За время путешествия я поняла, что ситуация во Франции куда хуже, чем кажется, пока ты остаешься во дворце. Страна похожа на растревоженный улей. Нигде нет мира и покоя. Во Фландрии его нет по понятным причинам, но и мы не лучше… Мне очень грустно и горько от непреодолимой пропасти, которая отделяет народ от его повелителей. Или нам, повелителям, просто не дано знать чего-то главного, что необходимо, чтобы властвовать по-настоящему?

Очередная война с протестантами заканчивается, все говорят о скором заключении мира. А я получаю от Франсуа письма, из-за которых мое сердце обливается кровью. Оказывается, что его победа над протестантским Иссуаром закончилась мародерством. Франсуа хорошо спланировал военную операцию, но не сумел остановить своих солдат, когда они после победы кинулись грабить побежденный город, проливать невинную кровь, насиловать женщин… Как Франсуа ни пытался это прекратить, у него ничего не получилось, и ему осталось лишь проклинать свое бессилие. Какая у него горькая судьба – он не рожден властвовать, но вынужден это делать! А король нарочно поручил ему вести военные действия, в том числе взять Иссуар, зная, что Франсуа это дается с огромным трудом…

Развитие событий было закономерным. При дворе снова начали унижать Франсуа, а его дворян – постоянно оскорблять, чтобы втянуть их в ссору и получить повод для очередных обвинений и унижений… Всем известно, что Франсуа не умеет защищаться. Для милосердных людей это стало бы поводом вести себя с ним как можно мягче и щадить его чувства, а для нашего двора это только повод лишний раз поглумиться над слабым, посмеяться, глядя, как он мучается и неумело пытается отразить летящие в него стрелы… В каждом новом письме Франсуа повторяет, что ему стало невыносимо оставаться в той обстановке и что он с возрастающим нетерпением ждет моего возвращения.

Наконец большая часть пути осталась позади. Я отправила брату просьбу встречать меня в Ла-Фере. Мы заплакали от радости, когда обняли друг друга.

Два месяца мы прожили в Ла-Фере, и ничто не нарушало нашего душевного покоя. Я подробно рассказала Франсуа о своем путешествии, о том, чего мне удалось достичь, и о причинах, помешавших добиться всех целей, к которым я стремилась. Но Франсуа был настроен оптимистично.

– Маргарита, я никогда не устану благодарить вас! Вы столько сделали для меня!

– Я сделала все, что смогла, но хотела бы сделать больше…

– Ах, Маргарита, то, чего вы добились, – это обнадеживающее начало! А я доведу дело до конца. Я в неоплатном долгу перед вами!

– Нет, милый брат, прошу вас, не говорите так! То, что я делаю для вас, – не одолжение, а подарок! Вы же знаете, как я вас люблю. Я хотела бы никогда не расставаться с вами и постоянно чем-нибудь радовать вас.

– Маргарита, а я люблю вас так, что самые красивые, самые высокие слова бессильны это передать! Последнее время моя жизнь там, при дворе, была настоящим адом. Ни единого дня отдыха, ни единого дня без мучений. Я никогда не думал, что ненависть так тяжело выносить, – это много хуже, чем физическая боль… А здесь, с вами, я чувствую себя как в раю! Моя милая сестра, как я люблю вас! Когда вы со мной, у меня на душе так хорошо, так спокойно!

Франсуа подошел к окну.

– Уже поздно. Как красиво поют цикады! И звезды такие яркие… Я давно не видел таких ярких звезд. Это все благодаря вам… Но вы, должно быть, устали сегодня, я оставляю вас, отдыхайте. Доброй ночи, Маргарита.

– Доброй ночи, милый Франсуа. Смотрите только хорошие и светлые сны.

Франсуа так растрогался от этих простых слов, что его глаза заблестели. Он тепло обнял меня, покрыл поцелуями мои руки и ушел счастливый.

Я одна в своих покоях. Пляшут огоньки свечей, за окном – темнота летней ночи. Пахнет духами, горьким дымом камина и влажной сыростью старых каменных стен.

Мне вспоминается детство, замок Амбуаз. Вспоминается, как мы с Франсуа утешали друг друга в день казни протестантов после мятежа 1560 года. Никому тогда не было дела до нас, и мы, оставшись без поддержки взрослых, как умели, успокаивали и согревали друг друга.

И сейчас ничего не изменилось. Франсуа все так же отчаянно жаждет любви. Ему невыносимо не хватает ее, и он переполняется благодарностью в ответ даже на самое простое проявление душевного тепла. Да, он уже вырос, за его плечами войны и победы, но в душе он – все тот же одинокий, несчастный ребенок, которого я обнимала в замке Амбуаз, уговаривала, пыталась успокоить – а он со слезами прижимался ко мне, ища защиты. На самом деле, нам с ним ничего не нужно – ни власти, ни громких побед, ни славы. Мы просто мечтаем любить и жить в покое и радости – здесь, на огромной земле, где постоянно идет война…

Из Фландрии пришли добрые вести. Граф д’Энши подтвердил, что будет счастлив передать Франсуа во владение крепость Камбре, а граф де Лален пообещал брату две богатые провинции. Мечты Франсуа о короне Фландрии начали обретать плоть, и он приободрился, надеясь в скором времени навсегда покинуть Францию, где ему так не везло.

Семнадцатого сентября в Бержераке был подписан мир между католиками и гугенотами. Нам с Франсуа пришло время возвращаться в Париж. Мне не хотелось покидать добрый Ла-Фер, где было так хорошо, где мы с Франсуа жили душа в душу и его дворяне и слуги относились ко мне не только галантно, но и удивительно тепло и сердечно. Особенно Жак Арле де Шамваллон, конюший Франсуа…

Мы вернулись в столицу. В Лувре все по-прежнему – знакомые стены, знакомые лица, знакомые интриги. Брат-король и мать с интересом и благосклонностью слушают мои рассказы о путешествии во Фландрию. Кажется, они даже удивлены тем, что я смогла выполнить свою миссию и вернуться, несмотря на опасности и различные препятствия. Они демонстрируют мне свое расположение и устраивают праздники в мою честь. Похоже, наступил благоприятный момент для решающего разговора.

– Ваше величество и вы, матушка, надеюсь, теперь не будете возражать против моего отъезда к мужу? – спросила я на торжественном обеде. Мать и брат-король сидели рядом со мной, и можно было спокойно поговорить. – С гугенотами наконец-то подписан мир, и больше нет причин для отсрочки. Мне очень хорошо здесь с вами, и я была бы рада задержаться, но оставаться здесь теперь, когда закончена моя поездка, будет неприлично и оскорбительно и для меня, и для моего супруга, который ждет меня в Наварре.

– Вы правы, дочь моя, – кивнула мать. – Я поддерживаю ваше решение и сама с удовольствием провожу вас в Гасконь. Так я смогу дольше быть с вами, к тому же эта поездка послужит на благо Франции. А вас, ваше величество, я очень прошу позаботиться о том, чтобы на поездку были предоставлены все необходимые средства. Приезд нашей Маргариты в Наварру должен быть организован на уровне, достойном короны.

– И достойном моей прекрасной сестры, – кивнул король, рассматривая декольте моего светлого платья, усыпанного жемчугом. – Об этом я позабочусь.

– И кроме того, матушка, – продолжала я, – теперь мне могут понадобиться земли, которые составили мое приданое. Я хотела бы получить их во владение.

– Да, Маргарита, ваше желание совершенно справедливо.

– Я непременно займусь этим, – заверил король.

– Если вы не возражаете, сир, я хотела бы уехать в ближайшее время, в течение месяца.

Он улыбнулся и кивнул.

– Не вижу для этого никаких препятствий. Конечно, мне жаль расставаться с вами – я так соскучился по вас, пока вы были во Фландрии… Но что поделать. Всем нам приходится чем-то жертвовать во имя долга.

Брат Франсуа готовится к походу на Фландрию, а я предвкушаю отъезд к мужу в Наварру. Впрочем, пока все идет слишком гладко для того, чтобы можно было успокоиться. Ни за что не поверю, что мой брат-король просто так позволит мне и Франсуа выполнить наши планы.

Я оказалась права. Прежде всего, выяснилось, что, несмотря на словесное согласие, ни король, ни мать вовсе не собираются немедленно отправлять меня в Наварру. Я каждый день прошу их поторопиться, они отвечают мне заверениями, что вот-вот все будет готово и я поеду, но ничего не меняется.

Справедливости ради я должна сказать, что не чувствую себя одинокой и несчастной – во-первых, здесь Франсуа, а во-вторых, граф де Бюсси. Он великолепен, как никогда. Его стихи вдохновенны, его взгляд обжигает, его прикосновения пьянят, его поцелуи незабываемы. В нем столько страсти, столько жажды любви, столько стремления ощутить полноту жизни, что иногда я даже боюсь за него. Только бы с ним ничего не случилось!

Это не пустые страхи. Бюсси и в самом деле ходит по лезвию клинка. Миньоны не устают задирать и провоцировать его – их много, они молоды и готовы на любые безрассудства, так как чувствуют, что им все дозволено – ведь они любимчики короля… Бюсси находится в сложной ситуации: его честь – это еще и честь Франсуа, которому он служит. Спускать оскорбления нельзя, гордость Бюсси никогда не позволит этого – но и втягивать Франсуа в эти ссоры нельзя! Пока Бюсси держится очень достойно, чем еще больше раздражает и раззадоривает королевских фаворитов. Не проходит ни дня, чтобы Келюс, Можирон, Сен-Люк, Ливарро, Сен-Мегрен или кто-нибудь еще из их компании не сделал выпад в адрес Бюсси, его друзей или Франсуа.

Ссоры между королевскими миньонами и слугами моего брата Франсуа, герцога Анжуйского, как правило, переходят в дуэли у ворот Сент-Антуан. Обычно такого рода ссоры не успевают дойти до короля. Но дуэль десятого января 1578 года не могла не привлечь королевское внимание: в Лувре, в зале Кариатид, Бюсси поссорился с де Гишем, причем не просто поссорился, а подрался. Оскорбления решили немедленно смыть кровью, и к воротам Сент-Антуан отправились Бюсси, человек триста его сторонников – и де Гиш, а с ним столько же королевских дворян.

В этом бою ни одна сторона не получила того удовлетворения, к которому стремилась. На следующий день де Гиш попытался продолжить дуэль, но королю это надоело. Он приказал арестовать дуэлянтов и доставить в Лувр, где настоял на том, чтобы они помирились.

Вскоре вчерашние враги уже пили за здоровье друг друга, а король, в сверкающем костюме из золотистого атласа, наблюдал за ними, откинувшись на спинку стула. Он по привычке сдвинул брови, что придавало ему отрешенно-пасмурный вид, но отнюдь не указывало на дурное расположение духа. У брата почти всегда такой вид, словно его омрачают тяжелые мысли. Но это не мешает ему развлекаться, а о чем он на самом деле думает, не знает никто.

Его фавориты интригуют, сплетничают и без конца дерутся на дуэлях. Они стараются выглядеть как можно наряднее, обливаются духами, не брезгуют помадой. А придворные куртизанки не теряют ни дня, наслаждаясь свободой нравов – увы, как писал Сенека, quae fuerant vitia, mores sunt[46]. Думаю, даже дворец императора Нерона не знал таких оргий, какие стали обычным делом в Лувре в правление моего брата… Здешние фрейлины в совершенстве владеют искусством ублажать мужчин. Настоящему дуэлянту всегда известен тайный удар шпагой, а настоящая совратительница всегда знает тайные способы разжигать мужскую страсть. Король молча смотрит на это своим непроницаемым взглядом и хмурит брови.

Но ведь именно он задает здесь тон, именно он предлагает новые и новые развлечения, и чем они двусмысленнее, чем роскошнее, чем сомнительнее с точки зрения морали, тем увлеченнее двор подхватывает их – и тем отстраненнее и задумчивее делается лицо брата. Некоторые, замечая это, наивно делают вывод, будто королю просто нравится играть людьми. Нет, они ошибаются. Он сам тоже играет на этой сцене. Играет самозабвеннее, чем кто бы то ни было. Он с детства любит театр…

Я против кровопролитий и предпочитаю решать все ссоры мирным путем. Но, глядя на Бюсси, не могу не восхищаться им, хотя его драчливость и противоречит моим принципам. Меня завораживает блеск его глаз, его учтивость, его горделивая осанка и молниеносная точность его шпаги. Когда он приходит ко мне после очередного поединка вновь целый, невредимый и полный изящества, все, чего мне хочется, – это забыть обо всем на свете в его объятиях. Когда мы вместе, времени не существует, существует лишь безмерное наслаждение. В такие минуты мне хочется сгорать от страсти и снова возрождаться из пепла, подобно фениксу, чтобы опять и опять сливаться с Бюсси в глубоких поцелуях и скользить с ним по складкам шелковых простыней, пытаясь выразить ослепительные и неуловимые чувства на удивительном языке, в котором нет слов.

Жизнь нашего двора – это танец на границе жизни и смерти. Косо брошенный взгляд – уже повод для дуэли. Рисковать жизнью – обычное дело для всех, кто считает себя мужчинами. Они делают это ежедневно, принимая вызов на очередной поединок с такой же изящной легкостью, с какой выпивают бокал вина за здоровье короля. Каждый день и каждое свидание здесь может стать последним, поэтому никто не скупится на чувства.

Больше всех из королевских миньонов графа де Бюсси ненавидит Келюс. Не прошло и месяца с нашумевшей дуэли десятого января, как Келюс подстроил нападение на Бюсси. К счастью, Фортуна вновь оказалась благосклонна к моему храбрецу – он чудом спасся. Но у Франсуа кончилось терпение. Он окончательно решил бежать со двора, независимо от того, удастся ли ему добиться своего во Фландрии. А чтобы прекратить постоянные ссоры и дуэли, на время отослал Бюсси из Лувра в Сен-Жермен.

Франсуа надеялся, что отъезд Бюсси успокоит королевских фаворитов, но не тут-то было: за неимением Бюсси, они принялись за самого Франсуа.

Сен-Люк женился, и король устроил ему пышную свадьбу. Ни я, ни Франсуа не хотели идти на торжество – кому же захочется натравить на себя свору охотничьих собак? Мать была того же мнения и на весь этот день увезла нас с Франсуа в Сен-Мор.

Мы вернулись вечером, когда уже смеркалось. Мать сказала Франсуа:

– Мой дорогой сын, теперь вам необходимо пойти на бал.

– Но, матушка, это чревато очередной ссорой…

– Будьте благоразумны и терпеливы, сын мой. Весь день вы отсутствовали на празднике, а теперь все-таки должны пойти туда – ненадолго, просто из уважения к его величеству, потому что в противном случае дадите ему ненужный повод обижаться на вас.

Франсуа очень не хотел идти, но уступил просьбам матери и пошел. Увидев его, королевские фавориты сразу приняли охотничьи стойки, как собаки при виде дичи.

– Кто к нам пришел! – воскликнул Можирон. – Его высочество двуносый герцог Анжуйский!

– Глядите, какой разряженный! – подхватил Келюс. – А зачем вы так разрядились, ваше высочество? Вы напрасно думаете, что одежда способна скрыть ваше уродство.

– Он, видимо, боялся напугать нас, явившись в своем обычном костюме, – засмеялся Сен-Мегрен. – Но не бойтесь, мы вас не испугаемся, мы привыкли.

– А может, он думает, что в сумерках будет казаться выше ростом? – спросил Ливарро.

– Наверняка, – кивнул Можирон.

– О, вот это будет уже по-настоящему страшно! – воскликнул Келюс. – Нет уж, ваше высочество, оставайтесь таким, какой вы есть – как ни крути, уроду лучше быть маленьким. И кривые ноги при малом росте не так заметны…

Они надеялись, что оскорбленный Франсуа выйдет из себя и ввяжется в ссору – а обидеть королевских миньонов при дворе Генриха III то же самое, что обидеть самого Генриха, тем более на свадьбе королевского фаворита. Но Франсуа ничего не ответил на оскорбления, а просто повернулся и ушел с бала, провожаемый насмешками.

Он пришел ко мне бледный, сам не свой от гнева и душевной боли и рассказал, что произошло.

– Как мне быть, Маргарита? Они хотят сжить меня со свету, они не успокоятся, пока…

Я посмотрела брату в глаза, и во мне все сжалось. Да, он некрасив, если считать красотой смазливую внешность, и от оспы у него на носу в самом деле остался след, из-за которого злые языки зовут его двуносым. Но у него такие прекрасные, одухотворенные глаза! В них видна тончайшая, ранимая душа, нежная, как раскрывающийся цветок в утренней росе! Как можно не замечать ее, как можно топтать этот цветок ногами?! Чувства захлестнули меня, но я сказала как можно спокойнее:

– Не обижайтесь на них, мой брат. Они жалки в своем ничтожестве и злятся на вас, потому что вы не опускаетесь до их уровня. Думаю, прежде всего, вам нужно пойти к матери и рассказать ей все.

– Вы правы, дорогая Маргарита. Спасибо вам. Сейчас… я сейчас же к ней пойду.

Он встал и ушел, совершенно несчастный и отчаявшийся, а я расплакалась оттого, как ему больно и горько.

Мать была очень расстроена случившимся, и они с Франсуа решили, что ему нужно как можно скорее начать военную операцию во Фландрии, а пока будет лучше на несколько дней уехать куда-нибудь, чтобы страсти поутихли. Франсуа решил отправиться на охоту. Матушка поговорила с королем, который ничего не имел против этих планов.

Все успокоились и разошлись спать. Меня разбудил незнакомый мужской голос, который произнес над моим ухом с сильным шотландским акцентом:

– Здравствуйте, мадам, ваш брат герцог Анжуйский просит вас прийти к нему.

Заинтригованная тем, что сейчас увижу интересный сон про брата, я повернулась на бок и устроилась поудобнее, но голос повторил более настойчиво:

– Мадам!

Я открыла глаза и увидела прямо перед собой физиономию солдата-шотландца в обрамлении раздернутых шторок балдахина.

– Мадам, ваш брат хочет, чтобы вы сейчас же пришли к нему.

Первой моей мыслью было то, что брат, похоже, напился с горя после всех оскорблений и решил высказать мне свои теплые чувства без промедления, прямо посреди ночи.

– А кроме вас, у него не нашлось никого, чтобы послать за мной? Отвернитесь!

Шотландец послушно ретировался и рассказал мне, что Франсуа остался без слуг, поскольку сидит под арестом. У меня внутри все похолодело.

– Что случилось?!

Выяснилось, что мы рано радовались. Не сумев спровоцировать Франсуа на балу, миньоны решили отомстить ему и наперебой начали говорить королю, что отъезд герцога Анжуйского на охоту – это просто повод для побега. Наверняка он задумал очередной заговор, наверняка в условленном месте его ждут верные люди и тому подобное.

В итоге ночью король устроил матери бурную сцену, а потом помчался к Франсуа, чтобы обыскать его покои. Мать, одеваясь на ходу, побежала за ним, боясь, что разъяренный король в приступе гнева убьет брата.

Король выгнал вон всех слуг Франсуа и произвел обыск собственными руками, не гнушаясь подобной работы. Он перевернул всю комнату вверх дном, не переставая кричать, что больше не позволит устраивать заговоры за его спиной. В сундуках и в постели Франсуа он ровным счетом ничего не нашел, но заметил, что брат прячет от него какое-то письмо. После короткой потасовки оно оказалось в руках короля. Предвкушая раскрытие очередного заговора, они с матерью с трепетом развернули его – и обнаружили там невинный любовный лепет: оказавшись в Лувре, Франсуа возобновил свой давний роман с мадам де Сов.

Взбешенный глупостью положения, в котором он оказался, король приказал выставить у дверей Франсуа стражу. Франсуа страшно испугался, что мне тоже попадет от короля, а он не сумеет мне помочь, и послал за мной, решив, что лучше я буду сидеть под арестом вместе с ним – зато в безопасности и под его защитой.

Мгновенно одевшись, я поспешила к Франсуа. Придворные делают вид, что не знают меня, – превосходно. Когда опала закончится, они опять станут осыпать меня комплиментами и ловить каждое мое слово… Всем, кто хочет исследовать худшие стороны человеческой натуры, я советую немного пожить в Лувре.

Я вошла к Франсуа, мы обнялись. Я расплакалась от огорчения за него – а он едва сдерживал слезы, видя, что я плачу. Наконец он взмолился:

– Умоляю вас, Маргарита, не плачьте! Единственное на этом свете, что способно расстроить меня, – это ваши слезы. Сегодня я был уверен, что король убьет или казнит меня, и поверьте, я не огорчился бы из-за этого. Моя жизнь всегда состояла из несчастий и унижений – о чем мне жалеть? Но, признаюсь, я испугался, что меня заставят долго мучиться неизвестностью в заключении. А без вас мне этого не выдержать…