Ле Га был очень раздосадован отъездом Бюсси и начал искать иные способы поссорить меня с мужем. Теперь он стал убеждать короля в том, что при молодых королевах не должно быть девушек, с которыми их связывает слишком нежная дружба, поэтому следует непременно отослать от меня мою любимую горничную Мельшиор де Ториньи.

Разумеется, на короля подействовали и подозрения Ле Га, и уговоры вроде: «Ваше величество, вы же знаете, что я не терплю безнравственности и неосторожности, которая рано или поздно приведет к безнравственности, и знаете, что я никогда не отступлюсь от своего слова, даже рискуя навлечь на себя ваш гнев, хотя мое сердце обливается кровью при мысли, что моя принципиальность обидит вас!» Подобострастное обращение «ваше величество», которое все больше входит в моду вместо привычного и более сдержанного «сир», тоже сделало свое дело. В итоге король начал давить на моего мужа и требовать, чтобы тот отослал от меня Ториньи. Мой муж многим обязан Ториньи, он не забыл дни своего заключения в Венсенском замке – но не захотел ни с кем ссориться и решил, что проще всего будет в самом деле отослать Ториньи, хотя она ничем не запятнала себя за все годы верной службы нашей семье… Тем не менее ей приказали незамедлительно уехать, и она отправилась к своему кузену.

Узнав об этом, я была потрясена. Когда спросила у мужа, как он мог так поступить со мной, он пожал плечами:

– Ну что вы в самом деле, Маргарита! Не обращайте внимания, это же пустяк.

– Пустяк?! А о моей репутации вы подумали? Вот теперь-то обо мне и начнутся разговоры и мерзкие сплетни! И моей Ториньи припишут неизвестно что! Ну неужели вы не понимаете, кому и зачем было нужно, чтобы ее отослали?! И как вы могли согласиться на это, зная, насколько я к ней привязана? Неужели вам настолько безразличны мои чувства?!

– Да все я понимаю. Но что с того? Что я мог поделать? Я не собираюсь из-за таких мелочей ссориться с королем. Он пригрозил, что, если я не сделаю этого, он не будет больше меня любить. Он и так косо смотрит на меня… сами понимаете.

Я почувствовала, что мои глаза наполняются слезами.

– Я думала, что могу доверять вам, а вы предали меня!

– Бросьте, Маргарита, к чему такие громкие слова? Ториньи уехала – ну и забудьте о ней, у вас много других служанок.

– Вы… какой же вы, оказывается, трус! Я не желаю больше иметь с вами ничего общего! – бросила я в сердцах, повернулась и ушла. А выплакавшись вволю, поняла, что моя обида на мужа от слез ничуть не уменьшилась.

Вот уж воистину, il n’est pire sourd que celui qui ne veut pas entendre[38]. Ведь я же предупреждала мужа! Но он не воспринял мои предупреждения всерьез – и вот результат. Наслушался того, что ему наговорила Шарлотта де Сов, и превратился в послушную куклу в руках матери и короля… Признаться, я не думала, что он способен на подобное. Внезапно мне стало ясно, что я напрасно верила в его дружбу. Никакой дружбы не было в помине – были лишь поиски сиюминутной выгоды: в виде моей помощи и защиты, в виде удовольствий, в виде чего угодно. И все. Мадам де Сов пользуется огромным влиянием на него – а мне он совсем не верит! Хотя я столько для него сделала…

С этого времени мы совершенно перестали общаться, больше не разговаривали и не спали в одной спальне. Он немедленно нашел утешение в объятиях мадам де Сов, а Ле Га почувствовал себя счастливым.

Многие друзья упрекали моего мужа за эту ссору, говорили, что он был несправедлив. Он и сам признавал это – он ведь сразу понял, что совершает ошибку, просто так и не смог собраться с духом и отказать королю, а потом не решился попросить у меня прощения… А может, вовсе и не хотел мириться со мной. К счастью, наша ссора не отразилась на его отношениях с Франсуа. Они опять стали союзниками и задумали побег из Лувра.

Стоял сентябрь. Лето уже угасало, в воздухе чувствовалась горчинка наступающей осени, а в душу прокрадывалась щемящая тоска. Однажды Франсуа, непривычно сдержанный и довольный, рассказал мне, что они с моим мужем задумали побег, что уже все решено и подготовлено. Первым убежит он, а мой муж последует за ним позже. Я и обрадовалась, и встревожилась.

– Мой брат, я счастлива, что вы освободитесь от этих унижений! Только боюсь, что ваше исчезновение повлечет за собой войну…

– Нет, что вы, Маргарита, не беспокойтесь. Войны не будет, я не допущу этого. Но я наконец-то обрету самостоятельность и смогу вытащить вас отсюда! Простите, что не беру вас с собой сейчас. Но наша разлука будет недолгой. – Он ласково улыбнулся и взял меня за руки. – Я обязательно помогу вам выбраться отсюда! А пока хочу от всего сердца поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали!

– Как мне жаль расставаться с вами, мой брат!

– И мне жаль, Маргарита.

– Берегите себя!

– Я буду осторожен, обещаю вам. Кстати, у меня для вас хорошая новость: я взял с вашего мужа обещание, что он будет доверять вам, как прежде, будет любить вас и больше никогда и ничем не обидит. Он осознал свою ошибку, так что теперь все будет хорошо. Я со спокойным сердцем оставляю вас в его руках. Он будет во всем помогать вам и защищать вас, так что вам не придется слишком сильно тосковать обо мне.

План побега держали в строжайшей тайне, но кое-что все равно достигло ненужных ушей: по двору поползли слухи о том, что Франсуа готовит побег. Кто-то даже перепугал весь двор известием, что Франсуа нет у себя – стало быть, он сбежал. Сеньорам, распускавшим подобные слухи, в детстве, видимо, плохо давалась логика. Quand on n’a pas bonne tête, il faut avoir bonnes jambes[39] – король поднял на ноги весь дворец, приказал закрыть городские ворота, а якобы сбежавший Франсуа вскоре нашелся в моих покоях. Мы с ним мирно беседовали и ни о чем не подозревали.

Но этот переполох встревожил меня. Чтобы предотвратить очередное возможное предательство, я попросила брата:

– Только не рассказывайте о своих планах никому, умоляю вас! Даже мадам де Сов.

– Вы напрасно боитесь ее, Маргарита, – улыбнулся Франсуа. – Она просто ангел.

– Я знаю, милый Франсуа, – кивнула я и мысленно добавила: «С черными крыльями». – Но даже ангел может сболтнуть что-нибудь по неосторожности! Вы же сами не раз говорили, что мадам де Сов наивна и доверчива. Мало ли какой злодей задумает выведать у нее ваши планы! От этого зависит ваша жизнь, вам нельзя так рисковать!

– Да, пожалуй, вы правы. Да и как бы сама Шарлотта не пострадала из-за меня… Нет, я ничего ей не скажу.

Брат помолчал и вздохнул.

– Представляю, как она будет скучать без меня. Бедняжка.

Несмотря на свое обещание, брат все-таки не удержался и намекнул Шарлотте де Сов, что собирается бежать. Разумеется, мать и король немедленно потребовали у него объяснений. Он заверил их, что даже не помышлял о побеге.

Этим же вечером, пятнадцатого сентября, он вышел из Лувра. На нем была новая одежда, незнакомая придворным, поэтому никто его не узнал. В условленном месте он сел в ждавшую его карету и уехал в аббатство Сен-Жермен-де-Пре, где его встретили верные люди. Все прошло хорошо – если не считать того, что началось после его побега в Лувре.

Его отсутствие заметили за ужином.

– Где Франсуа? – громко спросил король. – Где герцог Алансонский?

Мать вопросительно посмотрела на меня.

– Вы не знаете, Маргарита?

– Не знаю. Вероятно, опаздывает.

Прошло еще несколько томительных минут. Король молчал, но по тому, как он нервно кусал губы, я поняла, что за этим молчанием последует взрыв.

– Не заболел ли он? – произнесла мать с тревогой и отправила в его покои слугу. Вернувшись, слуга сказал, что Франсуа нет.

Взбешенный король приказал обыскать покои дам, потом весь дворец сверху донизу и снизу доверху, но Франсуа нигде не оказалось. Обыскали и дворцовые парки – тоже безрезультатно. Потом разослали гонцов и обшарили все места в Париже, где обычно бывал Франсуа…

– Он сбежал! Как он посмел… посмел пойти против меня! – повторял Генрих, задыхаясь от ярости. – Он думает, что ему это сойдет с рук! Думает, что останется безнаказанным! Но нет, я его в порошок сотру! Я обещаю это, я клянусь, запомните мои слова! – Он обвел глазами придворных. – И его не спасет то, что он мой брат! Я не потерплю среди моих родственников и близких предателей и негодяев! Все запомните это! Ну что вы медлите?! – внезапно напустился он на придворных. – Закрыть городские ворота и созвать совет! Сейчас же!

Он подозвал нескольких дворян и велел им ехать за Франсуа.

– Догнать и остановить его любой ценой! Привезти сюда живым или мертвым!

– В-ваше величество, – начал кто-то, отчаянно рискуя навлечь на себя бурю. – Мы… мы умоляем простить нас, ваше величество, мы готовы служить вам верой и правдой, готовы отдать за вас жизнь, но нам… нам все же не хотелось бы идти против вашего брата, его высочества герцога Алансонского, потому что мы уверены, что у него была веская причина для отъезда и он по-прежнему верен вам, а значит…

– Немедленно! – простонал король. – Ну не тяните же время, бегите, летите за ним немедленно! Я ничего не хочу слышать! Выполнять! – вскипел он, видя, что придворные опять собираются его отговаривать.

Когда погоня наконец была отправлена, брат взялся за меня.

– Это вы помогли этому недоноску бежать? Вы?! – заорал он, нависая надо мной. Его глаза были темны от ярости.

– Нет, сир!

– Не лгите мне, Маргарита! Это бесполезно! Вам же будет хуже, как вы не понимаете! Эту недоношенную обезьяну все равно доставят сюда! Я приказал догнать его и привезти живым или мертвым! Если живым, то ему же хуже! Мерзавец, образина! Это вы ему помогли, я знаю, вы давно с ним снюхались! Он же предал меня, предал, вы это понимаете?! Хотя можете говорить мне что угодно, я все равно вам не поверю, вы такая же вероломная и лживая, как этот предатель!

– Сир, вы… – начала я, пытаясь собраться с мыслями и придумать достойный ответ, но слова брата все-таки достигли цели. – Как вы могли сказать мне такое! Вы, заверявший меня в своей дружбе!

– А теперь я заверяю вас в том, что ненавижу вас! Я возненавижу вас навсегда, если вы сейчас же не расскажете, куда сбежал этот урод! Ну?! Где он?! Он же втянет всю Францию в войну, он все зальет кровью… Ну почему я не посадил его в Бастилию, ведь только сегодня Ле Га просил меня об этом! О господи, за что мне это… Маргарита, да поймите же, наконец, это не любовная интрижка, это государственная измена!

Еще чуть-чуть, и у брата будет нервный припадок. Его лицо бледно, губы дрожат, на висках блестят капельки пота. А я чувствую, что вот-вот расплачусь.

– Что бы я вам ни сказала, сир, вы мне не поверите!

– Да, я вам не поверю! Вы же постоянно мне лжете!

– Я не заслужила таких слов! – выкрикнула я и в слезах убежала к себе.

Мать, лучше короля владевшая собой, но более непреклонная, тоже попыталась выпытать у меня, куда исчез Франсуа. И ей досталось от разъяренного короля – ведь это она отговаривала его, когда он собирался посадить младшего брата в Бастилию.

Наконец они с Генрихом вдвоем взялись за моего мужа, который отреагировал со свойственной ему внешней беспечностью: сказал, что планы Франсуа не стоит воспринимать всерьез, потому что он никогда не сможет выполнить своих громких обещаний, что протестантам, которых Франсуа теперь возглавляет, можно только посочувствовать, и тому подобное.

Но, несмотря на все это, его величество иного мнения. Он рвет и мечет, потому что до ужаса боится своего младшего брата. Боится, что протестанты, которых он возглавит, отныне станут силой, с которой придется считаться. Боится, что брат женится на Елизавете Английской и получит поддержку англичан. А главное, боится, что Франсуа отомстит ему за все унижения, пережитые в Лувре.

Наконец этот мучительный вечер закончился. Измученная допросами, истериками короля и страхами за Франсуа, я легла в постель, но так и не смогла заснуть и почти всю ночь проплакала.

Я думала, что обрадуюсь побегу брата. Ведь я прекрасно знала, что мать и мой брат король Генрих рассердятся, и готовилась отразить их обвинения – но мне давно не было так тоскливо. Все соединилось в этой тоске – и сочувствие Франсуа, и боль от ненависти к нему, и жалость к себе, и детские обиды, и равнодушие мужа, который не поддержал меня сегодня, даже не зашел ко мне, несмотря на обещание, данное Франсуа… Одиночество и боль, и рядом нет никого, кто мог бы помочь. Как бы мне хотелось уехать отсюда куда-нибудь далеко-далеко! Прохладный ветер высушил бы слезы, добрые звезды подарили надежду, а все, что причиняло мне боль, осталось за спиной, в прошлом… Но нет, никуда не уедешь, никуда не убежишь, мои покои в Лувре – все равно что тюрьма, и завтра ко мне опять придут брат и мать, и снова будут оскорбления, подозрения, крики… Я больше не могу это выносить, это ранит меня, мне плохо от этого! И над доро̀гой, по которой я в мечтах уже уехала отсюда, встает пугающее красное зарево, словно далекий пожар. Огонь сжигает мир, как письмо, кричат вороны, на стенах Амбуаза покачиваются тела повешенных… А огонь гудит, разгорается, поглощая все без пощады, и я знаю, что нашей короне тоже суждено сгинуть в нем. Я уже чувствую его беспощадный жар на своих щеках…

Очнувшись утром, я обнаружила, что у меня лихорадка. Мое лицо горело и с одной стороны сильно опухло от слез. Только заболеть мне не хватало… Одно хорошо – пока я больна, ко мне никто не придет с расспросами о Франсуа.

Несколько дней я пролежала в постели. При дворе не знали, как относиться ко мне, в опале я или еще нет, и выжидали, а я велела никого не впускать – так что меня почти никто не навещал. Мой муж, который клялся Франсуа ни на шаг не отходить от меня и предупреждать любое мое желание, ни разу не заглянул ко мне и даже не прислал слуг узнать, как я себя чувствую, хотя и знал, что я больна. Мы с ним как были чужими друг другу, так и остались…

Франсуа несколько раз пытались догнать и арестовать, но не смогли. Он добрался до цели и стал реальной политической силой, с которой теперь приходится считаться и матери, и королю, и всей Франции. Генриху ничего не осталось, кроме как договариваться с мятежным младшим братом.

Разумеется, на переговоры поехала мать. В отличие от короля она прежде всего хотела добиться мира между своими сыновьями и, прекрасно помня, в каком бесправном и униженном положении Франсуа находился в Лувре, стала искать компромисс между его требованиями и возможностями короны и с готовностью пошла на уступки. Франсуа требовал выпустить из Бастилии Монморанси, которого посадили туда за союзничество с ним, добивался разнообразных привилегий и владений для себя и свободы вероисповедания для всей Франции, что принципиально изменило бы положение протестантов.

Франсуа призвал себе на подмогу иностранных наемников, и они не заставили себя ждать. Немецкие рейтары перешли границу, добрались до Дормана и намеревались переправиться через Марну, но встретили там герцога де Гиза и его десятитысячную армию.

Накануне мне приснился сон, что Анри де Гиза ранили: просвистела пуля из аркебузы и попала ему в лицо. Так и случилось. Рана оказалась болезненной, но, к счастью, не опасной – пуля прошла по касательной, оставив только шрам на левой щеке. Анри немедленно прозвали Le Balafré, Меченый – так же, как когда-то звали его отца. Говорят, что шрам лишил Анри красоты – а я почему-то в это не верю. Странно, что во мне совсем нет злобы и обиды на Гиза, хотя сейчас он мешает моему брату осуществить планы…

Поражение немцев не слишком повлияло на положение Франсуа, хотя и пошатнуло его. Но Ле Га принялся уговаривать короля довести дело до конца и покарать самого Франсуа и его союзников так же, как Гиз покарал немецких наемников. Король оказался совсем не против такого варианта.

Ле Га совсем обнаглел, он постоянно шпионит за мной, а в последнее время даже не скрывает этого! Куда я ни пойду – везде встречаю его самодовольную физиономию. Возможно, наблюдая за мной, он надеется не только найти способ отомстить мне, но и выведать что-нибудь о планах Франсуа…

Сколько горя принес нам этот человек! Обо мне его стараниями распущено столько сплетен, что им верят даже мои друзья. Де Гиз когда-то чуть не погиб из-за него, Франсуа едва не посадили из-за него в Бастилию, Бюсси едва не убили… И это не считая Ториньи и многих других людей, погибших или пострадавших от подлости этого негодяя. Я не раз пыталась поставить Ле Га на место, но это было бесполезно – ему можно сказать что угодно, на него можно накричать, оскорбить его, он все это проглотит, возможно, даже извинится и на следующий день явится с очередным поручением как ни в чем не бывало – а мстить будет подло, чужими руками, распуская сплетни, устраивая ловушки, нанимая убийц… И непременно пожалуется королю, как я ненавижу его, верного королевского слугу, за то, что он говорит только правду.

Когда Ле Га встречает меня в коридоре, где больше никого нет, то проходит мимо, не здороваясь, будто я прислуга, или говорит гадости. А вскоре после того, как Гиз разбил немецких наемников, шедших на помощь Франсуа, Ле Га пошел еще дальше и заявил мне с любезной улыбкой:

– Здравствуйте, ваше величество, королева шлюх! Надеюсь, вас не слишком утомляют государственные обязанности?

– Месье, как вы смеете?!

– Мадам, я никогда не делаю первого шага и позволяю себе только то, что вы сами уже позволили мне.

– Если бы вы поступали так, как говорите, то вас не было бы здесь при дворе! Вы грязный мерзавец и невежа, и когда-нибудь вы поплатитесь за все свои злодеяния!

На лице Ле Га появилась улыбка человека, у которого в руках все козыри.

– Осторожнее, мадам, как бы вам самой не поплатиться. Ведь случиться может все, что угодно. Например, с герцогом Алансонским – он мятежник, восстал против короны, а значит, заслуживает смерти…

– Какой же вы подлец!

– А если вы станете грубить мне, то и с вами может произойти какое-нибудь несчастье. Впрочем, все еще поправимо. Если вы хорошо и ласково попросите меня, то я пощажу вас. Я могу даже сделать вас и вашего брата фаворитами короля. Так что все в ваших руках… В ваших королевских руках.

Мне нестерпимо захотелось влепить ему хорошую пощечину, как когда-то. Но прикасаться к этому негодяю, к тому же страдавшему кожной болезнью, было противно – да и кричать на него уже не имело смысла. Я решила скрыть свой гнев и внимательно выслушать мерзавца, чтобы узнать его планы.

А Ле Га решил, что мое спокойствие – признак того, что его слова достигли цели, посмотрел на меня как на поверженного врага и важно удалился. У меня внутри все сжалось от страха. Раз он начал угрожать, нужно срочно защищаться, а главное, защищать Франсуа! Ле Га теперь сделает все, чтобы поквитаться с ним и со мной. На его совести уже столько поломанных жизней и столько смертей… Я немедленно разыскала герцогиню Неверскую и рассказала ей о его угрозах. Она кивнула:

– Да, я давно замечаю, что эта толстая тыква вас ненавидит.

– Совершенно взаимно. Но ладно бы он просто ненавидел, Анриетта! Он угрожает! А вы сами знаете, что у него слова не расходятся с делом! Он намерен добиваться, чтобы король не шел ни на какие уступки Франсуа, а просто избавился от него! Не сомневаюсь, что король рано или поздно согласится… И со мной он намерен поквитаться…

– Нужно что-то делать, – кивнула она.

– Но что? Защиты просить не у кого!

– Мы сами с этим разберемся. Есть у меня один знакомец, он знает толк в таких делах. Откладывать не будем, я все устрою. Не беспокойтесь ни о чем и ничего не бойтесь, мадам.

– Анриетта, я буду бояться, пока этот человек жив!

Я закрыла лицо руками, пытаясь успокоиться, но слезы сами хлынули из глаз. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой несчастной. Ловушка, из которой не выбраться, не пережив ужаса и боли и не причинив боли другим…