Его величество своим упрямством напоминает мне известное вьючное животное. Мое пребывание при дворе перестает быть невинным королевским капризом, мне нельзя столько времени находиться вдали от мужа – это может окончательно подорвать мою репутацию, и так уже испорченную стараниями брата и его придворных. Они сочиняют про меня небылицы с таким увлечением, что сами начинают в них верить… А ссориться бесполезно, никакие доводы не действуют, даже здравый смысл и столь любимые братом, по причине отсутствия совести, аргументы к последней.

Если я задержусь тут еще, моя репутация будет испорчена не только для придворных, но и для всей Франции. Я постоянно требую у брата-короля отпустить меня к мужу, но в ответ он только повторяет, как ему приятно видеть меня здесь. Впрочем, стоило мне произнести свою просьбу другим тоном, как я услышала более искренний ответ:

– Нет, я вас никуда не отпущу. Я употреблю всю свою власть, чтобы вы оставались здесь! Это нужно для вашего же блага! Да чтобы мою любимую Маргариту обнимали грязные руки гугенота? А вдруг эти негодяи-еретики просто заманивают вас в ловушку? Не удивлюсь, если они сделают вас заложницей, а после этого начнут ставить мне невыполнимые условия! Нет, моя дорогая, я ваш брат и отвечаю за вас. Я бы отпустил вас не раздумывая, будь ваш муж католиком. Но он гугенот, и я очень за вас боюсь – ну сами подумайте, каково вам придется в этом логове варваров!

Брат обнял меня, прижал к себе, потом отстранился и стал рассматривать, как драгоценность. Поправил кружева на моем воротнике, смахнул воображаемую пылинку с плеча, взял мои руки и покрыл поцелуями.

Но я решила не отступать – дело уже не терпит отлагательств. Как я ненавижу эту привычку брата по любому поводу тянуть время! Я выждала немного и снова заговорила с ним об отъезде, но он не пожелал меня слушать. Тут у меня лопнуло терпение.

Я не стала дожидаться, когда он ко мне заглянет, и сама пришла к нему. Он лежал на краю кровати в немыслимом головном уборе и дразнил своих собачек, бросая им на носы белые перья. В складках покрывала валялись бумаги и конфеты, высыпавшиеся из золотой бонбоньерки. Рядом сидел его шут Шико в атласном костюме и читал вслух какую-то глубокомысленную книгу.

– Сир, мне нужно серьезно поговорить с вами, – сказала я, сдерживая сильнейшее желание взять вазу, стоявшую на столике, наполнить ее водой и вылить на братца, чтобы он наконец занялся делом.

Шико замолчал и лукаво поглядел на меня. Брат поднял голову, тоже посмотрел на меня и зевнул.

– Что, прямо сейчас? Давайте завтра, Маргарита, а… Сегодня мне некогда…

– Я вижу, сир, как вы изнемогаете под тяжестью государственных забот. Но я не отниму у вас много времени.

– Правда? И что же вам нужно?

Я не ответила. Брат со вздохом сел и усталым жестом отослал Шико. Тот исчез за дверью. Брат подошел к окну и сухо спросил:

– Что вам нужно, Маргарита?

– Мне нужно уехать к мужу, сир. Чем быстрее, тем лучше. Вы прекрасно понимаете почему.

Он повернулся и удивленно поднял брови.

– И почему же? Разве вам здесь не нравится?

Мне так надоело все это, что я не стала поддерживать игру.

– Не думала, что вам до такой степени наплевать на мою репутацию.

– Ну, на вашу репутацию и вам самой давно наплевать, я наслышан о том, как вы проводите время…

– И как же? С кем на этот раз? Просветите меня, а то я так и останусь в неведении!

Он поморщился.

– Довольно, Маргарита, не докучайте мне, у меня от вас уже голова разболелась.

– Сир, пристрастие к софистике не доведет вас до добра! Вы не боитесь, что мне надоест все это, и я просто-напросто убегу отсюда? Я найду способ сбежать, вы меня знаете!

– Никогда не думал, что у меня такая бестолковая сестра. Сейчас идет война, вы это понимаете? Вы католичка! А воюем мы с протестантами! Я намерен уничтожить их и не отпущу вас в лагерь врага! Вы что, с ума сошли? Они там убьют вас, если не придумают чего похуже! И им не будет никакого дела до вашего ума и красоты!

– Мне всегда было интересно, сир, чем вы думаете, когда говорите такие глупости?! Я еду не в лагерь врага! Я еду к своему мужу!

– У вас был муж-католик. А сейчас у вас нет мужа! Все, я больше не желаю говорить об этом! – разозлился он. – Вы мне надоели с этим, больше не приходите ко мне и не спрашивайте об отъезде! А если надумаете бежать, то знайте, что это будет побег в лагерь неприятеля! Сколько мне еще придется вас учить? Вам мало неприятностей, которые вы уже насобирали на свою голову, хочется еще и нажить врагов в моем лице и в лице нашей матушки? Обещаю вам, что мы будем жестокими врагами! В случае побега я поступлю с вами как с изменницей и не посмотрю, что вы моя сестра! – Он усмехнулся и добавил: – А как ваш муж обрадуется такому подарку! Никогда не устанет вас благодарить!

Вот и разговаривай с ним потом… Он сделал ленивый жест, отдаленно напоминавший просьбу удалиться, замолчал и сделал вид, что увлечен блеском многочисленных перстней на своих пальцах.

– Сир, только одна просьба.

– Ну что еще?

– Умоляю вас, не носите камни не в тон костюму, это признак дурного вкуса, – сказала я, сделала реверанс и вышла.

По дороге в свои покои я вспомнила ругательства на всех известных мне языках. Мерзавец, он прекрасно видит, что делает мне больно, и намерен тянуть время дальше. Нельзя оставаться тут, надо что-то придумать. Но что?…

По счастью, я не одинока, у меня есть друзья. Многие придворные замечают, что король злоупотребляет властью, и тоже возмущаются его жестокостью. Одни советуют мне отправиться в паломничество к какой-нибудь святыне, другие – навестить дальних родственников. Принцесса де Ла Рош-сюр-Йон предлагает отправиться на лечебные воды в Спа…

Религиозная война продолжается. Протестанты вынуждены отступить – ведь их больше не поддерживают иностранцы и мой брат Франсуа. Франсуа с рвением отчаяния зачем-то принялся доказывать всем свою горячую преданность католической религии. Протестанты просили его опять возглавить их, но он отказался и выступил на стороне католиков. Он вел осаду крепости Ла Шарите, и крепость была взята… В честь побед над протестантами король устроил в Плесси-ле-Тур безумно дорогой, беспредельно странный праздник с причудливыми костюмами и двусмысленными развлечениями. Франция измучена войной, наше будущее темно, и в этой непомерной роскоши есть что-то зловещее.

Из Фландрии вернулся Мондусе, который ездил туда по поручению короля, и рассказал, что эта несчастная страна отчаянно борется против испанцев, и все, что требуется ей сейчас, – это человек, способный объединить и вдохновить ее храбрецов, чтобы Фландрия наконец сбросила с себя испанские цепи и обрела свободу. Ведь фламандцы – в душе французы. При мысли об этом у Франсуа загорелись глаза: он давно мечтал о чем-нибудь подобном. Он вполне мог бы стать королем Нидерландов, отвоевав у Испании и объединив под своей властью южные провинции.

И королю эта затея понравилась. Он, конечно, упрямится из вредности, но на самом деле не знает, что делать со мной и Франсуа, и совсем не прочь избавиться от нашего присутствия. Идея отослать младшего брата из Франции, с глаз долой, пришлась ему очень по вкусу.

К тому же властная Испания во главе с Филиппом II уже изрядно всем надоела – испанцы постоянно вмешиваются во французскую политику и не столько дают советы, сколько отдают приказы. Если вырвать Фландрию из когтей Испании, это несколько поумерит испанскую гордость.

Итак, было решено, что я поеду во Фландрию с дипломатической миссией и попытаюсь убедить фламандцев принять Франсуа в качестве своего короля. Моя летняя поездка обещает стать не только полезной, но и приятной – меня сопровождают моя подруга принцесса де Ла Рош-сюр-Йон, Мондусе и большая свита.

Когда я уже была в пути, до меня дошли новости, что Франсуа взял очередной протестантский город – Иссуар. Сейчас Франсуа пытается продемонстрировать, что он настоящий католик, но католики ему не доверяют, а протестанты называют его предателем… Я сделаю все, что только будет в моих силах, чтобы вызволить его из Франции, где он уже вконец запутался, проклинает и презирает себя за свой слабый характер и отчаянно страдает, ощущая к себе ненависть со всех сторон.

В Пикардии, в форте Ле-Катле, я получила сообщение от герцога де Гиза, что он хочет меня видеть. Мы с ним встретились тайно. Меня проводили в одну из комнат форта, которую было бы уместнее назвать камерой: низкий потолок, минимум мебели, простая и строгая обстановка, которую оживляли лишь огоньки свечей, – так мысли о любимой женщине оживляют суровое лицо мужчины.

Я не раз видела Гиза после того, как он получил свой шрам в битве с немецкими рейтарами, но только сейчас почувствовала, насколько Анри изменился. Юношеская тонкость окончательно сменилась мужской строгостью. Взгляд стал взглядом военачальника – спокойным, холодным и твердым как сталь. А лицо осталось таким же красивым, несмотря на шрам. Рубец действительно очень заметен, но не портит лицо Анри, а лишь придает ему мужественности.

Некоторое время мы обсуждали политические новости и планы. Потом Гиз поинтересовался:

– А как ваше здоровье? Надеюсь, ничего серьезного?

Его глаза блестели иронией. Я со вздохом пожала плечами и в тон ему ответила:

– Врачи порекомендовали мне воды Спа.

– Вот только смогут ли эти воды исцелить раны Франции?

– Своевременное лечение всегда приносит пользу.

– Главное – выбрать правильное лекарство. Quae medicamenta non sanant, ferrum sanat, quae ferrum non sanat, ignis sanat…[43]

– Надеюсь, что до этого не дойдет, – улыбнулась я.

– Если Господь не совершает чудес, значит, Он хочет, чтобы люди сами выполнили Его волю, – ответил Гиз серьезно. – Гугеноты не должны победить ни во Франции, ни во Фландрии.

В этих словах я почувствовала не только жажду победы, но и горечь и поняла, что Гиз не оставит свою идею с Католической Лигой. Да, король фактически разрушил Лигу, объявив себя ее главой. Но Гиз никогда не согласится на подделку. Ему, с его железными принципами, тягостно наблюдать, как лучшие люди Франции меняют религии, словно перчатки, и отказываются от религиозных взглядов в пользу сиюминутной выгоды, будто эти взгляды – мелкие монеты.

А потом мне стало тоскливо от мыслей и разговоров о политике. Да, сейчас я выступаю на стороне Франсуа, Гиз считает его своим врагом, но какое это имеет значение… Мы с Гизом странные люди: любя друг друга, никогда не хранили внешнюю верность, но внутренне всегда были связаны прочной связью. И теперь я отчетливо ощутила эту связь. Вдруг вспомнила свой сон, представила себе момент битвы, когда Анри ранили, и мне так захотелось погладить его по щеке, обнять, прикоснуться к его прекрасным светлым волосам! Я долго смотрела на его лицо, освещенное золотым светом свечей, а он молча раздумывал о чем-то.

– Я хотел вам сказать, что… – начал он своим сухим тоном и замолчал.

– Что? – спросила я.

Он встал и поцеловал меня так, будто умирал от жажды и припал к источнику. У меня промелькнула ликующая мысль, что я снова чувствую его дыхание, его запах, – а потом я забыла обо всем на свете, ощущая только, как его губы дрожат от страсти.

Мы оторвались друг от друга. Я прижалась к его груди, он обнял меня своей сильной рукой. Я подняла голову, и мы встретились глазами. Наверное, я одна видела Гиза таким… Для других он образцовый католик, эталон сдержанности, любезности и хороших манер, которые сочетаются с непомерным честолюбием, непреклонной волей и вполне испанской жестокостью. А я видела в его глазах любовь, горечь, растерянность, тоску и нестерпимую жажду чего-то, чего он не имел и не знал, как найти.

Как мучительно осознавать, что время изменилось безвозвратно! Как больно оттого, что прошлого не вернуть! Мы оба на мгновение поддались нежности и разбередили старые раны, которые немедленно начали болеть и кровоточить. Я хотела бы остаться с ним здесь, провести в этих стенах ночь, неделю, жизнь… Но больше ничего не будет. Даже одного этого поцелуя было слишком много для нас.

На прощанье Гиз подарил мне небольшую шкатулку, завернутую в бордовую ткань. По дороге назад я раскрыла ее – в ней лежал великолепный жазеран[44] с рубинами. Камни цвета крови – символ любви…

Я не стану описывать подробности моего путешествия – больше всего детали такого рода интересны самому рассказчику. В городах, где мы останавливались, нас встречали с пышными почестями. Мое впечатление о Фландрии полностью совпало с образом этой страны, сложившимся у меня под влиянием картин фламандских художников, которые мне приходилось видеть. Пейзажи Фландрии живописны, ее жители полны здоровья, трудолюбивы и близки к земле, природе. Даже во фламандских дворянах есть что-то крестьянское. В обиходе фламандцы гораздо проще нас – например, графиня де Лален, с которой мы довольно много общались, в нашем присутствии безо всякого стеснения кормила грудью своего маленького сына. Фламандцы ценят полезную и вкусную еду, все простое и добротное. При этом они весьма искусны, их ремесленники создают удивительные вещи, и даже самые изящные и тонкие изделия их работы полезны в той же степени, в какой красивы.

Признаюсь, простота фламандских дворян меня быстро утомила – я не отношусь к тем женщинам, которых умиляют неотесанные мужчины. Но мне не пришлось страдать из-за этого – мой досуг скрасил граф д’Энши, комендант крепости Камбре, удивительно воспитанный, изящный и симпатичный дворянин. Я называла его граф д’Энси[45] – сначала это получилось случайно, а потом нам обоим понравилась игра звуков и смыслов. Ainsi, мне довольно быстро удалось склонить графа на сторону Франсуа, а граф совсем потерял голову и принялся ухаживать за мной.

Это не любовь, а лишь легкий отблеск любви, как отблеск летнего солнца на речной воде, золотящий тонкие крылья стрекоз. Это чувство радует меня, скрашивает скуку приемов и разговоров о политике, но не посягает на место в моем сердце и даже не занимает полностью мои мысли. Оно не мешает наслаждаться новыми впечатлениями и беседами с новыми друзьями, не мешает любоваться алым бархатом, которым покрыт мой паланкин, не мешает неспешно подбирать наряды и украшения…

Я очень хорошо понимаю фламандцев, которые тоже ценят радости жизни. Именно умение обеими ногами стоять на земле и помогает им пережить эти трудные дни. Они постоянно рассказывают мне, в какую пучину ужасов повергли их страну испанцы. Доносы, кровь, пытки, казни – беспощадность, беспощадность, беспощадность… А испанцы и сторонники испанцев, которых я встречаю, церемонно приветствуют меня и с гордостью говорят о своих заслугах и завоеваниях, тоже стараясь мне понравиться.

За время путешествия я многое поняла и почувствовала жажду свободы. Здесь сыграла свою роль не только дорога, как известно, настраивающая всякого на вольнолюбивый лад, – но и дерзкий воздух Фландрии, которая, несмотря на кровавые годы, прожитые под властью герцога Альбы и Филиппа II, несмотря на раздор внутри страны, несмотря на унижения и войны, сохранила чувство собственного достоинства и не растеряла боевого задора. Теперь мои мысли занимают мечты о свободе – такие же, какие кружили голову в далеком детстве, когда я каталась верхом по окрестностям замка Амбуаз. Мне страстно хочется сделать что-то, чего я никогда не делала. Хочется другой жизни, более честной и открытой, без интриг и предательства. А желание освободиться от надзора брата и матери становится просто нестерпимым.

Несмотря на все мои старания, моя дипломатическая миссия не увенчалась успехом – во Фландрии вновь обострилась политическая борьба и в нее вмешались силы, над которыми я была не властна. Так всегда бывает, если сталкиваются несколько сторон со своими интересами и амбициями. Началась полная неразбериха – ежедневные перемены, противоположные приказы, исходящие от сторонников испанцев и сторонников протестантов… Фламандская знать и простой народ метались в этом хаосе, не зная, что делать и чего ждать от будущего, а мои фрейлины и принцесса де Ла Рош-сюр-Йон испуганно наблюдали все это, находясь вдобавок под ужасным впечатлением от внезапной и трагической смерти мадемуазель де Турнон, дочери моей первой фрейлины. Бедняжка полюбила маркиза де Варанбона, а он собрался посвятить свою жизнь церкви и отверг ее чувство. Все оказалось против несчастной девушки – и маркиз, и ее собственная мать, которая утомила даже нас своими постоянными нападками на дочь. В итоге девушка заболела и умерла, не выдержав холодности своего возлюбленного и жестокости матери… Я всей душой сочувствовала ей и, оплакивая ее, с горечью думала о том, что и сама несколько раз могла бы умереть из-за подобных обстоятельств – но Провидению было угодно сохранить мою жизнь. Впрочем, я и сама никогда внутренне не отказывалась от жизни, какие бы испытания она ни сулила…

В это время мы находились в Льеже. Я знала, что мой брат король уже не раз успел пожалеть о том, что отправил меня в это путешествие, и теперь настроен к нам с Франсуа очень враждебно. Это меня не удивляет, вот только выяснять отношения я предпочитаю дома. Нужно возвращаться как можно быстрее, чтобы король не успел поставить мне какую-нибудь западню, пока я в пути.

Но уехать из Льежа оказалось не так-то просто. Как я ни старалась держаться в стороне от раздора, религиозная война проникла везде, и мне пришлось просчитывать каждый шаг, чтобы не стать жертвой предательства: среди моих слуг и окружения были и тайные сторонники испанцев, и тайные сторонники протестантов, причем и те и другие имели причины ненавидеть меня. Я опасалась не зря: мой казначей оказался предателем – он обманывал меня, говоря, что у нас нет денег на дорогу назад, что стало причиной задержки, едва не погубившей нас, – а посланник Мондусе, которого я отправила к принцу Оранскому за пропуском, уехал и не вернулся, видимо, ему не позволили… Я кое-как успокоила своих перепуганных фрейлин, и мы отправились в путь, уповая на удачу и моля Бога о защите.

Мы приехали в Динан, но тамошние жители отказались впустить нас в город – закрыли городские ворота прямо у нас перед носом! Пришлось прибегнуть к единственному средству, которое пришло мне в голову: к короне. В городе было неспокойно, и в ту минуту, когда пьяные головорезы окружили нас, ругаясь и потрясая оружием, я не нашла иного выхода, кроме как дать волю своему гневу и высказать им все, что о них думаю, пригрозив им жестоким наказанием за бунт против королевской власти. Это подействовало, они несколько поутихли и впустили нас в город.

Но нам пришлось пережить там еще немало пугающих впечатлений. Добираться до нужного дома по улицам, заполненным буйными и грубыми пьяницами, потом, сидя за стенами дома, слушать, как они стреляют из аркебуз и кричат, что хотят расправиться с епископом Льежским, который сопровождал меня… Требовать у меня выдать им старика-епископа, оскорблять его – какое бесчестье для народа! В эту минуту я пожалела, что рядом нет Гиза – он бы в два счета утихомирил этих головорезов.

Но пришлось защищаться самой. Я выглянула из окна и накричала на этих бунтовщиков, сославшись на авторитет многих благородных людей, которые поддерживали меня в моей миссии. Я даже не думала, что способна так громко и решительно разговаривать с возбужденной толпой. По счастью, имя одного из моих друзей, графа де Лалена, подействовало, и эти олухи успокоились. Впрочем, ненадолго – на следующий день их внимание привлек новый враг, сторонник испанцев, только что приехавший в Динан. Эти болваны немедленно начали издавать воинственные крики и готовить к бою пушки…

О, когда же наконец закончатся все эти ужасы, и я доберусь до Ла-Фера, где меня будет ждать Франсуа! Как мне становится жутко, когда я осознаю, что до цели еще далеко, – а передо мной захлопываются двери, и люди, заверявшие меня в своей преданности, не выполняют своих обещаний, бросая меня на произвол судьбы! Как бесприютны и пусты далекие дороги, когда на каждом шагу подстерегает опасность!

Случайное опасное приключение с благополучным концом может оказаться даже приятным. Но если одна опасность беспрерывно сменяется другой, внутри все сжимается от напряжения и страха. Под конец этого путешествия я боялась любого всадника на горизонте – особенно после того, как на нас едва не напали гугеноты. Позже они, конечно, поняли бы, что погорячились и что не стоило трогать жену короля Наваррского – но нам это было бы уже безразлично.

Высокомерная Фортуна наблюдает за нашей растерянностью, она капризна и ненадежна… Толпа народа, если ее разъярить, не остановится ни перед чем. Кто защитит короля, если сама корона окажется бессильна? Недаром в шахматах король – самая слабая фигура. Те, кто завидует королям, или беспредельно наивны, или беспредельно глупы, потому что на трон ведут разные дороги, а с трона – только одна: на эшафот.

Воистину, все наше величие – это всего лишь театральные костюмы, нарядные, но неспособные укрыть нас от невзгод и унижений, а мы сами – всего лишь бродячие комедианты, скитающиеся по земным дорогам в надежде, что зрители нас примут и одобрят наш спектакль.