Неподражаемый Бюсси заставил ревновать даже моего мужа. Муж, разумеется, продолжает свою бесконечную охоту за фрейлинами, но мой роман с Бюсси не дает ему покоя. Бедный Генрих дошел до того, что пожаловался королю и попросил у него разрешения посчитаться с негодяем, имевшим наглость мне понравиться. Это, разумеется, кончилось ничем: все-таки муж ревнует не настолько сильно, чтобы довести дело до конца.

Хуже другое: Ле Га стал убеждать короля, что мой роман с Бюсси слишком откровенный и бурный, весь двор уже о нем шепчется, и надо немедленно его прекратить, иначе корона будет навеки запятнана позором, – и тому подобное. Ну еще бы: ведь раньше Бюсси служил королю, а теперь служит Франсуа.

Франсуа очень гордится и дорожит этим, это заметно прибавляет ему веса. Но думает он, увы, преимущественно о том, как полностью завоевать сердце мадам де Сов. Она буквально сводит его с ума, постоянно дразня надеждой и заставляя все бросать к ее ногам. Он же настолько ослеплен, что не желает слышать никаких предупреждений. А мадам де Сов вовсе не намерена хранить верность кому бы то ни было – ни Франсуа, ни еще нескольким десяткам сеньоров, которые тоже пользуются ее благосклонностью. Мадам де Сов находится под полным влиянием Ле Га, и все, что говорит ей Франсуа, она немедленно передает ему.

Даже для нашего времени, поправшего самые основы добродетели, даже для нашего развращенного двора Ле Га – само воплощение жестокости, подлости и вероломства. С помощью этих отвратительных качеств и с позволения коварной Фортуны он добился такого влияния на короля, что его власть стала поистине безраздельной. Не король, а этот ужасный человек распоряжается судьбами придворных, решает, кого наградить, а кого унизить, кого изгнать, а кого уничтожить… Получить его расположение можно только ценой унижений, лести и согласия помогать ему в его грязных интригах. Он ненавидит благородство и достоинство и не останавливается ни перед чем, чтобы добиться своего. Шантаж, убийства, клевета, лесть, ложь, предательство – все идет в ход.

У Франсуа до сих пор нет никаких земельных владений – и Карл, и Генрих много раз могли дать ему землю, но не захотели. Единственный источник его дохода – маленькое пособие, которое должно выплачиваться ему регулярно, но которое он получает очень редко, лишь когда это позволяет Ле Га. Король ничего не имеет против такого положения дел, потому что чрезвычайно дорожит приязнью Ле Га, а младшего брата ненавидит с детства. Но и у ненависти должны быть свои пределы, в душе брата могло бы проснуться хотя бы чувство справедливости – но Ле Га и другие фавориты бдительно и умело предупреждают любые попытки короля поступить вопреки их желанию.

Единственное сокровище Франсуа – верные люди, которые ему служат, и прежде всего Бюсси, равных которому по храбрости, изяществу и уму нет среди придворных. Бюсси завидуют многие, даже король. И Франсуа завидуют, конечно, раз ему служит храбрейший из французских дворян.

Видя это, Ле Га с утроенной силой строит козни, надеясь рассорить нас… Однажды мать сказала мне:

– Дочь моя, против вас плетется слишком много интриг.

Ее голос был усталым, а тон – спокойным и почти доброжелательным.

– Я сочувствую вам, – продолжала она. – Признаться, мне и самой уже надоело отражать постоянные нападки на вас.

– Вам опять говорят дурное обо мне?

– Конечно, дочь моя, – вздохнула она. – Только что король обвинял вас в том, что вы изменяете своему мужу с графом де Бюсси. В Лионе я совершила ошибку, сразу осудив вас, а теперь попросила у него доказательств. Он сказал мне, что знает об этом со слов верных людей. Эти «верные люди» только и мечтают внести в нашу семью разлад.

– Divide et impera.

– Именно. Я рада, что вы понимаете это… – Она помолчала и с горечью добавила: – Вы родились в несчастливое и презренное время, дочь моя. Родились под небом, в котором всегда горит звезда измен и предательства.

Однажды я засиделась допоздна – сочиняла стихи, мечтая наутро показать их Бюсси. Мне вспомнились слова матери о несчастливом времени и звезде злого рока, горящей над нами. Я ведь тоже чувствую ее присутствие. Ее красный свет будит в душах все самое плохое и низкое, заставляет ненавидеть, мстить, проливать кровь… Я пробовала выразить эти образы в стихах, когда услышала в коридоре быстрый бег. Потом со стороны покоев Франсуа донесся вопль:

– Скорее, ваше высочество! Там убивают графа де Бюсси! На него напали! Скорее, на помощь!

Я опрометью побежала к брату и увидела у него в покоях запыхавшегося дворянина, который стоял, в изнеможении прислонившись к стене, и зажимал рукой рану в боку. Он был весь в крови, бледный, с блуждающим взглядом. Франсуа еще не успел лечь, и теперь дрожащими руками прицеплял к поясу шпагу.

– Они напали на моего Бюсси! Предатели! Меня хотят лишить лучших людей! Я сейчас пойду к ним сам, пусть эти псы посмотрят мне в глаза! Я… Маргарита! Вы слышите, что творится?! На улице напали на Бюсси! Его же дворяне, которые сопровождали его! Мерзавцы, какие мерзавцы!

– Брат, не вздумайте туда ходить!

– Я ничего не боюсь, сестра! – крикнул он. – Мне надоели интриги за моей спиной! Пусть убийцы посмотрят мне в глаза! Я сам расквитаюсь с ними!

Я срочно отправила слуг за матерью и преградила ему путь:

– Как вы не понимаете, брат! Это негодяи, у которых нет ничего святого! Вам нельзя так рисковать собой! Ведь Бюсси не один, с ним много верных людей, они защитят его!

– Он только вчера бился на дуэли, он же ранен! Пропустите меня, Маргарита, я отомщу за него! Какие мерзавцы, какие подлецы!

– Остановитесь! Я никогда не прощу себе, что позволила вам уйти туда!

В моих мыслях мгновенно промелькнуло, что Бюсси легко узнать в темноте по светлой перевязи – вчера Сен-Фаль ранил его в руку на дуэли, и Бюсси сделал перевязь из шарфа, который я ему подарила… Что же делать?!

Я знала, я чувствовала, что задиристость не доведет Бюсси до добра! В последнее время они с Сен-Фалем постоянно искали повод для дуэли, начинали споры из-за сущих пустяков, не смущаясь даже моим присутствием. Чуть не подрались, споря, очертания какой буквы напоминает вышитый вензель на моей муфте! Я не скрывала, что мне это неприятно, но они ничего не желали слышать. В ответ на призывы к миролюбию Бюсси только усмехается и говорит, что победа в хорошей драке так же сладка, как поцелуй любимой женщины. Какой же он заносчивый! И вот горькие плоды этого порока… Впрочем, нет, мне не верится, что с Бюсси случится что-то плохое. Он храбр, Фортуна будет на его стороне. Но Франсуа может пострадать!

Тут вошла мать.

– Вы никуда не пойдете, сын мой. Предатели не зря напали на Бюсси в темноте! Это подстроено специально, чтобы заманить вас в ловушку.

– Они хотят использовать ваше благородство! – добавила я.

– Отпустите меня, не смейте меня удерживать, я должен отомстить за него! – закричал брат, вне себя от волнения и ярости.

Мать с большим трудом остановила его и строго-настрого приказала стражникам никуда его не выпускать. Но Франсуа все равно рвался из Лувра, я даже испугалась, что с ним случится нервный припадок. Наконец судьба пощадила нас: через некоторое время к Франсуа прибежал один из дворян, сопровождавших Бюсси, и рассказал, что покушение не удалось и Бюсси жив. В стычке погиб только один человек, чья рука по роковой случайности тоже была на светлой перевязи, – в темноте его приняли за Бюсси…

Подстроил это покушение Ле Га. Зная, что Бюсси храбрец и его так просто не победить, он прислал в помощь предателям, сопровождавшим Бюсси, своих солдат. И нарочно выбрал для покушения момент, когда раненный в правую руку Бюсси не мог защищаться! Какой подлец!

Ле Га, конечно, знал, как Франсуа будет возмущен этим покушением, и рассчитывал на его горячность. Если бы мы с матерью не удержали Франсуа во дворце, наутро его нашли бы убитым на месте поединка – рядом с Бюсси, который не раздумывая отдал бы жизнь за моего брата… И никто не ответил бы за это. В темноте ведь легко обознаться и спутать принца крови с разбойником и проходимцем.

При мысли об этом меня охватывает ужас. Если Ле Га дошел до того, что пытается уничтожить нас, нужно срочно принимать меры, защищаться, иначе это плохо кончится.

Франсуа, обессиленный переживаниями, сел за стол и долго смотрел на огоньки свечей.

– Маргарита, как наказать этого подлеца? Что делать? Король в нем души не чает, это же его любимый слуга! – Брат ударил рукой по столу. – И моя Шарлотта постоянно секретничает с ним! А ведь сколько раз я ей повторял: «Держись от него подальше!» – все бесполезно. Она такая беспечная, такая доверчивая, беззащитная…

Я едва удержалась от неучтивых слов в адрес «доверчивой и беззащитной» Шарлотты и решила отвлечь брата.

– Ле Га сейчас рвет и мечет. Представляю его физиономию! Так ему и надо. Может, он наконец поймет, что его подлость не всесильна.

– Или подстроит новое покушение, похуже этого. – Брат сдвинул брови. – Бюсси теперь в опасности. Надо как-то защитить его. Я не позволю разделаться с ним, как с Ла Молем! Такое не должно повториться! Завтра же я пойду к королю и открою ему глаза на Ле Га! Пусть знает, что его фаворит – самый грязный убийца во всей Франции!

– Даже не думайте, мой брат! – сказала я. – Если вы так поступите, вас же и обвинят во лжи, как это было уже не раз… А матушка не допустит открытой ссоры, скорее сделает вид, что ничего не случилось, и попросит вас проглотить обиду.

Франсуа сразу сник, его глаза погасли.

– У меня просто руки опускаются, Маргарита. Что делать? Что делать?…

На следующее утро Бюсси пришел в Лувр с победоносным видом. Весть о подлом ночном покушении уже разнеслась по дворцу, и теперь Бюсси окружало множество дворян, наперебой восхищавшихся его храбростью.

На разочарованные лица врагов Бюсси стоило посмотреть. А мой брат король еще долго изнывал от зависти: ему, несмотря на его положение и на все его старания, никогда не оказывали подобных почестей.

Видя, что Франсуа не на шутку обижен, намерен отомстить за Бюсси и поэтому ищет ссоры с королем, мать посоветовала ему отослать Бюсси со двора. Я тоже сочла, что это разумно: если Бюсси останется здесь, он спровоцирует новую ссору и Ле Га нанесет новый удар. Так Бюсси уехал в Анжу, на свободу, прочь от интриг и предательства.

Франсуа и мой муж по-прежнему остаются узниками Лувра. А ведь еще совсем недавно в Лионе, на мосту Бовуазен, брат Генрих уверял их, что все подозрения и вражда в прошлом… Видимо, чтобы понять его величество правильно, нужно понимать его наоборот. Хотя король давно не имеет своей воли – ему только кажется, что он властвует, а на самом деле за него все решает Ле Га, умело управляющий его чувствами.

Мадам де Сов добилась того, о чем мечтал Ле Га: став соперниками в любви, Франсуа и мой муж совершенно перестали доверять друг другу и сделались почти врагами. Франсуа делает все, чтобы завоевать эту змею, и думает только о ней, изнывая от ревности. А муж тяготится неволей не настолько, чтобы забыть о мадам де Сов, – и даже не настолько, чтобы полностью посвятить долгие часы своего невольного досуга ее прелестям и перестать обращать внимание на прелести других дам, готовых в любую минуту отдать ему то немногое, что у них есть. Мне муж не доверяет: мадам де Сов настроила его против меня. Она убедила его держаться от меня подальше, что муж и делает – я вижу его нечасто.

Однажды поздно вечером я вошла в нашу спальню и обнаружила мужа лежащим на кровати. Сначала мне показалось, что он заснул прямо в одежде, как уже не раз бывало, но меня смутило, что он очень бледен. Я подбежала к нему и обнаружила, что он без сознания.

Я позвала придворных, мы стали приводить Генриха в чувство, но он не приходил в себя. Целый час мы не знали, что и думать. Никто не понимал, что с ним стряслось. Неужели его отравили?!

Наконец он открыл глаза. Все с облегчением вздохнули. Я дала Генриху нюхательную соль и долго растирала бальзамом его виски и ладони. От запаха бальзама мне и самой стало легче – я очень испугалась… Наконец щеки Генриха порозовели. Он покрыл поцелуями мою руку.

– Маргарита, вы спасли мне жизнь! Я никогда этого не забуду!

– Что с вами случилось?

– Не знаю…

Но по глазам мужа я сама начала догадываться, в чем дело.

– А что вы сегодня делали? После чего вам стало плохо?

– Я был у сладкоежки Луизы… Луизы дю Руэ. Потом на минутку заглянул к Флорине, потом, кажется, был у Клотильды, а потом у Шарлотты, она так ждала меня… Потом пришел сюда… А дальше вы знаете.

Ясно. Неумеренность в амурных удовольствиях и непомерные аппетиты мадам де Сов довели его до полного изнеможения. Я укоризненно покачала головой.

– Вы совсем себя не щадите. Я все понимаю, но, кроме мадам де Сов, у вас есть Наварра и Франция, которые тоже вас очень любят и жаждут вашей любви!

– Боюсь, на них меня сейчас не хватит. Я совсем без сил.

– Нет уж, не останавливайтесь! Вы же только начали!

Он страдальчески поморщился.

– Но что мне делать, дорогая Маргарита? Вы и сами знаете, что такое страсть.

– А вы, когда опять начнете терять голову, подумайте о чем-нибудь охлаждающем. Ну что способно вас охладить?

– Надеюсь, вы не попросите перечислить всех поименно… А что далеко ходить – ваш герцог де Гиз, – проворчал муж. – Я с ним сегодня встретился в коридоре – думал, он меня прирежет. Кстати, недавно он грозился меня убить.

– А что, это хороший вариант…

– Вы сама доброта!

– …смотрите на мадам де Сов, а думайте про герцога де Гиза.

Генрих рассмеялся и хотел встать, но был еще слишком слаб. Ему ничего не оставалось, кроме как лечь в постель.

Мне пришлось вспомнить свои познания в медицине – когда я училась, уделяла этой науке много внимания, а теперь возблагодарила за это Бога. Я велела слугам приготовить для мужа лекарство по старинному итальянскому рецепту. Благодаря отвару из целебных трав, соединенному с вином, другим тонизирующим средствам и моим стараниям мужу уже на следующий день стало намного лучше. Я ни на шаг не отходила от него, пока он болел, и за это время услышала от него столько комплиментов, восторгов и похвал, сколько не слышала за всю свою жизнь.

Когда он поправился, то опять начал пропадать у мадам де Сов. Но после этого случая его отношение ко мне изменилось – он стал доверять мне, как прежде. Теперь мы снова общаемся как брат и сестра. И отношения с Франсуа у него тоже стали гораздо лучше – видимо, недоверие ко мне во многом было причиной недоверия к моему брату.

Неумеренность Генриха с женщинами вполне объяснима – он просто приспособился к обстоятельствам. Уж чего-чего, а этого умения ему не занимать. Постоянные унижения не разгневали его, а смирили. Чтобы забыть о своем бесправном положении, он решил посвятить свое время любовным похождениям и напускает на себя беззаботно-веселый вид, притворяясь, будто счастлив и всем доволен. Эта маска уже стала его вторым лицом.

Его старые друзья-протестанты не могут смотреть на это без досады. Агриппа д’Обинье, обладатель «горящего пера и горящих глаз», по меткому замечанию одного придворного, – в самом деле, его глаза вечно горят от возмущения, и сочиняет он преимущественно обличения и памфлеты, – уже не сдерживается и открыто упрекает моего мужа в слабоволии и трусости.

После разговоров с д’Обинье на мужа нападает хандра. Он отлично понимает, что д’Обинье прав, что враги добивались от него именно такого поведения. Им хотелось, чтобы король Наваррский забыл свою протестантскую веру, свое честолюбие и жил развратной и бесцельной жизнью, мечтая только о том, как в очередной раз попасть в объятия мадам де Сов, и постепенно превращясь в слабовольного тупицу, который не помнит о чести и достоинстве, которого можно унижать, который всегда готов подчиняться…

Генрих уныло вздыхает, листает своего «Очень храброго и непобедимого рыцаря Амадиса Гальского», потом откладывает книгу и смотрит в окно с тонкими переплетами таким же взглядом, каким узник смотрит за прутья тюремной решетки. Поворачивается ко мне и говорит:

– Дорогая Маргарита, мне порядком осточертел этот дворец. А вам?

– И мне.

– Я хочу сбежать отсюда!

– К сожалению, это невозможно, Генрих. Надо заслужить доверие его величества, и ваша судьба устроится его милостью, – отвечаю я, прикладываю палец к губам и добавляю сердитым шепотом: – Ну что вы, в самом деле! У стен есть уши! И у потолка, и у пола!

– А-а, плевать. – Он с досадой машет рукой. – Ваши матушка и братец прекрасно знают, что я о них думаю. А то, чего я не думаю, сочинят за меня добрые люди… Может, отбросить осторожность, не строить планов побега, не посвящать никого в это дело, а просто выбраться сегодня же ночью через это окно и довериться Фортуне? А, Маргарита? Добрый конь, удача – и я в Наварре!

Ну вот, опять. От покорности – сразу к бунту, напрочь забыв об осторожности.

– Вряд ли в Наварре. Скорее в Бастилии, приговоренный к пожизненному заключению. Впрочем, не удивлюсь, если все закончится гораздо раньше и быстрее, на Гревской площади.

– Спасибо, Маргарита! Вы умеете подбодрить, как никто!

– Мой очень храбрый и непобедимый Генрих, я всего лишь хочу, чтобы вы были живы и здоровы! Если выбирать, в какой тюрьме сидеть, уж лучше сидите здесь, чем в Бастилии или в Консьержери.

– Маргарита, и как вам не скучно быть такой благоразумной…

– Надоела скука, хотите повеселиться? Тогда в самом деле нечего ждать. Бегите немедленно! Вам, любителю подвигов и приключений, должна понравиться участь трагического героя, погибшего во цвете лет. Я, со своей стороны, обещаю сделать все, чтобы ваше имя навсегда осталось в истории, овеянное славой храбреца и мученика.

– На храбреца согласен, а вот мученик – это уже лишнее.

– Какой вы капризный! На вас не угодишь.

– Вы, как всегда, правы, Маргарита, – уныло соглашается он. – Но все-таки, что мне делать? Придумайте что-нибудь. У меня нет никаких идей. Мой источник иссяк.

– Прежде всего, я думаю, что вы не должны забывать о Франсуа. В союзе вы оба станете вдвое сильнее.

– Но я слышал, что…

– Умоляю вас, Генрих, не слушайте сплетен и не верьте никому, кто говорит о Франсуа плохое! Ведь про меня вам, должно быть, тоже говорили невесть что. Что я хочу вам зла, только и думаю, как от вас избавиться…

– Да, – вздыхает он уныло.

– А я недавно вытащила вас с того света, хотя легко могла сделать вид, что не заметила ваше состояние! И впредь сделаю все, чтобы помочь вам, в любой опасности! Не отличать друзей от врагов – самое ужасное, что только может случиться с человеком!

Подобные разговоры повторяются все чаще. Муж снова обдумывает план побега, но под влиянием моих советов ведет себя гораздо осмотрительнее, чем раньше, и не открывает никому своих намерений даже намеками. К мадам де Сов он по-прежнему привязан или даже прикован, но, кажется, больше не верит безоглядно каждому ее слову. Впрочем, думаю, что это ненадолго.