В ноябре я заболела и неделю пролежала в постели. На улице было хмуро и холодно, серое небо словно придавило Париж. Погода навевала мрачные мысли, а мое нездоровье их усугубляло. Причиной болезни стали оскорбления и обиды, которые мне пришлось вынести за последние месяцы, а главное – постоянный страх. Я не знаю, как защитить Франсуа и защититься самой. Мужу, матери и старшему брату до меня нет никакого дела. Остается только стонать и плакать от бессилия… Хорошо хотя бы, что этого никто не видит – ведь при дворе нельзя показывать свою слабость. Я скрываю ее, но иногда меня охватывает такой ужас за Франсуа, что я не могу ни есть, ни спать. Неудивительно, что моя болезнь никак не проходит…

В один из таких унылых дней мне сообщили, что Ле Га убит. Убийцей оказался барон де Вито, когда-то попавший в опалу из-за дуэли, на которой он смертельно ранил одного из королевских дворян. Барон просил у короля прощения за ту дуэль. Брат, может, и простил бы его, но Ле Га, как всегда, оказался категорически против и вдобавок обвинил барона в намерении убить короля. Так де Вито оказался вне закона, а сейчас отомстил и немедленно бежал в лагерь Франсуа.

Узнав, что Ле Га больше не угрожает нам с Франсуа, я ощутила невероятное облегчение. Смерть Ле Га вызвала у меня такие же чувства, какие смерть разбойника вызывает у жертвы, над которой он уже занес нож… Теперь мать настоит на своем и король пойдет на уступки, хочет он того или нет.

После смерти любимого фаворита король возненавидел меня окончательно и бесповоротно. Разумеется, тут же нашлись добрые и проницательные люди, которые распустили по всему дворцу слух, будто убийцу наняла лично я, чтобы отомстить своему коронованному брату. А заплатила за услуги убийцы я, разумеется, своим самым любимым способом: отдалась ему, причем не где-нибудь, а прямо на полу церкви, где мне вздумалось договариваться об условиях покушения. Чего только не узнаешь о себе. Ле Га больше нет, но от грязных сплетен и клеветы мне, боюсь, уже никогда не избавиться…

Король был вынужден искать мира с Франсуа на невыгодных и даже унизительных для себя условиях. Конечно, он использовал любой повод вернуть былую власть, но младший брат в ответ немедленно грозил войной. Его армия находилась в полной боевой готовности, и королю снова приходилось идти на уступки – или на хитрости.

И в это крайне неустойчивое и опасное время, когда вот-вот могла разразиться война и все были заняты только этим, мой муж внезапно сбежал из Лувра. Он даже не соблаговолил намекнуть мне, что планирует побег! Весть о его исчезновении стала для меня громом среди ясного неба.

Все, кто знает его величество Генриха III, могут представить, какая сцена разыгралась во дворце. Разъяренный король набросился на меня, уверенный, что это я помогла мужу бежать. Объяснить ему что-либо я не могла – он был так взбешен, что просто не слышал моих слов.

– Куда он убежал? Отвечайте! Отвечайте немедленно, или вам же будет хуже! Если вы будете запираться, я выбью из вас ответ! Говорите! – Он схватил меня за плечи.

– Отпустите меня!

– Что?! Да я задушу вас! Мерзкая тварь, потаскуха! – воскликнул брат и схватил меня за шею. Я в ужасе оттолкнула его, он устремился за мной.

Тут вошла мать, взяла его за руку и властно сказала:

– Не смейте ее трогать!

– Я ее ненавижу, я убью ее! – прорычал он и снова вцепился в меня так грубо, что я вскрикнула от боли и что было сил стала вырываться из его рук. – Где Наваррский? Это вы устроили его побег, я знаю! Признавайтесь, или я прикажу пытать вас! Лучше признавайтесь сами!

– Оставьте сестру в покое! – приказала мать строго. – Возьмите себя в руки, сын мой! Король всегда должен владеть собой!

Она силой разняла нас и встала между нами.

– Прекратите ссориться! Вы мои дети, и я люблю вас!

Генрих отошел от меня, тяжело дыша.

– Но иначе она не признается, – сказал он и тут же опять сорвался на крик: – Она не признается, матушка, вы видите?! Она же не признается, а просто смеется над нами!

Тут он сам истерически захохотал и замахнулся, чтобы ударить меня, но мать схватила его за руку, обняла и прижала к себе.

– Сын мой, не терзайтесь так. Я понимаю вас. Бремя власти тяжело.

– Отпустите меня, матушка, я должен наказать ее! Это она все подстроила, и моего Ле Га тоже убила она! Маргарита, вы еще поплатитесь за это, слышите?! Вы поплатитесь за все!

Он высвободился из объятий матери и кинулся ко мне, но мать схватила его и снова обняла.

– Ну, ну, сын мой, вы должны успокоиться. Не горюйте так, все устроится, все образуется.

Он всхлипнул и застонал, потом опустился на колени и прижался к ней. Некоторое время она успокаивала его, как ребенка, гладила по голове… Наконец он встал, повернулся ко мне и сказал матери, глядя на меня холодно, как в далеком детстве:

– Я не допущу, чтобы эта мерзавка разгуливала на свободе и дальше строила против нас козни. Ее нужно посадить под стражу.

– Не спешите с решениями, мой сын, даже если долг вынуждает вас к этому.

Мать еще долго уговаривала его, как маленького, объясняла, что нельзя окончательно и бесповоротно делить людей на друзей и врагов, потому что все может измениться в любую минуту, и те, кто раньше казался врагами, сделаются союзниками, и тому подобное… Наконец они ушли и оставили меня в покое, обессиленную и опустошенную.

Я вспомнила, как в детстве брат грозился меня высечь, если я не откажусь от католичества, и как долго после каждой нашей встречи мне было больно от его прикосновений и страшно от его угроз, как долго я не могла забыть его голоса, его едких слов… И как все эти чувства перекрывала досада оттого, что мне опять не удалось достучаться до его сердца! Как я плакала, понимая, что, несмотря ни на что, люблю его, и люблю тем сильнее, чем сильнее он ошибается! Мне так хотелось ему помочь, так было жаль его!

Сегодня он мог бы убить меня, если бы не мать. Но ярость – оборотная сторона любви. Жгучая ревность, отчаяние, обида – что угодно, только не равнодушие! Он не может относиться ко мне спокойно. А я – к нему. Я все еще дрожу от волнения, и плечи болят; наверное, на них останутся синяки…

Каким же неблагодарным ничтожеством оказался мой муж! Думает только о себе! Вышел сухим из воды, оставил меня в глупейшем положении, прекрасно зная, что мой брат способен на жестокость… Или муж уверен, что брат покричит, но ничего мне не сделает, а я рано или поздно все устрою? Ну да, мне, видимо, должно льстить, что муж полностью полагается на мой ум и сообразительность. Как всегда, мне придется отвечать за всех, исправлять его ошибки и помогать себе самостоятельно…

Нет, я еще никогда так не уставала от роли самой красивой и самой умной королевы на свете. Еще никогда мне так сильно не хотелось быть обыкновенной женщиной – слабой, глупой, доверчивой, чтобы муж все решал за меня и защищал от бед и бурь. Но возможно ли это в нашей жизни? Мужчины, храбрые настолько, чтобы защитить женщину, рискуя собой, рано или поздно погибают, сраженные рукой завистливой Фортуны, как Ла Моль. А более хитрые и проворные процветают именно потому, что не проявляют чудес храбрости. Но живут же другие женщины за спинами своих мужей и вполне довольны своей судьбой. А я…

Помню, однажды, еще до нашей ссоры, я упрекнула мужа, что он внезапно поменял свои планы, не предупредив меня, чем поставил меня в неловкое положение. Он ответил:

– Маргарита, вы слишком умны для того, чтобы не разобраться в любой, даже самой сложной ситуации. И слишком добры и великодушны, чтобы я мог опасаться ваших обид. Поэтому, каюсь, я пользуюсь вашим умом и добротой, зная, что вы всегда меня поймете и простите.

– И в результате получается, что меня вы уважаете меньше, чем женщин, способных всерьез обидеться на вас…

– Напротив, я уважаю вас гораздо больше, – ответил он и посмотрел на меня своим внимательным умным взглядом. – С другой я был бы осторожен, как с кошкой, чтобы она не исцарапала, – а на вас полагаюсь, как на самого себя. Ну, согласитесь, глупо предупреждать самого себя о каждой мелочи! Я понимаю, вам иногда хочется быть как все, но вы же прекрасно знаете, что другой такой Маргариты нет на свете.

На следующее утро ко мне пришла мать. По ее виноватому виду я сразу поняла, что она согласилась уступить королю, и дело касается меня.

– Дочь моя, я уверена, что вы все правильно поймете, – начала она. Я обреченно вздохнула. Опять я должна все правильно понять, то есть смириться с очередной несправедливостью.

– Ваш брат король опасается, что вы будете сообщать своему мужу и Франсуа обо всем, что происходит во дворце, и выполнять их просьбы, и поэтому приказал поставить у ваших дверей охрану, чтобы вас никуда не выпускали из ваших покоев.

– Что?!

– Не обижайтесь на брата, дочь моя, вы должны понять его. Он боится смуты в стране. Он…

– От страха смуты он посадил меня под стражу?! Арестовал свою родную сестру?! Матушка, вы уверены, что вчера он не повредил себе голову, когда бился тут в нервном припадке?

– Дочь моя, вы…

– Я не хочу ничего слышать!

– Маргарита, умоляю вас, не кричите. Я ведь понимаю вас, и, более того, я на вашей стороне. Ваш брат не спал всю ночь, и мне стоило немалого труда его успокоить. Его решение не причинит вам больших неприятностей, я сама прослежу за этим. К тому же это ненадолго. Просто ваш брат король опасается, что вас могут использовать в интригах против него, даже помимо вашей воли. Вы же знаете, что для меня нет ничего дороже мира между моими детьми, и я не успокоюсь, пока не восстановлю между вами мир. А пока потерпите эти небольшие неудобства.

– Но, матушка, это же… это же просто абсурд! Мы с мужем в ссоре, в последнее время мы вообще не разговаривали, и вам это прекрасно известно! Если уж я не разговаривала с ним, когда он был здесь, тем более я не собираюсь с ним переписываться!

– Да, дочь моя, и король это понимает. Но также он понимает, что ваши обиды на мужа пройдут, стоит вам только получить от него несколько ласковых писем, – ведь на самом деле вы живете хорошо и любите друг друга, а в какой семье не бывает ссор и размолвок!

– Передайте королю, что я крайне оскорблена и считаю его действия низкими и недостойными.

– Надеюсь, он сам поймет, что слишком суров к вам, и попросит у вас прощения, дочь моя. Но пока он слишком взволнован и неспособен отделить свои страхи от истинных опасностей. Будьте милостивы к нему, дайте ему время. Я не стану часто навещать вас, чтобы не вызывать у него подозрений и не волновать его понапрасну, но обещаю вам, что буду внимательно следить, чтобы с вами обращались хорошо.

Она говорит о нем так, словно он тяжело болен. А мои чувства никого не волнуют…

– Странно, почему меня оставили во дворце, – заметила я. – Надежнее было бы посадить меня в Бастилию.

– Ну, ну, дочь моя, не надо так. Я понимаю вашу обиду, но постарайтесь унять ее. Ваш брат не хочет вам зла, просто он должен думать о стране и делать все, чтобы не разгорелась война.

Насчет того, что брат не хочет мне зла, матушка погорячилась. Убить меня она ему не позволила, и он решил наказать меня другим способом, выполнив желание покойного Ле Га, – приказал схватить Ториньи, жившую у своего кузена, и утопить ее в реке. По счастью, покушение не удалось – мимо проезжали дворяне, которые ничего не знали об этом приказе и вступились за Ториньи, видя, как ее, связанную, силой пытаются посадить на лошадь, осыпая ругательствами. Возблагодарив Бога за чудесное избавление, она уехала к моему брату Франсуа, где ее приняли с большой любовью. Франсуа знает, как я ценю Ториньи, и сам многим обязан ей. Только у него моя бедная горничная наконец-то почувствовала себя в безопасности.

А муж, сбежав из Лувра, сменил веру обратно на протестантскую, даже не подумав, в какое положение поставил этим меня! Меня содержат под стражей, от меня отвернулся весь двор. Сбылась давняя мечта брата: я оказалась в полной его власти. Он наслаждается мыслью об этом, даже не думая, зачем ему это нужно и к чему это может привести.

Мой муж, находясь вдали от Лувра, а значит, и от сплетен мадам де Сов, наконец прислушался к доводам своих друзей. Они убедили его помириться со мной, и он прислал мне письмо с извинениями. В этот раз Фортуна оказалась на нашей стороне: я получила это письмо и даже сумела отправить ответ, несмотря на стражу и все старания короля нам помешать.

Так о моем заточении узнали и мой муж, и Франсуа. Муж очень расстроился, а Франсуа был так возмущен, что собрался даже начать войну против короля, чтобы освободить меня. По счастью, его удержало благоразумие и мои настойчивые просьбы любыми средствами избегать войны.

Мать принялась с удвоенной энергией искать пути к примирению. Но вся эта дипломатия требовала времени, а мое положение никак не менялось: я оставалась в своих покоях, у дверей которых стояли охранники, и я не уставала удивляться, где мой брат король отыскал столь дурно воспитанных, косноязычных и бестолковых сеньоров. Меня никто не навещал, кроме старого друга Луи де Грийона, – он один не боялся приходить ко мне. Охранники запрещали мне писать – по крайней мере, им так казалось. Я не старалась разубедить их, а письма моему мужу и брату отсылала регулярно. Болваны охранники никак не могли сообразить, что писать можно не только сидя за столом.

Эта переписка превратила мое одиночество в интересное приключение. Как мне рассказывал Грийон, сплетники распускали по двору слухи, что я ужасно страдаю, изнывая от неутолимой любовной жажды – ведь брат, посадив меня под замок, отнял у меня возможность каждый день менять любовников.

Я догадывалась, что обо мне болтали, и меня это ничуть не удивляло. Я решила воспользоваться несвободой себе во благо и, лишившись привычных развлечений, постоянной смены впечатлений, роскоши и суеты, погрузилась в чтение, которое доставило мне такое удовольствие, с которым не сравнится никакая дворцовая пышность и лесть. Гомер, Платон, Гораций, Данте, Бернар Клервоский – знакомые старые книги открылись мне заново.

Размышления о книгах закономерно привели меня к размышлениям о Боге. Я давно мечтала научиться молиться так, чтобы дух был спокоен и не только слова, но и мысли были устремлены к Всевышнему. Раньше это давалось мне с большим трудом – каждый мой день был слишком ярким и суетливым. А сейчас молитвы стали приносить мне истинный покой и доставлять глубокую внутреннюю радость. Я так полюбила это чувство, что совсем перестала тосковать о дворцовой суете.

Я ощутила неторопливый ход времени и с детским восхищением наблюдала, как красива и гармонична смена дня и ночи, как благотворна тишина… Мне совсем не было скучно наедине с собой и даже совсем не хотелось возвращаться к прежней жизни. Напротив, я жалела, что не знала этой размеренности раньше. Там, за дверями моих покоев, Лувр жил своей обычной суматохой, интригами и ненавистью – а я, физически оставаясь в нем, душой пребывала в совсем ином мире.

Думая заставить меня страдать от несвободы и неопределенности моего положения, мой брат король преподнес мне чудесный подарок. Это лишний раз доказывает, как велики нераскрытые, незнакомые нам самим силы наших душ и как ничтожны по сравнению с ними любые земные невзгоды. Горести и потери заставляют нас обращаться к Богу. Ситуации, когда человеку больше ничего не остается, кроме как обратиться к Небу, принято воспринимать как несчастье и унижение – но они очищают, учат и дают мужество и мудрость, как ничто другое.

Я перестала бояться трудностей – что бы ни случилось, все можно обратить во благо, если душа стремится к Господу. Ведь все исходит от Бога, и каждый человек, каждая судьба и каждая история, пройдя долгий земной круг, в конце концов возвращаются к своему Источнику.

Теперь я сама поняла то, что в детстве прочитала у Платона, и могу искренне повторить вслед за ним: «Победа над самим собой есть первая и наилучшая из побед».