После романа с Франсуа Фоссез испугалась, что потеряет моего мужа, и принялась всеми силами доказывать, что любит только его. Доказательство получилось серьезным. Неожиданно она резко изменила отношение ко мне, стала грубить и вести себя со мной очень высокомерно. Я хотела поставить ее на место, но заметила, что она вообще часто плачет и срывается по пустякам. А когда она стала говорить про боли в желудке и проситься на горячие воды в горы, мне все стало ясно: она была беременна и хотела уехать, чтобы скрыть это – или прервать там свою беременность.

– Крошка Фоссез больна, у нее что-то с желудком, – вздыхал муж. – Она хочет поехать на воды в Беарн, я думаю, это необходимо. Она такая сладкоежка, а сейчас даже смотреть не может на конфеты, бедняжка!

– Думаю, ей будет полезно лечение, пусть едет.

– Вы, конечно, поедете с ней.

– В По?! После того, как там обошлись со мной и с моими единоверцами?! Генрих, вы же знаете, что я зареклась туда ездить!

– Но не поедет же она туда одна, в самом деле! Маргарита, неужели вы бросите ее сейчас в таком состоянии? Это будет несправедливо! Фоссез и так плохо, а если вы станете пренебрегать ею, она совсем падет духом!

– Я не поеду в Беарн, пока он не станет полностью католическим.

– Маргарита, не упрямьтесь, вы должны поехать!

– Нет, дорогой Генрих, умоляю вас простить меня и не сердиться, но я никуда не поеду. Пожалуйста, не обижайтесь на мой отказ и не принимайте его на свой счет. Поймите, я просто не могу поехать.

– Но почему, черт побери?! Вы можете назвать мне причину?! Ну?! Не можете, потому что нет никакой причины! Вам просто-напросто не хочется ехать – но вы должны! Иначе получится непонятно что, ваш отказ будет означать, что бедняжка Фоссез в опале! Но за что?!

– Простите меня и не сердитесь, но…

– Маргарита, да вы просто несносны! – заорал Генрих, потеряв остатки самообладания. – Я прекрасно знаю, что вы терпеть не можете Фоссез, я каждый день это вижу! Но это не повод так себя вести!

– Напротив, я отношусь к ней прекрасно. А вот она ненавидит меня и постоянно мне грубит. Более того, и настраивает вас против меня.

– Еще бы! Я ее понимаю! Она больна, а вы даже не хотите ей помочь! Раньше я еще сомневался, думал, что вы не такая, как остальные из вашей семейки, но вы точно такая же! Вы еще хуже!

Он ушел и хлопнул дверью так, что гобелен чуть не упал со стены.

До вечера он не желал меня видеть и делал все, чтобы не встретиться где-нибудь случайно. Вечером пришел спать поздно и стал мрачно раздеваться, демонстративно отвернувшись от моей кровати, – мы спали отдельно друг от друга. Я сама подошла к нему.

– Генрих…

Она повернулся и сердито посмотрел на меня. Когда он сердится, он похож на мальчишку. И волосы взъерошенные… Я ласково улыбнулась.

– Генрих, а почему бы вам самому не поехать с Фоссез в Беарн? Это будет приятно вам, и Фоссез обрадуется!

– В самом деле? Вы не против?!

– Ну конечно, не против! Я не хочу ехать в По, но, если вы поедете с Фоссез, буду только рада! Не могли же вы подумать, что я отпущу ее туда одну.

– Ах, Маргарита, как я рад!

– Возьмите с собой гувернантку и кого-нибудь из фрейлин. Например, Ребур и Вильсавен. А я, с вашего позволения, отправлюсь на воды в Баньер. Возможно, еще один курс мне поможет? Я надеюсь, что Бог все-таки дарует нам милость и у нас с вами родится ребенок.

– Я был бы счастлив, Маргарита… Что же, замечательно… Договорились!

Никто не знает, как горько я плакала в ту ночь. Фоссез беременна от Генриха, а у меня до сих пор нет детей. Еще немного, и моя жизнь превратится в ад. Королю нужна жена, способная продолжить его род. А я? Зачем я королю Наваррскому? Он не любит меня, его протестантское окружение терпеть меня не может, хотя я вовсе не враг протестантам… А если муж бросит меня, то я вообще никому на свете не буду нужна. Если Фоссез беременна от Генриха, значит, причина нашей бездетности во мне, а не в нем. А ведь я так хочу детей! Я могла бы стать хорошей матерью! Почему судьба так жестока? Почему я замужем за нелюбимым и ничего не получается, не складывается? Почему разрушается все, что я строю с таким трудом?

Муж с Фоссез и фрейлинами уехали в Беарн. Я была в Баньере, но лечебные воды не приносили мне никакого облегчения. Я постоянно плакала. Тамошние католики были очень рады мне. Видя, что у меня тяжело на душе, они старались развлечь и порадовать меня, то и дело говорили мне комплименты, но их участие и добросердечие делало мою тоску еще мучительнее. К тому же Ребур каждый день присылала мне письма, в которых рассказывала, не стесняясь в выражениях, о чем болтает Фоссез: она надеется родить от Генриха сына, потом избавиться от меня и стать женой короля Наваррского. Ребур писала мне все это в надежде, что я начну ревновать, приеду в По и разлучу Фоссез с моим мужем. Тогда Ребур наконец-то сможет занять ее место.

О, как мне хочется, чтобы кто-нибудь обнял меня и сказал, что любит! Только кто мне это скажет? Шамваллон уехал, и неизвестно, помнит ли он еще обо мне… Я люблю его, а он меня – не знаю… Впрочем, какая разница. Главное – любить самой. Иначе жить просто невозможно, невыносимо, нестерпимо больно!

Как больно быть одной! Да, я владею искусством великолепно выглядеть, я умею быть ослепительно красивой даже тогда, когда мне очень плохо. Из-за этого все думают, что я всегда довольна и счастлива. И кому нужна моя красота? В молодости, когда я встретила настоящую любовь, я не знала и десятой доли тех секретов привлекательности, которыми пользуюсь сейчас, – и прекрасно обходилась без них! А теперь не хватило бы целой книги, чтобы рассказать, какими средствами, настоями и ароматами я пользуюсь, чтобы моя кожа оставалась белой, нежной и душистой. Я не моюсь водой из Баизы, как все придворные, потому от нее кожа становится жестче, и мне специально привозят воду из Гавра. Я знаю целую науку, как правильно наносить на себя духи, чтобы аромат был полнее и тоньше, как белить лицо и красить губы, и тому подобное. Я трачу целые часы на подбор платьев и украшений. Но для чего это все? Зачем? Да, пока я занимаюсь этим, мне хорошо, я чувствую себя нужной кому-то, мечтаю о любви… А потом обнаруживаю, что бесконечно одинока.

Муж не обращает на меня внимания, его подданные-протестанты терпят меня, его любовницы меня ненавидят… Когда муж бегает от одной фрейлины к другой, едва успевая взглянуть на меня, меня захлестывает мучительная обида! Причем боль причиняет не столько его неверность, – я и не ждала от него верности, – сколько безобразное и наглое поведение его любовниц, их нескрываемая неприязнь ко мне, интриги против меня и оскорбления. А прежде всего – то, что муж смотрит на все это со снисходительной усмешкой и не вмешивается.

Я никогда не любила его. Все, что мне нужно, – его доброта и внимание или хотя бы уважение и дружба, – но и этого нет… А своим любовницам он верит безоглядно, даже когда они говорят ему гадости про меня, не раз спасавшую ему жизнь… И никто не знает, каких мучений мне стоит терпеть все это!

Все видят мою красоту, мои великолепные платья, восхищаются моим умением держаться и вести беседу, любуются моей улыбкой. Но никто не знает, сколько мною в одиночестве выплакано слез и какого труда мне стоит непринужденно улыбаться, скрывая нестерпимую душевную боль! Ужасное, унизительное положение, и рядом нет никого, кто проявил бы ко мне хоть каплю сочувствия и понимания, – и нет никакой надежды это положение изменить. Нет надежды на другую жизнь, нет надежды на свободу…

Разговоры с Фоссез вдали от меня очень повлияли на моего мужа. Он проникся враждебностью ко мне и тоже стал зазывать меня в По. Еще этого не хватало! Нет, я ни за что не поеду, не дам Фоссез возможности осуществить ее черный план. Она может пойти на что угодно, даже совершить покушение на мою жизнь! Несмотря на настойчивые просьбы мужа, я категорически отказалась ехать.

Как он ни старался, так и не смог уговорить меня приехать в По, так что мы все вернулись в Нерак. Я пригласила Фоссез в свой кабинет и, заверив в своем добром отношении, сказала почти шепотом, чтобы до любителей подслушивать не донеслось ни слова:

– Дорогая, скоро вам предстоит родить. Как вы знаете, в наших краях появилась чума. Я предлагаю вам уехать отсюда вместе под этим предлогом. Давайте уедем в Ма-д’Аженуа. Это подходящее место – тихое, уединенное. Возьмем с собой только тех слуг, которых вам приятно будет видеть, и там вы спокойно родите. А мужа я попрошу отправиться на охоту в другую сторону. Так вы будете спасены от всеобщего внимания и огласки. Вы же понимаете, что распускать сплетни одинаково невыгодно и вам, и мне. Сейчас я не враг вам, а союзник.

– Я не боюсь огласки! – закричала она так, что было слышно, наверное, даже на улице. – Если кто-нибудь посмеет упрекнуть меня, я найду, что ему ответить! А с вами я никуда не поеду, я знаю, что вы терпеть меня не можете! Вы просто завидуете мне, мадам, потому что у вас нет детей, а у меня скоро родится сын от короля Наваррского! Потому-то вы и ненавидите меня! Так что не надейтесь, я никуда с вами не поеду, и не надо делать вид, будто вы хотите мне помочь! – выпалила она и ушла.

Я онемела от такой неблагодарности и злобы. Думала снова вызвать Фоссез в свой кабинет и поговорить с ней другим тоном, но почувствовала бессилие и равнодушие. Незачем, пусть думает что хочет. Она беременна и не держит себя в руках… А мне безразлично. Что бы я ни делала, все равно никто, кроме Бога, не поверит, что я не хочу никому зла и от чистого сердца стремлюсь помочь.

На рассвете меня разбудили встревоженные голоса. Я осторожно выглянула в щель между шторками балдахина и увидела, что у кровати мужа стоит мой врач и что-то ему говорит. Потом врач ушел, а муж встал, нервно походил туда-сюда по комнате, наконец решительно подошел ко мне и раздернул шторки моей кровати.

– Маргарита!

– Что случилось?

– Я должен просить у вас прощения, что не сказал вам об этом раньше… Простите меня, умоляю, сейчас я надеюсь только на ваше великодушие… Мы с Фоссез утаили от вас кое-что… Она не хотела огласки… Она всячески скрывала, что ждет ребенка, а сейчас начались роды… Ей очень плохо, я умоляю вас встать и пойти к ней прямо сейчас! Да, она дурно вела себя с вами, вы, должно быть, в обиде на нее, но ей сейчас так худо! Вы сразу перестанете обижаться, как только ее увидите! И, ради всего святого, простите меня за это и за все грубости, которые я наговорил вам раньше. Да, я был неправ, но, надеюсь, вы не откажете Фоссез в помощи… Вы же понимаете…

Мне стало неловко слушать этот поток униженных слов, и я сказала мужу, что вовсе не обижаюсь, все понимаю и помогу чем смогу. Он вздохнул с облегчением, а я оделась и пошла в комнату фрейлин. У Фоссез начались схватки. Она лежала бледная, перепуганная и едва сдерживала стоны. Одна фрейлина гладила ее по голове, другая подносила к ее носу нюхательную соль, остальные с ужасом смотрели на все это. Я велела побыстрее перенести Фоссез в отдельную комнату, отправила к ней своего врача и горничных, а фрейлинам сказала:

– Почему вы так взволнованы? Фоссез немного приболела, с кем не бывает. Думаю, беспокоиться не стоит. Она скоро поправится.

Фрейлины переглянулись и понимающе кивнули, а я пошла к мужу.

– Ну как она? – В его глазах был неподдельный страх.

– Мой врач и горничные занимаются ею. Прошу вас, побыстрее увезите двор на охоту.

Он помчался собираться, а я пошла к Фоссез.

Роды оказались долгими и мучительными. Родилась мертвая девочка. Врач сказал мне, что сделал все возможное и уверен, что ребенок умер не по его вине. Я не сомневаюсь в этом. Когда Фоссез узнала об этом, почти не проявила эмоций, настолько была обессилена. Но смотрела на меня с неприязнью, видимо, думая, будто я сделала что-то, чтобы погубить ребенка.

Вернувшись с охоты, муж узнал обо всем от меня и побежал к Фоссез. Радуясь, что этот тяжелый день наконец закончился, я легла спать. Когда я уже начала засыпать, муж вошел ко мне и сказал с металлом в голосе:

– Фоссез очень слаба и просит вас навестить ее. Вы всегда навещаете своих фрейлин, если они нездоровы. Почему же не навестили Фоссез? Это обидно ей и может дать повод для слухов!

Я села в кровати и ответила не менее жестко:

– Я пришла к ней сразу же, как только узнала о том, что ей плохо, и пробыла с ней весь день! Вы это прекрасно знаете! А навещать ее сейчас значит навлекать на себя сплетни! Вы что, хотите, чтобы я стала посмешищем для всего двора?! Представляю, какие разговоры пойдут среди придворных!

– Я требую, чтобы вы немедленно встали и пошли к ней!

– Я не пойду к ней, Генрих! Умоляю вас, успокойтесь! Если в вас есть хоть капля здравого смысла, вы поймете, что это безумие! Мы с вами столько сил потратили, чтобы хоть как-то избежать огласки и унять сплетни – а вы хотите специально их распустить, опозорить и меня, и себя?!

– Что вы упрямитесь?! Да вы просто злитесь и пытаетесь отомстить мне и Фоссез! А я-то надеялся на вашу доброту! Не думал, что вы настолько злы и завистливы!

– Очнитесь, Генрих, чему мне завидовать?!

– Сами знаете! А не знаете, так совесть подскажет! Впрочем, с вами бесполезно разговаривать, вы… Все, я не желаю вас видеть!

Он выругался последними словами и ушел, вне себя от злости, а я не смогла заснуть и почти всю ночь проплакала.

После этой истории муж отдалился от меня, а наши с ним усилия унять сплетни дали обратный эффект: об истории с Фоссез начали болтать не только в Нераке, но и, по-моему, во всей Франции. Конечно, сплетня быстро достигла ушей короля и его миньонов. Представляю, что началось в Лувре.

Король несколько лет назад отпустил меня сюда, изнывая от ревности, а теперь, конечно, уже знает в подробностях и о моих романах, и об изменах моего мужа. Вместе с ревностью в душе брата всегда появляется жажда мести. Масла в огонь подливают и амбиции Франсуа во Фландрии… Впрочем, это все не страшно, ведь король далеко. Единственное, чего мне можно бояться, – это сплетен. Но обо мне и так постоянно сплетничают и распускают немыслимые слухи. Все давно к этому привыкли.

Однажды мы с фрейлинами неторопливо прогуливались возле замка, беседовали и лакомились сладостями. День был прохладный и пасмурный, между облаками изредка появлялись голубые просветы. Уже вечерело, отчего небо казалось светлее. Я любовалась хмурыми красками природы и обдумывала, что напишу в письмах, которыми собиралась заняться прямо после прогулки. И тут к замку подъехал всадник. Когда я увидела его, меня охватила тревога. Мирное настроение мгновенно исчезло. Это был гонец из Парижа: брат-король и мать хотели, то есть требовали, чтобы мы с мужем приехали в Париж.

Моей первой мыслью было отказаться от этой поездки – внутренний голос отчаянно протестовал. Отчетливое дурное предчувствие… Но отказаться я не могла – это вызвало бы подозрения короля. В письме брат был очень любезен, говорил, что сильно соскучился и что не может больше терпеть такую долгую разлуку со мной – ведь мы не виделись почти шесть лет. А матушка писала, что визит в Париж необходим и полезен не только мне, но и королю Наваррскому и что если у нас нет денег на дорогу, то король даст необходимую сумму.

Когда муж узнал об этом, он был, мягко говоря, недоволен.

– Какого дьявола я забыл в Париже? – без обиняков заявил он мне. – Ваш братец намерен заманить меня туда и опять засадить за решетку. Нет уж, спасибо, пусть ищет другого дурака. Так ему и передайте.

– Но, Генрих, вы же понимаете, что отказаться приехать нельзя!

– Очень даже можно! Я вот никуда не поеду и вам не советую.

– Матушка обидится…

– Лисица всегда обижается, если не может пробраться в курятник.

Право, мне все больше нравятся эти деревенские выражения. Когда муж жил в Париже, то старался соответствовать правилам Лувра, но чем дольше он находится здесь, тем меньше следов остается от хороших манер.

– Вы, конечно, можете ехать, Маргарита, но я бы на вашем месте не делал такой глупости. Вспомните, что ваш братец устроил вам в прошлый раз! Я уж не на шутку затосковал, думал, вообще не дождусь вас тут. Уверен, сейчас будет еще хуже.

– Но необходимо уладить мои и ваши дела…

– Уладить что-то с королем? Маргарита, какая вы наивная.

– Да нет же, я все знаю, – вздохнула я. – Просто не знаю, как отказаться. Нужна веская причина, иначе не миновать скандала и сплетен.

– Ха, можно подумать, что их сейчас нет! В Лувре уже наверняка распевают песенки про вашего белокурого Аполлона Шамваллона.

Он еще и дразнится! Я улыбнулась:

– О, разве мои похождения заслуживают внимания по сравнению с вашими?

Генрих поморщился.

– Давайте лучше не будем их сравнивать. Если вы спрашиваете моего разрешения, то я не против вашей поездки. А если вы спрашиваете моего совета, то я рекомендую вам остаться здесь. Я буду скучать без вас.

– Скучать? В последнее время вы почти не общались со мной!

– Я? Ничуть! Это вы не желали меня видеть, а я просто не желал вам докучать.

Нет, он невыносим. Понятный мне насквозь, близкий, как брат, негодник, распутник и обманщик! Я отношусь к нему с теплом, я к нему привязана, я уважаю его, иногда даже люблю – но при этом бывают минуты, когда я его презираю и ненавижу! Я ему не верю. Он из породы людей, которые в своих поступках руководствуются сиюминутными желаниями, инстинктом самосохранения и только потом совестью. А по сути он мальчишка, и требовать от него ответственности как от взрослого просто смешно.

Я говорю о муже, а интересно было бы послушать, что он думает обо мне. Любопытно, какая я в его глазах? Верный друг, единственная опора в трудную минуту, союзница, без чьей помощи, ума, знаний, хитрости, дипломатии, опыта он бы давным-давно сидел за решеткой безо всякой надежды на свободу или вовсе был бы убит. Это с одной стороны. А с другой – я для него – дитя семьи, которую он ненавидит, а значит, и я в некотором смысле враг, человек, рядом с которым он всегда чувствует себя несвободным; женщина, ставшая для него символом зависимости и унижений. Вечный источник опасности, причина ощущать себя неотесанным мужланом, повод для обвинений, которые так и сыплются на его голову от матушки и от его величества. Я опасаюсь, что рано или поздно вольнолюбивая натура Генриха возьмет свое, и он оттолкнет меня, предаст меня…

Вот и сейчас он вовсе не против моего отъезда и скучать без меня вовсе не станет. Он будет просто счастлив, если я наконец исчезну отсюда и его двор опять сделается только протестантским – а он сможет развлекаться со своими любовницами сколько его душе угодно. К тому же он ревнует меня к Шамваллону. Единственное, что его огорчает в моем отъезде, – это разлука с Фоссез, которая уедет со мной, ведь она моя фрейлина. Что ж, увезти ее отсюда – неплохая идея. Я решила, что от этого нам всем будет лучше, и написала королю, что приеду. Он немедленно прислал мне пятнадцать тысяч экю на дорогу.

Муж начал делать все, чтобы удержать меня в Нераке, – чаще разговаривать со мной, дарить мне подарки, устраивать в мою честь праздники и пиры… Это подействовало: чем ближе становился день отъезда, тем меньше мне хотелось уезжать. Неловкие попытки мужа угодить мне даже показались милыми.

Но было уже поздно отказываться. Дорога нетерпеливо ждала меня, а Фортуна меняла декорации, начиная новый акт своей пьесы. Как жаль, что мы не знаем заранее, комедию играем или трагедию…