Если есть любовь, то никакие расстояния не в силах разлучить любящих. А если любви нет, то даже совместная жизнь не в состоянии соединить мужчину и женщину. После того как мы с мужем расстались, у меня возникло чувство, что мы никогда и не были вместе. Между нами возникла такая же глубокая пропасть, какая пугала нас перед свадьбой.

Интересно было увидеть королевский двор несколько лет спустя – все так изменились. Мать пополнела, ее голос стал резче, жестче. Брат-король изнежен и утончен, по его коже видно, что он каждый день пользуется белилами и подкрашивает лицо. Но при этом у него болезненный вид. Он в самом деле часто болеет и ходит не снимая берета, потому что его волосы из-за нездоровья пострижены совсем коротко.

Он с завидной регулярностью устраивает балы и праздники. Их странная театральная пышность, граничащая с безумием, и последующие оргии вызывают отвращение и у простонародья, и у дворян, не имеющих сомнительного счастья принадлежать к королевским фаворитам.

При встрече брат обнял меня, улыбнулся и, как всегда, осыпал комплиментами. Я вдыхала запах его духов и отмечала, что теперь не испытываю при его виде ни малейшего волнения – мне все равно.

– Ну как вы жили без меня, милая Маргарита? Расскажите, я так давно не слышал вашего чудесного голоса, что теперь просто не могу наслушаться! Моя дорогая сестра, как я соскучился!

Он говорил это, а его глаза были какими-то странными, беспокойными, словно, глядя на меня, он видел тревожные картины из собственного воображения.

Гиз при встрече показался мне совсем чужим. Он за эти годы постарел, теперь выглядит старше меня. И похудел, посуровел, кажется неприветливым и жестким. А может, и не кажется, а на самом деле стал таким. Его противостояние с королем усиливается, оба ненавидят друг друга и не скрывают этого. В последнее время их отношения все чаще накаляются так, что едва не доходят до открытых столкновений.

Еще в семьдесят восьмом году на дуэли между дворянами Гиза и миньонами были убиты любимые королевские фавориты Келюс и Можирон, а герцог де Гиз потерял Риберака и Шомберга. Король так горевал о потере своих фаворитов, что приказал отрезать по пряди волос у Келюса и Можирона на память, снял с них дорогие украшения, которые сам же им подарил, и устроил такие пышные похороны, что казалось, хоронят принцев крови. Это не вызвало у двора и у народа ничего, кроме недоумения и омерзения. Все это до сих пор вспоминают в разговорах.

А сейчас Гиз явно строит какие-то амбициозные планы и настроен на непримиримую борьбу. Он стал похож на католического фанатика-испанца. И мой брат не живет спокойно: с ним все чаще случаются такие приступы религиозности, что даже сам папа начинает сердиться, не понимая, зачем королю превращаться в монаха. А потом безудержная религиозность сменяется таким же безудержным распутством, и брат снова устраивает безумно пышные, странные праздники-карнавалы.

Несмотря на роскошь, при дворе невесело. Когда мы были в Фонтенбло, брат повел меня смотреть его дрессированных собачек и попугаев и принялся забавляться с ними, как ребенок. Казалось, он совершенно забыл про время. А потом вдруг посерьезнел и сказал мне:

– Маргарита, отчего же ваш муж король Наваррский не приехал вместе с вами? Я так хотел его видеть, так соскучился!

Я вспомнила, что Наваррский просил передать королю по этому поводу, и с трудом сдержала улыбку.

– У моего супруга короля Наваррского множество важных государственных дел, и он, к своему великому сожалению, счел невозможным прервать их в ответ на вашу просьбу. Но просил меня передать, что глубоко чтит вас и поступил так не из желания вас огорчить, а, напротив, из желания угодить вам, ведь порядок в его владениях – это залог благополучия всей Франции.

– Но я хочу его видеть! И когда это путешествия были помехой к тому, чтобы управлять страной? Смешно, право… Я очень прошу вас, Маргарита, напишите ему, чтобы он приехал. Вы же так хорошо знаете его характер. Подберите нужные доводы, подходящие слова – что угодно, лишь бы он приехал. Мне необходимо его присутствие! А может, он боится сюда ехать?

– Не думаю, сир. Чего ему бояться? Его здесь все любят.

– Нет, нет, наверняка боится… Но почему? Я его не съем. Прошу вас, заверьте его, что бояться нечего, ему все будут очень рады! Просто с его приездом сразу станет легче дышать. Вы же сами видите, что здесь творится! Гиз совсем зарвался, он во всем противоречит мне! А присутствие короля Наваррского сразу поставит его на место. Сколько можно терпеть все это… Нет, вы только подумайте, дорогая Маргарита, сколько лет Гизы стоят нам поперек горла! Гордыня, самоуверенность, наглость – сколько в них пороков, и каких страшных пороков! Они называют себя защитниками католической веры – безумцы! Лучше бы им вовсе не родиться на свет, чем говорить так! Каждое греховное слово – уголь для костра в аду! И вам, моя дорогая, тоже необходимо, чтобы ваш муж приехал – вы же, наверное, скучаете без него.

Король прекрасно знает об истории с Фоссез и догадывается, как сильно я скучаю.

– Как вы правы, ваше величество! Годы, проведенные рядом с мужем, пролетели как один миг и показались мне раем. А теперь я очень тоскую без него, несмотря на то, что рада видеть вас.

– Как мне приятно это слышать! Как мне приятно, что вы были счастливы! Раз так, напишите, напишите ему сегодня же! И будьте понастойчивее! Пустите в ход ваши дипломатические способности. Сделайте так, чтобы он приехал. Ну пожалуйста, для меня! Вы же меня любите!

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы угодить вам.

– А вы прилежно посещаете мессы, Маргарита?

– Да, сир, разумеется. Каждый день, иногда и по нескольку раз, как обычно…

– Это хорошо, Маргарита. Прошу вас, живите так и дальше, не пропускайте ни дня. День без мессы – проклятый день, помните это! А сегодня Франция нуждается в благочестии, как никогда! Будьте внимательны, Маргарита.

– Конечно, ваше величество.

Похоже, король начал потихоньку сходить с ума на почве религии. Еще этого нам не хватало…

Впрочем, религиозность не мешает ему держать около себя двух расфранченных фаворитов, герцогов де Жуайеза и д’Эпернона, которым он оказывает огромные милости. Их даже прозвали суперминьонами. Noscitur a socio turpive probove hominis mens[50]. Эти сеньоры очень напыщенны и самодовольны, в них совсем нет внутреннего благородства, да и происхождение у них не слишком высокое – зато заносчивости хоть отбавляй, впрочем, как у всех, кому удалось быстро подняться из низов. Герцог де Гиз смотрит на них с нескрываемым презрением, особенно на д’Эпернона, которого называет провинциальным дворянчиком. Должна признать, что точнее д’Эпернона не назовешь – высокомерный, вспыльчивый грубиян.

Я была бы очень рада, если бы мой муж сюда приехал. Гизу от его приезда хуже не станет – Наваррский и сам его боится. Но рядом с мужем мне было бы спокойнее. Поэтому я выполнила просьбу брата и стала уговаривать мужа присоединиться ко мне. Впрочем, я ничего от него не скрыла и описала, что за обстановка при дворе. Он не приехал.

Брат и мать остались очень недовольны – им хотелось использовать меня, чтобы управлять королем Наваррским, а выяснилось, что он совсем меня не слушается. Его гасконское упрямство разозлило матушку и взбесило короля, который начал искать повод для ссоры. А мать решила перейти к более активным действиям – она прекрасно знала скандальную историю с Фоссез, и теперь отослала фрейлину со двора к матери, объяснив это тем, что ее присутствие рядом со мной переходит все приличия. Несчастная и опозоренная, Фоссез уехала. Мне даже стало жаль ее, несмотря на все обиды…

Когда Генрих в Наварре узнал об этом, он пришел в ярость – но даже не подумал приехать сам. Он прислал нам своего шталмейстера Антуана де Фронтенака, а тот выпятил грудь и передал все, что король Наваррский думает о нашем обращении с Фоссез, – причем передал в самых недвусмысленных деревенских выражениях! Наваррский обругал и меня за то, что я не люблю Фоссез, которую он так любит, то есть не уважаю и не ценю его, моего мужа, после чего он видеть меня не желает, – и послал всю нашу семью к дьяволу, в преисподнюю и еще куда подальше и заявил, что ноги его не будет в этом дворце. Эпитет, которым был награжден дворец, я опущу.

Я уже привыкла к подобным выходкам мужа и была не слишком удивлена, а вот мать, король и придворные просто онемели от такой наглости. Я не знала, смеяться или плакать: муж Маргариты де Валуа устроил скандал на всю Францию из-за того, что теща оскорбила его любовницу! Я написала мужу возмущенное письмо, с трудом удержавшись от желания послать Генриха туда же, куда он советовал нам отправиться, а лучше еще дальше. И матушка написала ему хорошую отповедь. Представляю, какими словами он ругался, когда читал все это.

Брат вновь прибегнул к испытанному средству и потребовал у меня прогнать мадемуазель де Бетюн и мадам де Дюра, потому что они крайне безнравственны. Также он пробовал заманить моего мужа в Париж, рассказывая ему, что я веду себя ненадлежащим образом, в надежде вызвать его ревность – но он и без его рассказов догадывался об этом и вел себя не лучше.

Теперь дорога назад мне закрыта: потребуется серьезная причина, чтобы муж снова захотел меня видеть. Он прекрасно понимает, что отослать Фоссез было решением матери, да мать и сама заверила его в этом. Но ему куда удобнее думать, что это я все подстроила.

Впрочем, сейчас мне больше не хочется покидать Париж: я встретила здесь Шамваллона и без малейшего сопротивления сдалась в плен чувствам. Теперь я живу не в самом Лувре, а в доме неподалеку; Шамваллон каждый день навещает меня, и мы даем волю своей фантазии. У меня было много романов, но еще никогда страсть не принимала столь причудливые формы. Чтобы не привлекать внимания, Шамваллон проникает в мой дом, прячась в деревянном сундуке, и торжественно появляется из него, когда оказывается в моей комнате. Это всегда получается очень весело и смешно.

Шамваллону идеально подходит слово «любовник» – не «любимый», не «возлюбленный», а именно «любовник». Мы мало разговариваем на наших свиданиях – все разговоры моментально превращаются в любовное воркованье – но мне нравится писать ему письма, изливая душу на листе бумаги. Шамваллон вдохновляет меня, мои письма к нему похожи на стихи. Мне с ним так тепло и сладко!

Впрочем, эта безмятежность продолжалась недолго. Скоро я вспомнила, что живу в Париже: двор начал болтать о том, как я провожу время вдали от мужа и чем наполнены сундуки, которые приносят ко мне в дом. Грязные сплетники, почему же их не интересует, как муж проводит время вдали от меня? Если уж сплетничать, то про нас обоих! Если им угодно знать, я вообще не считаю, что я замужем. Пожив в Нераке, я пришла к выводу, что наша свадьба мне приснилась, не более.

Мне подумалось, что лучший способ отвлечь внимание двора от Шамваллона – это женить его. Браки такого рода – обычное дело. Он будет считаться мужем какой-нибудь фрейлины и продолжать встречаться со мной. Я быстро подобрала ему подходящую кандидатуру – но он отказался жениться. Я растерялась – не все ли ему равно? Нашла другую – он отказался снова. А потом он женился. Не на тех, кого я ему предлагала, а на той, которую встретил сам за время нашего романа! Он бросил меня! Бросил…

Меня охватило отчаяние, а потом – жгучее, ревнивое желание вернуть его. В кого я превратилась! Я себя не узнаю – я, презирающая ревность, ревную, страшно, мучительно, нестерпимо ревную! Думаю только об этом, каждый день пишу Шамваллону письма, в которых слезы смешиваются с гневом, а любовь – с ненавистью…

Правда в том, что я до ужаса боюсь остаться одна. Одиночество кажется мне бездонной черной пропастью, откуда веет могильным холодом. Когда я осознаю, что меня никто не любит, ощущаю такую панику, что едва держу себя в руках, так мне становится страшно…

Впрочем, горевать мне пришлось не слишком долго. Шамваллон попал в опалу у Франсуа – и вернулся ко мне, как побитый пес. Раньше я прогнала бы его, а сейчас простила и приняла. Глупо и унизительно? Да. Пусть. Моя жизнь давно превратилась в сплошное унижение. Зато мне тепло с ним, а одной – холодно, очень холодно… Фортуна напугала меня одиночеством и оставила в покое. Наш роман с Шамваллоном продолжился – уютный, плоский, причудливый и витиеватый, как узоры на дворцовых покрывалах.

Правда, наутро после наших свиданий я оказываюсь совершенно опустошенной. Париж в окне нагоняет на меня такую тоску, что даже не хочется выходить из дома. Мир горчит, и кажется, что все вокруг – ложь, обман, пустота и тлен… Наверное, так и есть. От этого никуда не деться, остается только искать способы отвлечься, забыться, спрятаться. А лучшее лекарство от тоски, которое мне удается найти, – это новое свидание.

Наступил 1583 год. У меня появился еще один повод для переживаний: судьба моего дорогого брата Франсуа. Чтобы добиться своего во Фландрии, он пытался заручиться поддержкой англичан и сватался к королеве Елизавете. Казалось, что она серьезно увлечена им и вот-вот даст согласие на брак. Но, как я поняла по рассказам и слухам, Елизавета просто играла с ним и водила его за нос – дразнила надеждой, но совсем не спешила подкреплять ее действиями.

Франсуа всегда был пылок до неумеренности, но наивен и доверчив в отношениях с женщинами. А Елизавета намного старше его, и при этом известная интриганка, хладнокровная и расчетливая… Она прозвала его «своим лягушонком», по извечной дворцовой привычке соединив в одном слове нежность и оскорбление. Судя по всему, Франсуа забавлял ее – как мышка забавляет кошку. Как жаль, что меня не было рядом! Я спасла бы его от унижений и насмешек – уверена, что весь английский двор, начиная с Елизаветы, смеялся над Франсуа за глаза… Впрочем, французский двор в это время смеялся над Елизаветой – поговаривали, что причина ее сомнений лишь в том, что «королева-девственница» ужасно боится укоротить это свое прозвище.

Не добившись ответа от невесты, Франсуа вернулся во Фландрию. Он делал все возможное, чтобы добиться там реальной власти, и матушка старалась ему помочь – но словно злой рок преследовал его! Испанцы не уступали. В конце января Франсуа решил штурмом взять Анвер[51]. Он хотел войти в город хитростью и сказал жителям, что его войска желают приветствовать горожан парадом. Но, как только войска вошли, городские ворота захлопнулись, и армия Франсуа оказалась в ловушке. Жители Анвера открыли по французам беспощадный огонь и убили почти всех. Vae victoribus, vae victis…[52]

Сам Франсуа спасся и вместе с маршалом Бироном попытался удержать остальные захваченные города – Дюнкерк, Термонд и Диксмунд. Но испанцы захватили и Дюнкерк. Это стало для Франсуа сильнейшим ударом. Говорили, что нервное потрясение было столь велико, что Франсуа заболел, он даже не мог говорить… Я не могу думать об этом без слез.

Конечно, проигрыш в этой войне и крушение честолюбивых планов повлекли за собой многочисленные унижения. Король стал смеяться над братом и называть его великим завоевателем, восхваляя его невероятные военные таланты. Королева Елизавета Английская, узнав о поражении, официально разорвала с Франсуа отношения. А мать вместо поддержки яростно набросилась на него и написала ему, что лучше бы он умер в юности – тогда из-за его тупости не погибло бы столько благородных людей. Сколько жестокости, не могу поверить, сколько жестокости!

Теперь вернуть то, что Франсуа потерял, сможет только чудо. Бедный брат, что его ждет сейчас? Надеюсь, Фортуна все-таки окажется милостивой к нему и даст ему хотя бы немного мира и покоя. Ему ведь больше ничего не нужно – ни славы, ни побед, ни трона. Да он и не годится для всего этого. Если только война, которую он проиграл с таким позором и с такими потерями, не станет для него роковой, такой же, какой для покойного Шарля стала когда-то ночь на святого Варфоломея.