Без Франсуа и Бюсси Лувр стал пустым, чужим и скучным. В апреле умерла моя подруга, принцесса де Ла Рош-сюр-Йон, с которой мы ездили во Фландрию…

Мне не терпится уехать отсюда, сборы в самом разгаре. А брат-король делает все, чтобы вернуть мое расположение и загладить многочисленные неприятные впечатления последнего времени. Каждое утро он приходит ко мне, и мы ведем долгие беседы.

– Сестра, не скрою, мне очень жаль вас отпускать.

– Отчего же, сир? Мне казалось, что вы, напротив, желаете моего отъезда.

– Ах, Маргарита, вы же все понимаете. Как король, я, разумеется, желаю вашего отъезда – на юге неспокойно, а ваш приезд восстановит там хорошую обстановку. Вы пользуетесь большим влиянием на короля Наваррского, да и само ваше присутствие заставит этот край расцвести и забыть о войне, о сопротивлении… Но, как ваш брат, я очень сожалею, что вы уезжаете. Мне будет недоставать общения с вами.

– Но, сир, я так долго была здесь – а вы общались со мной очень мало…

– Я знаю, – ответил он надменным тоном. – И очень жалею об этом. Но как я мог общаться с вами, когда между нами стоял этот… герцог Анжуйский?

– Разве любовь к одному брату может помешать любить другого?

Он поморщился.

– Маргарита, ну не надо… Неужели вы не понимаете, что я… Да, я делал все, чтобы убрать Франсуа со сцены! Но не столько из-за его военных прожектов, будь они неладны, сколько из-за вас!

– Из-за меня?!

– Ну конечно, – произнес он таким тоном, словно я не понимала очевидного. – Ах, моя маленькая глупышка. – Он подошел ко мне, поправил мой воротник и долго смотрел на меня – так же, как в юности, перед первым поцелуем. А я ощущала его близость, его дыхание и понимала, как изменилась с тех пор. Хотя мое сердце по-прежнему бьется чаще, когда брат так смотрит на меня. – Конечно, из-за вас, – продолжил он после паузы. – Я не могу неволить вас, я вижу, как вы привязались к Франсуа, но мне больно смотреть на эту привязанность.

– Почему?

Он обнял меня одной рукой, и мы начали прохаживаться по комнате.

– Потому что она не принесет вам счастья. Вы любите Франсуа самоотверженно, но вы слишком добры и наивны… Вы готовы отдать ему все, что у вас есть, но он все растеряет, все растратит, будет терпеть неудачу за неудачей… Такие люди, как он, обречены на несчастье. Я давно смирился с этим, только боюсь, что он сделает несчастной и вас, утащит за собой в это болото. А дружба со мной могла бы сделать вас счастливой! Ну почему вы не любите меня, Маргарита? Почему все время стараетесь ускользнуть от меня? Почему не хотите понять, что если я сержусь на вас, это означает только, что я очень люблю вас?!

Он взял меня за плечи и хотел поцеловать, но в последний момент замер, отвернулся и сказал другим тоном:

– Ваш отъезд в Наварру будет организован со всей необходимой пышностью. Помимо суммы, которая полагается вам как принцессе, я дам вам и собственных денег. Вы ни в чем не будете испытывать нужды.

Мы отправились в путь в конце июля. Мать поехала со мной, как и обещала, – она намеревалась организовать в Нераке, резиденции моего мужа, конференцию католиков и протестантов.

Путешествие получилось очень медленным, как всегда, когда едет много придворных. Мы останавливались в прекрасных замках, встречавшихся на пути. Так что мужа я увидела только в начале октября, когда мы приехали в Ла-Реоль, где он ждал нас, чтобы сопровождать дальше, до Нерака.

Генрих почти не изменился, разве что стал выглядеть увереннее и мужественнее. Он героически вытерпел долгую церемонную встречу и произнес все положенные приветствия, не скрывая, что ему не терпится остаться со мной наедине. Когда это наконец произошло, он воскликнул:

– Как я рад, что мы снова вместе, Маргарита! Я так беспокоился, что вы неправильно истолкуете мое поведение перед побегом из Лувра! Тогда я действительно избегал вас, но вовсе не потому, что мне наскучило ваше общество, и не потому, что хотел вас обидеть! Просто я со всех сторон слышал предупреждения и обвинения, они сыпались на мою голову, как спелые яблоки. Сам удивляюсь, как всем этим интриганам не удалось поссорить меня с вами и с Франсуа… Кстати, как у него дела?

Мы проговорили долго. Я видела, что муж действительно рад моему приезду – это обнадеживало меня. Но возобновить супружескую жизнь в эту ночь у меня не хватило смелости: муж очень некстати наелся чеснока. Он прекрасно знал, как я отношусь к этому запаху, и со смехом воспринял мой отказ, пообещав, что непременно навестит меня завтра.

В наших отношениях ровным счетом ничего не изменилось – за тем исключением, что рядом теперь нет короля и его несносных миньонов. Не успел муж встретить наш двор, как влюбился сразу в трех фрейлин моей матери: в д’Айала по прозвищу Дейель, в де Тюренн и в Ла Вернь. Мадам де Сов тоже приехала, но больше она его не интересует. Ах, где вы, добрые старые времена!

Конференцию католиков и протестантов, ради которой мать и приехала в Гиень, готовили гораздо дольше, чем планировалось. Все это время мать с раздражением повторяла, что все эти проволочки нарочно подстроены Наваррским, чтобы подольше побыть с ее фрейлинами.

Конференция открылась только в феврале 1579 года. Все прошло как обычно – стороны настаивали на своем, едва скрывая раздражение от просьб и аргументов друг друга. Я поддерживала католиков: мне теперь совсем не хочется, чтобы протестанты взяли верх. Пока католическую религию в этом мятежном краю укрепляет присутствие матери, но она скоро уедет, и я останусь одна в протестантском окружении.

Неприятности в самом деле начались вскоре после отъезда матери в Париж. Муж, огорченный расставанием с матушкиными фрейлинами, начал волочиться за фрейлиной Ребур, которая оказалась не слишком умна и вдобавок чудовищно ревнива. Не знаю, чем она думала, когда возомнила, что я ее соперница, – но она возомнила это. Последовал обычный набор женских военных действий: интриги против меня, сплетни, как бы ненароком сказанные гадости, записки с оскорблениями – без подписи, но пахнущие духами Ребур – и тому подобное. Меня утешала только мысль, что мой муж никогда не отличался постоянством в любви. Хотя я чувствовала себя несчастной – муж не скрывал, что до меня ему нет никакого дела…

Я постоянно плакала, когда оставалась одна. Я была словно в плену среди чужих людей другой веры. Меня поддерживали только молитвы.

А гугеноты потеряли всякий стыд. На Троицу мы были в городе По. Католикам там жилось несладко – им уже несколько лет совсем запрещали совершать богослужения, и они восприняли мой приезд с радостью, надеясь, что хотя бы в моем присутствии смогут побывать на мессе.

До моего приезда мессу служить было негде, но муж решил сделать мне приятное и велел построить в замке По крохотную часовню. Но и туда бедным католикам запретили входить, даже подняли мост, чтобы никто не смог попасть на службу. Впрочем, несколько человек все-таки пробрались внутрь и ухитрились спрятаться.

В конце мессы их обнаружил один из гугенотов и доложил дю Пену, секретарю мужа, рьяному гугеноту и очень дурно воспитанному человеку. Этот дю Пен не придумал ничего лучше, чем приказать охране силой вытащить этих людей из часовни и задать им по первое число, после чего отвести в тюрьму. Их стали избивать прямо на моих глазах! Я крикнула стражникам:

– Немедленно прекратите! Освободите их!

Стражники пришли в некоторое замешательство, но потом один из них ответил:

– У нас приказ, мадам, так что извините. А ну, пошел! – рявкнул он на католика, которого держал за плечо, и ударил его по спине.

«Гиза на вас нет», – подумала я и сказала католикам, чуть не плача:

– Бог на вашей стороне, господа! А я сделаю все, что смогу, чтобы вам помочь!

– Мы счастливы, что вы приехали, мадам! Спасибо, мадам! – ответили мне эти храбрые люди, за что немедленно поплатились – солдаты-гугеноты надавали им еще тумаков.

Их потащили в тюрьму, а я поспешила к мужу и рассказала ему обо всем. Он озадачился и стал думать, как разрешить неприятную ситуацию. Но тут в кабинет без приглашения вошел этот плебей дю Пен, прервал нас на полуслове и заявил:

– Не надо ничего говорить, мадам, слушать вас тут все равно никто не будет. Эти мерзавцы получили по заслугам. Они останутся в тюрьме. Все! А ваше мнение тут никого не интересует, и нечего морочить голову королю Наваррскому своими католическими бреднями!

Я от такой наглости даже потеряла дар речи и посмотрела на мужа:

– Вы позволите этому болвану так разговаривать со мной?

– Убирайся отсюда, – приказал муж дю Пену. Тот вышел.

– Поймите, Генрих, этот невежа своим поведением оскорбил прежде всего вас, а не меня, потому что вы держите его у себя на службе, а он вас нисколечко не уважает!

Генрих вздохнул.

– Уважает, только по-своему… Не обижайтесь на него, он хороший протестант. Просто переусердствовал сегодня – очень хотел послужить нашей вере.

– Ах, вот как это теперь называется!

– Я сейчас поговорю с ним, больше он не позволит себе такого. А как быть с этими католиками, не знаю. В любом случае это дело касается всего города, так что придется обсудить его с членами городского совета. Но я обещаю сделать все, чтобы вы остались довольны.

Конечно, после этого случая я стала настаивать на том, чтобы муж отстранил грубияна дю Пена от должности. Но муж, как всегда в таких случаях, медлил, а при малейших обострениях конфликта сбегал к своей фурии Ребур. Вдобавок под ногами все время путался месье де Пибрак, который с самого Парижа пытался ухаживать за мной – безуспешно, но настойчиво. Он полагает, что лучший способ добиться своего в жизни – это говорить каждому то, что он хочет услышать. Таким образом, де Пибрак умудряется поддерживать и дю Пена, и моего мужа, и обхаживать меня в надежде, что меня соблазнят его вкрадчивые манеры.

Муж повторял мне, что делает все возможное, чтобы мне угодить, но бедных католиков продолжали держать в тюрьме. Признаться, ничего другого я и не ждала. Я сообщила об этом матери, король немедленно отреагировал и написал моему мужу. Что тут началось! Дю Пен вышел из себя, а канцлер Пибрак принялся читать мне нотации, вставляя в них свои стихи в надежде вызвать мое восхищение. Никогда еще не встречала более скучного и утомительного сеньора.

Только в середине июля мы уехали из этого ужасного города По, а Ребур заболела и осталась там – какое счастье! Но вскоре муж тоже заболел – возможно, подхватил от Ребур заразу. Почти три недели он пролежал в лихорадке. Он относится к тем мужчинам, которые изображают из себя всесильных и непобедимых, когда здоровы, но, если заболеют, становятся беспомощными, как дети. Пока он болел, я находилась с ним неотлучно, даже спала рядом, не раздеваясь.

Как сейчас вижу мужа, лежащего в забытьи на своей постели. Его лицо блестит от пота в свете свечей, рубашка влажная. Ему снится что-то тревожное, и он иногда сжимает руками край простыни. А я не вспоминаю прошлое и не беспокоюсь о будущем – просто слежу за тем, чтобы слуги вовремя перестилали его постель, а он вовремя принимал лекарство. Мы с ним вдвоем, и мне удивительно спокойно – оттого, что он мой муж, а я его жена и в кои-то веки между нами не стоят его любовницы. За окнами ночь, посвистывает ветер – а мы вместе, мы семья… Я знаю, что его болезнь скоро пройдет, и не тревожусь.

Впрочем, это умиление быстро обрывает мысль о том, какой прекрасной была бы моя жизнь, если бы я вышла замуж за герцога де Гиза. Тогда я всю жизнь была бы рядом с ним, и когда он здоров, и когда болен, и много-много лет наслаждалась этим удивительным чувством семьи, которое так ново для меня, хотя я давно замужем…

– Маргарита, – произнес Генрих и посмотрел на меня. – Вы здесь… Как хорошо, что вы со мной. Что бы я делал без вас?…

В Нерак мы приехали только в начале сентября. До меня дошла горькая весть об убийстве графа де Бюсси. Его погубила любовная интрижка с графиней де Монсоро и предательство – ревнивый муж графини узнал обо всем и подстроил убийство. Бюсси всегда была свойственна бравада. Он похвастался кому-то в записке своей любовной победой – написал, что в его силки попалась лань главного ловчего. Эта записка по роковой случайности дошла до моего брата-короля, который позволил графу де Монсоро разрешить это дело так, как тот сочтет справедливым.

Бюсси погиб как герой, в одиночку защищаясь от дюжины нападавших. Когда у него сломалась шпага, он продолжал биться обломком шпаги. Он не смог победить своих убийц физически, но для Фортуны и для Истории вышел из этой схватки победителем, потому что до последнего вздоха оставался примером мужества и бесстрашия.

Здесь, в моем окружении, никто не оплакивает Бюсси. Одним нет дела до него, а другие даже рады его гибели, потому что боялись его и завидовали ему. Я не могу поверить, что его уже нет, но ни с кем не делюсь своим горем, кроме листа бумаги, на котором пишу стихи в память о нем. Только слова кажутся слабыми, неспособными выразить чувства… Нет на свете метафор, способных передать красоту Бюсси, его мужество, его жажду жизни – и мою боль от мысли, что я больше никогда не увижу его. Я постоянно вспоминаю Бюсси, и по ночам он снится мне, красивый и полный сил. Он подходит ко мне, улыбается, целует мою руку – а потом на его белоснежной рубашке проступают пятна крови, он бледнеет и падает, и все накрывает черная тьма. До меня доносится его голос, но я не могу разобрать, что он говорит, зову его – а в ответ слышу только тишину…

Да, Бюсси был великолепным любовником, но прежде всего он был мне прекрасным, надежным другом. Я никогда не устану восхищаться его храбростью.

Сейчас я живу в Нераке. Мне нравится этот двор, здесь все устроено так, как я люблю. Здесь никогда не бывает скучно, и можно вволю наслаждаться жизнью. Прекрасные парки с длинными аллеями, блеск солнца в струях фонтана «Пупет», очаровательный пляж Баизы, бассейн, где разводят черепах, тончайшие блюда, превосходные сладости… Впрочем, развлечения быстро приедаются, если заниматься только ими. Я много читаю и стараюсь почаще беседовать с мудрыми людьми, например с месье Мишелем де Монтенем. Он придворный моего мужа, философ, один из блестящих умов современности.

Меня восхищает способность месье Монтеня смотреть на вещи вдумчиво, оставаясь объективным, не поддаваясь чувствам, – я ценю в людях здравомыслие. Благодаря этим прекрасным качествам с Монтенем можно свободно обсуждать такие вопросы, как религиозная вражда, пороки нашего времени, природа власти – все то, о чем нельзя говорить при дворе ни с друзьями, ни с недругами. В сегодняшней Франции Мишель де Монтень, пожалуй, – единственный человек, который способен выносить действительно беспристрастные суждения о религии и власти.

К примеру, Анри де Гиз – один из умнейших людей, которых я знаю. Но если я скажу ему, что религиозные войны, да и вообще войны – это беда и болезнь общества, а не достижение, или попытаюсь убедить его в том, что насилие порочно по сути своей, поскольку порождает только насилие, – он не только не поймет, он просто не услышит меня. Если я заговорю об этом с моим мужем, он отреагирует шутками – честно говоря, я не знаю, что на этом свете способно заставить его стать серьезным хоть на минутку, – но тоже не услышит меня и не поймет… Месье де Монтень, бесспорно, намного опередил свое время. Надеюсь и верю, что когда-нибудь люди воспримут его слова и те истины, которые он уже открыл для себя, но которые еще только предстоит открыть и осознать всему нашему обществу.

Атмосфера при неракском дворе располагает к наслаждению дарами земной жизни. Я перечитываю диалог Платона «Пир» и на деле убеждаюсь в справедливости его идей и точности наблюдений.

Я чувствую, что стала другой, не такой, как раньше. Приняла правила игры? Возможно. Покорилась своей участи и научилась ей соответствовать? Наверное… Как бы там ни было, я утратила наивность – как мне кажется, полностью – и, узнав, что такое боль настоящих потерь, нашла спасение в более легких отношениях.

Впрочем, «спасение» – чересчур громкое слово, а время громких слов прошло. Теперь мы произносим их гораздо чаще, чем раньше, – чтобы в них поверить… Нет, это не спасение, это всего лишь развлечение. Способ провести время, избавиться от скуки и при этом сохранить относительный душевный покой. Конечно, хочется другого, хочется настоящего. Невозможного…

Когда я остаюсь наедине со своими мыслями, эта невозможность становится настолько очевидной, что я убегаю от нее в ужасе, я хочу спрятаться куда-нибудь, только бы вернуть радость и надежду! И прячусь, и надежда возвращается. Меня спасает моя тайна. Только теперь это уже не любовь. Ее не сравнить с теми чувствами, которые когда-то горели у меня в душе. То, что теперь, – это скорее игра в любовь. Но неважно, все равно она действует как лекарство. Какой-никакой, но способ занять мысли и чувства и ощутить себя живой, счастливой, нужной. Не сидеть же одной, считая, сколько у мужа любовниц…

Вначале за мной ухаживал виконт де Тюренн, впрочем, мне с ним быстро стало скучно. Потом его сменил Клермон д’Амбуаз, очень красивый немногословный брюнет, ухаживания которого почему-то возбуждали в моем супруге жгучую ревность – хотя сам он не терял ни дня, стараясь сделать счастливыми всех окружавших его дам и девиц. А может, нам с Клермоном просто не везло – стоило нам, следуя логике платоновского «Пира», начать с любви к прекрасным телам друг друга, чтобы познать наслаждение и глубже понять идею красоты, как появлялся мой муж. Нет, он не вмешивался и не устраивал сцен – просто у всех портилось настроение от его молчаливой ревности.

Генрих, безусловно, умен, и у меня нет оснований недолюбливать его. Я косвенно благодарна ему за спасение из луврского плена, хотя и понимаю, что он делает все лишь из соображений выгоды – по крайней мере, в том, что касается меня… Я знаю и его любвеобильность, не жду ничего другого и потому не обижаюсь – но его привычки кого угодно сведут с ума!

Не зря в Лувре его дразнили деревенщиной. Любимая приправа моего мужа – чеснок. Яичницу с чесноком он ест каждый день. Благодаря этому можно безошибочно определить, где находится Генрих – поблизости или куда-нибудь уехал. К тому же Генрих, похоже, совершенно не догадывается, что его вид, одежда и запах каким-то образом влияют на мое отношение к нему. Я вовсе не о том, что он некрасив: не каждому мужчине довелось родиться Аполлоном, и это еще не повод горевать. Но каждому под силу завести себе привычку мыться время от времени, которой у Генриха как раз нет. Впрочем, больше всех при неракском дворе этот вопрос волнует меня. У меня несколько иные запросы, чем у тех женщин, которыми Генрих привык себя окружать.

К тому же он любит охоту, а как пахнут мужчины после охоты, я вам рассказывать не стану. Прибавьте к этому чеснок, которым Генрих, по-моему, пропитался насквозь до конца дней своих. Еще прибавьте к этому ужасный костюм, который годится только для погони за дичью в лесной глуши. При этом у Генриха живой и веселый нрав, умение тонко иронизировать, которое парадоксальным образом сочетается с тягой к солдафонским шуткам. Его любимое занятие – волочиться за каждой юбкой. И при всем этом он очень умен, проницателен, амбициозен, горд, чувствителен и обидчив. Мысленно соедините все эти качества в одном человеке, и вы получите точный портрет моего мужа.

Все-таки я постаралась повлиять на него, и кое-что мне удалось. Он стал одеваться так, чтобы выглядеть приятно, стал следить за собой. Похоже, его забавляет игра в хорошего супруга. Он старается соответствовать моим ожиданиям, радовать меня. Дарит подарки, дает возможность ни в чем себе не отказывать… Меня трогают его попытки мне понравиться, по-мальчишески милые и по-мальчишески же неловкие. Мне даже становится жалко и немного совестно, что я не могу ответить Генриху любовью, которой он, без сомнения, заслуживает, несмотря на все его недостатки.

Я понимаю это, но ничего не могу с собой поделать. Обнимать и целовать его – нередко тяжелое испытание для меня, поскольку ему невдомек, что все его усилия привести себя в порядок идут насмарку, если от него разит чесноком… Он не может не замечать, что иногда я меняю простыни после наших ночных встреч – на них просто нет сил спать, потому что он не соизволил помыться перед сном, а до этого целый день провел в седле. Я не хочу обижать мужа – но он, конечно, обижается. Я стараюсь это сгладить и угодить ему, чем возможно, но вижу, что он ищет утешения в объятиях фрейлин. В свою очередь, и он видит, что я тоже не страдаю от одиночества.

Никогда не забуду, какой сильной была моя первая любовь. Она казалась мне неземным огнем, который Прометей взял у богов и отдал людям – за что и поплатился… В ту пору, когда я засматривалась на тонкое лицо Гиза на обедах и танцах, когда мы с ним целовались в зеленой тени старого парка, этот огонь был для меня священным. А то, что сейчас, – лишь его отблеск, воспоминание. Огонь перестал быть божественным, люди научились им пользоваться и разжигать его, когда захотят. Но его божественное происхождение по-прежнему вызывает благоговение, влечет и восхищает.

Как только я подумаю, что снова испытать прежние величественные чувства невозможно, отчаяние жжет мою душу и я пытаюсь разжечь огонь любви сама – как умею, любыми средствами: своей красотой, своим воображением, мысленно превращая очередного кавалера в героя, в легенду… И мне это удается! С каждым разом удается все лучше! Я набираюсь опыта, достигаю мастерства в этом странном искусстве. Мужчины рядом со мной действительно преображаются, из обычных они становятся необыкновенными. И в то же время я учусь не быть слепой, не идеализировать никого. Я стараюсь видеть людей такими, какие они есть.

Да, я не прячусь от любви – для меня это значит прятаться от самой жизни. Ведь, если присмотреться, любовь во всем. Любовь там, где красота, а красоту можно увидеть и в хмурой зиме, когда промозглый северный ветер сыплет колючим снегом, и в славных летних днях; ее можно найти и в пышном дворце, и в далеком от столицы захолустье со скромными замками и деревеньками в кудрявой зелени на берегу какой-нибудь сонной речушки… Любовь неповторима и многолика, и в мире не найти двух людей, которые любили бы одинаково. Любовь одного согревает, как майское солнце, а любовь другого холодна, словно порывы ноябрьского ветра, – но ее небо, обычно пасмурное, так прекрасно, когда в нем появляются синие просветы! Есть те, кто любит просто и безыскусно, а любовь других сложна и требовательна, словно дворцовый этикет. Любовь одних – неумолимая судьба, а любовь других – полет бабочек, беззаботное дыхание летнего ветерка…

Я вдохновляюсь и утешаюсь подобными мыслями, и только одно глубоко печалит меня: я мечтаю любить такой любовью, чтобы она озаряла своим светом всю мою жизнь, как солнце озаряет землю. Но сейчас ночная пора, и все, что мне остается, – это наслаждаться коротким и легкомысленным, хотя по-своему прекрасным танцем светлячков.