат сделался высокомерным, сменил тон на более спокойный и отчеканил:

– Сейчас этой публичной женщиной пользуются несколько сеньоров. Их имена я опущу – вы все, должно быть, их слышали. Назову только одно: Шамваллон. Жак Арле де Шамваллон. От него у этой грязной девки недавно родился ребенок, я это знаю совершенно точно! Вы слышите?! Ребенок!

Король подошел и уставился на меня. Его глаза лихорадочно блестели. Он заорал:

– Что вы тут сидите, убирайтесь отсюда! Ваше место – в борделе, а не в Лувре! И в нашей семье вам не место, потому что среди Валуа нет развратников и шлюх! Завтра же забирайте своего ублюдка и уезжайте из Парижа к мужу, если он пожелает вас принять! Надеюсь, что он не сделает такой глупости, и Небо наконец покарает вас за все ваши грехи!

Он закончил и отошел в сторону, делая мне знак уйти. Я встала и молча пошла к выходу. Придворные расступились передо мной, и никто не захотел даже встретиться со мной глазами. Правда, смешанная с ложью, выглядит как огромная чудовищная ложь, защитить от которой может лишь время, которое все расставляет по местам. Но пока это время не пришло. Audacter calumniare, semper aliquid haeret…[55]

Вернувшись к себе, я приказала слугам собирать вещи, а сама села за стол и написала Шамваллону, чтобы он бежал отсюда как можно быстрее. Потом достала свои письма, весь архив, и стала жечь их в камине – одно за другим, оставляя только деловые и самые безобидные. Я знаю брата, он обязательно начнет искать доказательства своему воспаленному бреду про несуществующего ребенка и про все остальное.

Какой же он мерзавец, какой предатель, как я его ненавижу! Мне хочется стонать и плакать от ненависти! Я никогда не думала, что способна ненавидеть так сильно! Да, он давно терпеть меня не может, один мой вид вызывает у него раздражение. Да, сейчас он ударился в религиозный фанатизм и повсюду выискивает грех. Но даже все это, вместе взятое, не может оправдать такую подлость! Впрочем, брат всегда придерживался в жизни простого принципа: «La fin justifie les moyens»[56].

Конечно, моя репутация давно не безупречна – но я ведь и не претендовала на безупречную репутацию! Я никого не обманывала! Разве по своей воле я стала женой человека, которого никогда не любила и который никогда не любил меня и не скрывал этого?! Это был политический брак, требующий только политической верности! К тому же – если уж на то пошло – в Лувре ни у кого не было и нет безупречной репутации! Если брат решил покаяться, то для начала попросил бы у меня прощения за то, что соблазнил меня в молодости, за брак не по любви, за сломанную жизнь!

Я просто похожа на своего отца. Он тоже прекрасно понимал, что наш мир – это кривое зеркало, в нем все неправильно, в нем нет ничего настоящего – все можно превратить в политику и в войну… То, что должно быть для людей свято, сделалось товаром или оружием – и вера, и брак, и чувство долга, и интересы страны и короны. Осталось только одно, чем нельзя торговать и воевать – радость жизни и любовь!

Отец был женат не по любви, но жил в любви, любил Диану де Пуатье – вопреки всем правилам, вопреки своему браку, который считал тюрьмой! И я считаю тюрьмой свой брак, условности дворца, требования семьи! Когда я выходила замуж, священник солгал перед Богом! Из страха перед короной он объявил законным союз, которому противилась церковь и на который я – невеста – была не согласна! А потом, прикрываясь именем Бога, мои единоверцы утопили Париж в крови!.. Нет, это не разрушило во мне веру в Господа. Напротив, после Варфоломеевской ночи и последовавших за ней событий я в очередной раз убедилась, что Бог есть, и Он все видит.

Но я не признаю лжи, я презираю ее! Жить с нелюбимым мужем, храня внешнюю верность, а в душе ненавидя его – для меня означает лгать! Отталкивать настоящую любовь в угоду насильственному браку – лгать! Я уважаю волю матери, которая сама живет так, как требует от меня. Но мать свято верит в тот долг, который выполняет. А я не верю, для меня это ложь. Возможно, это моя ошибка…

Но в таком случае мы все тут ошибаемся. Мать глубоко несчастна. На первом месте для нее интересы семьи, они же интересы государства – корона, политика, репутация. Ради этого она легко переступит через человеческую жизнь, она много раз делала это. Но она ошибается – потому что все, что она строит, разрушается! Государственные проблемы усугубляются, ее дети умирают один за другим, а живые непрерывно ссорятся и причиняют друг другу боль. Я живу иначе, для меня важнее всего – люди, а в корону и ее условности я не верю! И я умею быть счастливой, я была счастлива, и даже сейчас, несмотря на весь этот ужас, слезы и боль, я могу назвать себя счастливой!

Да, такая жизнь сложнее, но намного лучше, чем фанатизм, чем пристальный холод в глазах, чем умение предавать, чем рассудочная жестокость во имя закона! Брат не имеет никакого понятия о нравственности, он сам развратничает со своими миньонами и провоцирует разврат среди придворных! Об оргиях, которыми заканчивается каждый праздник при дворе, ходят легенды! Брат просто нашел удобный способ сделать мне больно, отомстить за все и заодно успокоить свою совесть. Только она не успокоится, наоборот. Когда-нибудь он это поймет…

Я очень боюсь, чтобы гнев короны не погубил Шамваллона, как когда-то Ла Моля. Я вспомнила Ла Моля, свои чувства к нему – и осознала, насколько была чище тогда, насколько острее воспринимала все, насколько больше во мне было искренности и надежды. А сейчас моя жизнь сгорает, как эти письма. Сгорает и превращается в пепел. Что ж, мне не жалко. Настоящее, вечное, чистое не уничтожить никаким огнем – а остальное пусть исчезнет без следа, я буду только благодарна за это!

Когда последнее письмо сморщилось и почернело в камине, я принялась собираться. Оскорбление было столь глубоко, что я не могла даже плакать. Я плохо помню эту ночь поспешных и сумбурных сборов. Помню только, что мое лицо горело, а руки дрожали.

Наутро, восьмого августа, я отправилась в путь, взяв с собой ненавистных королю мадам де Дюрас и мадемуазель де Бетюн. В окне промелькнули темные башни Консьержери и набережная Сены, напомнив мне картины молодости, страшного, кровавого времени, когда было так много страха и боли, но между этим страхом и болью каким-то чудом уживались настоящие чувства, счастье и любовь…

Вот и Париж позади, передо мной лежит длинная дорога на юг, в Гасконь. На глаза то и дело наворачиваются слезы, но я тут же беру себя в руки. Нельзя распускаться, пока испытания не закончились. Сейчас я осталась одна на всем свете, и единственный человек, который может мне помочь, – это я сама. Мне кажется, что только усилия моей воли удерживают землю под ногами.

Как мне сейчас не хватает отца! Вот бы снова оказаться у него на коленях, стать счастливой маленькой принцессой! Почувствовать, как он обнимает меня своими сильными руками, поговорить с ним, услышать его голос… Чем старше я становлюсь, тем ярче делаются воспоминания детства.

Что теперь со мной будет? Как поступит мой муж? Надеюсь, что у него хватит человечности и здравого смысла не оттолкнуть меня… Хотя, по большому счету, мне все равно. Почему-то все равно. Мне хочется уехать куда-нибудь далеко, где никто не нашел бы меня. Все, кого я любила, или ушли из этого мира, как Ла Моль и Бюсси, – или отдалились, как Гиз… Гиз изменился, войны и политическая борьба ожесточили его, сделали суровым. Иногда мне кажется, что я уже не испытываю к нему никаких чувств. Но бывают моменты, когда при мысли о нем меня охватывает досада и горечь, потом – боль, а потом – пронзительная, нестерпимая нежность. Как мы все изменились! Как изменились…

Когда я остановилась на ужин, мне сообщили, что приближается кортеж короля – мой брат поехал к своей жене Луизе на воды по той же дороге, что и я. А может, он остыл и хочет помириться? Он легко поддается чувствам, а когда приступ гнева пройдет, ищет способа загладить свою вину… Я решила дать ему шанс и вышла, чтобы приветствовать его. Но, увидев меня издали, он задернул шторки своей кареты и проехал мимо не остановившись. Я долго смотрела ему вслед. Его кортеж медленно удалялся, расплываясь от слез, пока не исчез в августовском мареве. Прощай…

После ужина я продолжила путь. Вскоре меня остановил отряд из нескольких десятков солдат. Офицер распахнул мою карету и рявкнул:

– Добрый вечер. Снимите маски!

Я сняла свою черную шелковую полумаску, чтобы показать этому болвану, кто я, но он даже не подумал извиниться и прикрикнул на мадам де Дюра и мадемуазель де Бетюн:

– Снять маски, я сказал!

Они медлили, и он сорвал их маски собственной рукой, после чего заявил:

– Его величество просил передать вам вот это, – и влепил каждой по звонкой пощечине.

Они закричали, а он, не слушая криков и протестов, сухо бросил:

– Вы арестованы, – после чего грубо выволок их из кареты и передал солдатам.

Арестовали и других моих слуг. Офицер приказал мне выйти, сославшись на приказ короля обыскать мои вещи. Я знала, что мой брат подлец, но не думала, что такой редкостный подлец… Солдаты, похоже, искали моего несуществующего ребенка от Шамваллона – а возможно, и самого Шамваллона. Значит, он успел сбежать из Парижа. Как хорошо!

Перерыв все вещи и никого в них не обнаружив, солдаты увезли почти всех моих слуг, конюшего, секретаря и врача в Монтаржис, к королю на допрос.