В ноябре мы наконец покинули Лион и по Роне направились в Авиньон, la ville sonnante[35], по меткому замечанию Рабле: там средоточие католической религии, множество церквей и монастырей. Как прекрасно слушать мелодичный звон колоколов, плывущий над тихими водами Роны!

Сейчас самое время остановиться в Авиньоне, подчеркнув этим нашу принадлежность истинной вере, потому что совсем недалеко отсюда идут военные действия против протестантов – война с маршалом Данвилем. Данвиль неустанно повторяет, что все теперешние беды происходят из-за давнего отказа покойного короля Карла сделать Франсуа генерал-лейтенантом Франции. Чувствую, что к добру это не приведет: увлеченность протестантов вселяет в душу Франсуа надежду обрести самостоятельность и власть. Но Генрих категорически против и никогда не допустит победы брата. Я уж молчу про мать… Единственное, на что тут можно надеяться, – на компромисс, который удовлетворит все стороны. Хотя пока я с трудом его себе представляю, потому что наша страна уже давно потеряла чувство равновесия.

По дороге в Авиньон мы едва не утонули в Роне. Впрочем, я не испугалась. Когда баржа, на которой мы плыли, затрещала и закачалась под ногами, я лихорадочно перебрала в памяти свои сны за последнее время и, не обнаружив в них никаких дурных предзнаменований, сразу успокоилась. Мой муж тоже не пострадал, а вот многие наши слуги утонули – день был по-зимнему холодный, и они не смогли выбраться из ледяной воды. Единственное, что мы смогли для них сделать, – это помолиться за их души. Даже мой муж, который относится к церковным службам как к нудной обязанности, тем более если это католические службы, в этот раз молился искренне. А многие придворные еще долго сокрушались по поводу того, сколько дорогой мебели и прекрасных вещей тогда погибло.

В Авиньоне моего брата охватила религиозность на грани фанатизма, он вдруг решил публично покаяться. Многие сочли это демонстрацией того, что новый король Франции – истинный католик, следовательно, протестантам с их маршалом Данвилем и Монморанси надеяться не на что. Но у меня создалось впечатление, что брат каялся совершенно искренне. Смерть Марии Конде слишком потрясла его, чтобы он мог воспринимать религию как разменную монету. Нет, он действительно сокрушается о своих грехах, стремясь получить благословение Божие на время своего правления…

Другое дело, что от подобных вещей до истинного благочестия еще очень и очень далеко. Когда я была маленькая, кардинал де Турнон часто повторял мне, что покаяние – это даваемое Господу обещание больше не грешить. Следовательно, покаяние – это только начало, это еще не сделанное дело, а лишь слово, которое надо сдержать. Для этого требуется ежедневное терпение и работа души, чтобы грех больше не повторился.

Незадолго до Рождества, на рассвете зимнего дня придворные во главе с королем, все босые, одетые в грубые монашеские рясы, со свечами в руках, вышли в свой медленный путь. Весь день они читали покаянные молитвы, а вечером многие взяли тонкие кожаные бичи и, раздевшись до пояса, покрывали себя ударами, пока на их спинах не выступила кровь.

Разумеется, это делалось на глазах всего двора. Придворные сохраняли необходимую почтительность, но одних это удивило, других позабавило, а третьих заставило усомниться в душевном здоровье короля. В Италии или Испании такие вещи восприняли бы с восторгом, а здесь показное фанатичное благочестие не принято, и все чувствуют его неестественность, когда так много лет идет религиозная война.

Впрочем, брат теперь король, и что бы там придворные ни думали, им остается держать свои мысли при себе и без лишних разговоров подчиняться его воле. Конечно, большинство из них в тот день размышляли о чем угодно, только не о покаянии, несмотря на самое благочестивое выражение лица. Но с этим ничего не поделаешь – над мыслями и душами корона не властна.

Это публичное покаяние на зимнем холоде повлекло за собой неожиданную смерть кардинала Лотарингского, дяди Анри де Гиза. Видимо, его здоровье не выдержало такого испытания. Матушка невероятно рада, что кардинал больше не будет ей мешать. Теперь ей стоит огромного труда изображать скорбь и произносить сочувственные слова так, чтобы они не звучали как откровенное издевательство.

В феврале 1575 года моего брата короновали в Реймсском соборе. Наблюдая за медленной, торжественной церемонией, я думала, что, несмотря на все горести и удары судьбы, жизнь идет своим чередом. Идет по законам, которые установили не мы. Вот и Генрих принимает благословение Господа на власть во Франции… Сонная, медленная церемония тянулась по плану, пока брату не возложили на голову корону.

– Мне больно! – воскликнул брат таким голосом, что у меня внутри все сжалось. – Она делает мне больно!

Брат пошатнулся, и корона упала с его головы. А когда ее подняли и снова надели, брат опять воскликнул:

– Мне больно!

Он вздрогнул, и корона опять упала. Придворные переглянулись.

Мне уже давно было знакомо это ощущение – корона делала мне больно много раз. Но каково испытать это чувство буквально, причем в тот миг, когда корону надевают на твою голову навеки?! Больно тебе от нее или нет, отныне она всегда будет сжимать твои виски своим холодным безжалостным обручем. Снять ее сможет только смерть – или покушение на королевский трон, для короля равносильное смертному приговору…

Этот день вообще не заладился, все шло не так с самого утра. Придворные были раздражены и ссорились из-за мест, певчие забыли исполнить Te Deum[36], а когда все наконец закончилось, брат отказался исцелять больных золотухой, как велит обычай, потому что чувствовал себя настолько плохо, что боялся потерять сознание на глазах у народа. Это было бы уже слишком – все и так напуганы дурными знаками…

Я очень расстроилась из-за всего этого. Впрочем, сначала попыталась утешить себя тем, что, возможно, плохое самочувствие брата имеет вполне объяснимые причины: в день коронации он, в соответствии с древними правилами, ничего не ел. Наверное, многочасовой голод, усталость и волнение сыграли свою роль.

А потом я вспомнила свой сон про ворону. Тревога, которая долго не оставляла меня после того сна, сейчас овладела всеми нами. Я доверяю своим предчувствиям, потому что ни одного важного события в моей жизни не происходило без предупреждения свыше. Многие не верят в такие вещи, но те, кто знает меня с детства, знают и эту мою особенность и не сомневаются в правдивости моих предсказаний. Я до сих пор не могу забыть, как нас напугали тучи ворон, атаковавшие дворец через восемь дней после Варфоломеевской ночи. И сейчас опять ворона, словно посланница тех кровавых дней… Карла уже настигло возмездие за напрасно пролитую кровь, он покаялся. Неужели теперь настает очередь Генриха? Короля Франции Генриха III?

Вдруг я почувствовала, что кто-то смотрит на меня. Повернулась и встретилась глазами с каким-то красавцем, который сразу вызвал в моем воображении образ бесстрашного льва. От него веяло мужеством и силой, а горделивая осанка, тонкие черты и живые глаза выдавали в нем большого умницу и, возможно, даже поэта.

– Кто он? – спросила я у герцогини Неверской.

– Граф Луи де Бюсси. Какой красавчик, – ответила Анриетта, тоже разглядывая его.

Надо будет познакомиться с ним поближе.

Мой брат Генрих все еще скорбит о смерти своей любимой Марии. Но король не может себе позволить оставаться неженатым.

Генрих не стал медлить со свадьбой – он женился через день после коронации. В жены себе выбрал Луизу де Водемон, прелестное создание из Нанси. Мать не одобряет этот брак, но и не возражает против него. Луиза никак не помешает ей, не изменит расстановку политических сил, никогда не будет интриговать. Она из тех женщин, которые созданы быть тенью своего мужа и восхищаться им. Она даже не помыслит о том, чтобы навязывать и диктовать ему что-либо.

В день своей свадьбы брат еще больше укрепил всех во мнении, что Генрих III Валуа – король со странностями. Стремясь, чтобы его жена выглядела на свадебной церемонии идеально, он вызвался самолично нарядить и накрасить ее и занимался этим целый день, совершенно забыв про время, словно художник, увлеченный картиной. А Луиза прекрасно играла роль холста – не проявляла ни малейшего нетерпения. Ей не кажется ни смешным, ни странным пристрастие будущего мужа к лентам, белилам и духам, она искренне восхищается его вкусом, умением наложить помаду, завить волосы и подобрать украшения к платью.

Тем временем весь двор, изнывая от скуки, уже полдня ждет, когда же начнется свадьба. И толпа парижан, собравшаяся поглазеть на церемонию, тоже в недоумении. Я краем уха слышу, как кто-то из придворных спрашивает у герцога де Гиза:

– Ваша светлость, не знаете ли вы, когда же начнется церемония венчания его величества?

Его светлость невозмутимо отвечает:

– Когда время оказывается во власти женщины, день может тянуться и целый месяц, так что советую всем набраться терпения.

Я с трудом скрываю улыбку, хотя мне впору оскорбиться за брата. Какое изощренное издевательство под видом лести и уважения! Я замечаю, что в последнее время Гиз смотрит на короля, как на актера в женском костюме, по чудовищному недоразумению оказавшегося на королевском троне. Впрочем, его можно понять. Каков Анри де Гиз, сдержанный, мужественный, немногословный, не раз показавший себя бесстрашным военачальником, – и каков мой брат с его растущей любовью к нарядам и переодеваниям, преимущественно в женское платье, с его истериками и приступами меланхолии и с неистребимой страстью к интригам и сплетням? Сейчас совсем не верится, что они с Гизом в детстве были друзьями…

Свадебные празднества закончились. В конце февраля до нас донеслась горестная весть: от неудачных родов умерла моя старшая сестра Клод, которая предупредила меня перед началом Варфоломеевской ночи. Матушка очень горюет – Клод была ее самой любимой дочерью.

Жизнь при дворе снова пошла своим чередом. «Теперь нам не придется скучать», – мрачно думаю я каждый раз, когда вижу брата в окружении его фаворитов – друзей, слуг и охранников в одном лице, всегда неразлучных с ним. Они подражают брату во всем – в манере одеваться и говорить, в отношении к придворным. И в отношении ко мне.

Поразительно, как сильно двор зависит от короля! Покойный Карл любил охоту, и при нем в моде была охота, военное искусство и, разумеется, католичество, а в остальном царила относительная свобода. Генрих же совсем другой. Он быстро превратил двор в свое отражение.

Мой брат делается все более жеманным и частенько переодевается женщиной или вообще непонятно кем, чтобы развлечься. Это вызывает постоянную ехидную улыбочку на лице моего мужа и откровенное презрение у Анри де Гиза, который с большим трудом переносит общество его величества. Впрочем, в этом отношении Гиз далеко не одинок. Да и причуды брата в одежде – это еще полбеды. Беда в том, что вместе с ними в моду вошли самые бессовестные интриги, сплетни и слухи, которыми теперь стало не стыдно делиться открыто. Нынешние интриги – это не тонкая игра слов, не соревнование искушенных людей. Это отвратительные потоки грязи, от которых нигде не спрячешься. Фавориты брата не гнушаются ничем – ни ложью, ни клеветой, ни самыми бесчестными способами выведывать чужие тайны… У них нет ничего святого, они считаются католиками, но презирают религию и не имеют ни малейших представлений о чести.

Сейчас у них появилась новая мишень – граф де Бюсси. Он стал мне настоящим другом. Со дня коронации, когда я впервые увидела его, я часто думала о нем, а он – обо мне. В этом душном лживом дворце, наполненном бесстыдством, жестокостью и трусостью, присутствие графа де Бюсси – словно глоток свежего воздуха. Мое сердце наполняется радостью и восхищением, когда я смотрю на него. Бюсси наделен львиной храбростью – ничего не боится! Он очень умен и остроумен. У него тонкая душа и восприятие художника, нам с ним есть о чем поговорить, он прекрасный поэт, мы постоянно пишем стихи друг другу. А главное – в нем нет ни капли вульгарности, которой щеголяют королевские любимчики. Хотя он тоже из свиты моего брата, ездил с Генрихом в Польшу, но по характеру – полная противоположность мерзавцам вроде Ле Га.

– Мадам, вы подобны солнцу – только великая дерзость может заставить приблизиться к вам! – говорит он, глядя мне прямо в глаза. Его нежный и твердый взгляд можно почувствовать даже спиной. – А не замечать сияния, исходящего от вас, – то же самое, что не замечать, как преображается мир, когда солнце прогоняет ночную тьму!

– Солнце чувствует себя счастливым лишь тогда, когда ему есть кого согреть своими лучами, – улыбаюсь я в ответ.

Темно-зеленый бархат его одежды, белый воротник, крупный золотой перстень на его пальце, его баритон, который бывает громким и грозным в минуты гнева и который так трогательно ласков, когда Бюсси говорит с нежностью… Так трогательны бывают суровые воины, когда берут на руки детей или входят в дом любимой женщины, боясь неловким движением или словом потревожить драгоценный покой.

Есть мужчины, с которыми хорошо вести долгие доверительные беседы. Они очень проницательны и умеют слушать. Если рассказать им о том, что не дает тебе покоя, то сразу станет легче. Таким был Ла Моль… А граф де Бюсси совсем другой. Мне не хочется обсуждать с ним то, что меня волнует, расстраивает, тревожит. Да, у меня множество недоброжелателей и завистников – но это неважно, когда я вижу Бюсси, я просто забываю о них.

Ночью я пишу стихи, посвященные Бюсси, и на следующий день читаю их ему, дрожа от счастливого волнения. А он читает мне стихи, которые написал этой ночью для меня. Мы с ним думали об одном и том же.