Муж опять неразлучен с мадам де Сов. А моего внимания с некоторых пор настойчиво добивается месье де Сен-Люк. Щеголь, жизнелюб, острослов, весельчак. Мне он неинтересен, я до сих пор вспоминаю Ла Моля. Но обижать Сен-Люка не хочется – он так старается мне понравиться. К тому же он хороший собеседник и настоящий мастер по части приятных сюрпризов. Бонбоньерки, цветы, милые безделушки… Конечно, Сен-Люка не сравнить ни с Гизом, ни с Ла Молем – но я их и не сравниваю. Просто дружба с Амуром улучшает кровь, как говорит герцогиня Неверская.

Так и есть: легкая любовная игра, свет улыбок, блеск глаз расцвечивают жизнь, как жемчуг – платье. Привычное сразу становится новым, будничное – необыкновенным, надоевшее – неповторимым, свечи горят веселее и звезды в небе сияют ярче. Нет, расставания и потери не забыты. Все мы здесь хорошо знаем, как холоден ветер, прилетающий с берегов Леты и заставляющий тосковать посреди веселого пира.

Но пир продолжается – и тому, кто не собирается уходить с него, странно отказываться от новых блюд и новых радостей, даже если они вовсе не радуют, а делают тоску и одиночество еще острее. Мы с Ла Молем не сумели утаить нашу любовь от недобрых глаз; когда боль от его гибели была слишком сильна, я тоже не старалась скрыть ее, но теперь мой долг – спрятать ее как можно глубже в своем сердце. Никто не должен знать, что я по-прежнему постоянно думаю о Ла Моле и всегда буду любить и помнить его; никто не должен знать, что только его образ не позволяет мне ожесточиться, и каждое воспоминание о нем разрывает мою душу, но дает мне силы жить дальше. И никто, ни один человек на свете, не сумеет прикоснуться к этой памяти… Так почему бы не выпить бокал легкого вина, наполненный рукой Сен-Люка? Почему бы и нет?

Симпатия, которую брат выказывал мне при встрече, по обыкновению, быстро сменилась интригами и насмешками. Теперь ни дня не обходится без обмена любезностями.

– Отчего вы так печальны, мой бедный Сен-Люк? – участливо спрашивает Генрих у Сен-Люка, как всегда, румяного и сияющего здоровьем. Конечно, спрашивает так, чтобы я слышала. После театральной паузы продолжает: – На вас лица нет! Ах, я знаю, в чем причина, – вздыхает он и поворачивается ко мне. – Сестра моя, вы неисправимы. Я думаю, что вам пора составить список счастливцев, чьи сердца вы разбили. А то скоро, чего доброго, вы сами начнете путаться в их именах…

Я сладко улыбнулась.

– Непременно составлю, сир. И непременно по хронологическому принципу. Буду счастлива показать всем, кто в этом списке первый.

Он недовольно посмотрел на меня:

– Маргарита, сейчас не время шутить. Вы должны незамедлительно заняться спасением вашего супруга!

На лицах фаворитов брата появились улыбки, говорившие куда яснее слов. Ле Га сделал такое лицо, словно собрался читать проповедь, и свысока посмотрел на меня, а Келюс что-то сказал на ухо маркизу де Рюффе, отчего оба рассмеялись.

– Боюсь, что король Наваррский сейчас умирает от верности на руках у мадам де Сов, – продолжал брат. – Конечно, он отважен и неукротим в бою, но мадам де Сов – далеко не единственная крепость, которую он штурмует… Откройте мне секрет, сестра, ну пожалуйста! – Он понизил голос. – Вы уже взятая крепость – или такая неприступная, что ваш бедный супруг предпочитает атаковать другие? Только не скрытничайте, умоляю вас, а то я умру от любопытства!

– Надеюсь, Фортуна не будет к вам столь жестока, сир, – ответила я, с улыбкой глядя на него. – Любопытство – не столь опасный недуг, как нежная страсть. От нее умереть гораздо проще.

Фавориты едва заметно усмехнулись, а брат сделал вид, что ничего не заметил, и сочувственно произнес:

– До сих пор не можете забыть Ла Моля… Так и быть, я попрошу вашего мужа быть к вам добрее. Он вас поймет, как никто, моя бедняжка Маргарита.

Но охота продолжать разговор у брата пропала – я задела его больное место. Победы на любовном фронте даются ему куда тяжелее, чем неунывающему Наваррскому, поэтому он отчаянно завидует. Если брат с утра измучен и бледен, можно не сомневаться, что этой ночью у кого-то из придворных красоток появился повод надменно улыбаться, свысока поглядывая на подруг.

За мной стал ухаживать шевалье Шарль Бальзак д’Антраг, которого совершенно справедливо зовут «красавчик Антраг». В наших отношениях с ним нет ровным счетом ничего особенного. Но кое-кому очень хочется увидеть трагедию, и непременно с кровавым концом.

Однажды дамы пригласили меня прогуляться по городу, а мадемуазель де Монтиньи предложила съездить в аббатство Святого Петра. Туда мы и отправились.

Когда мы уже собрались ехать, на дверцах нашей кареты с хохотом повисли первый оруженосец короля Лианкур со своим приятелем Камием Фером, два любителя кривляться и паясничать, способные вывести из себя кого угодно, – и, между прочим, доверенные лица короля.

– О прекраснейшие, куда же вы едете? Кто сегодня останется без глаз, ослепленный вашей красотой?

– А если не ослепнет от красоты, все равно останется без глаз за непочтительное отношение к красоте, ха-ха!

– А то и без головы…

– Да как ты смеешь, мерзавец, обвинять этих чистейших и безобиднейших фей в таких злодеяниях?! Это же образцы добродетели!

– Самые добродетельные дамы во всей Франции!

– Да что там – во всей Европе!

– О несравненные, не томите нас, мы не выдержим! Ответьте, наконец, куда же вы направляетесь?

– В аббатство Святого Петра, – ответила мадам де Кюртон в надежде, что они от нас отстанут. Но не тут-то было.

– О-о-о! В аббатство! Ты слышал, они едут в аббатство!

– В аббатство, в аббатство, – вмешалась герцогиня Неверская. – Сделайте одолжение, месье, перестаньте виснуть на дверце, вы ведь не обезьяна. Или я ошибаюсь?

– В аббатство! – простонал месье, проигнорировав нелестный вопрос. – Да, я слышал вас, мой друг, но не верю своим ушам! О благочестивейшие из монашенок, покажите нам свое благочестие!

– Мы преклоняемся перед вашей добродетелью!

– Мы смиренно падаем перед вами ниц! – протянул Лианкур, сползая по дверце кареты на землю.

Далеко не сразу нам удалось отвязаться от этих кривляк. Но по дороге мы быстро забыли о них, а когда приехали в аббатство Святого Петра, наши мысли и чувства сразу подчинились величию этого места.

Я люблю бывать в церкви и бываю там регулярно. Правда, признаюсь честно: в детстве я больше, чем сейчас, размышляла о богословских вопросах, о сущности веры. А теперь просто прихожу в храм, чтобы успокоить душу. Прохлада церковных сводов гасит внутренний жар, унимает мятущиеся чувства, как слово Господа нашего Иисуса Христа когда-то остановило бурю на Генисаретском озере. Что бы ни происходило со мной там, за церковными стенами, в их святой тишине я всегда нахожу утешение и покой.

В этот день я молилась особенно проникновенно. Вспомнила всех, кого знала, вспомнила отца, как всегда, попросила спасения душам Ла Моля, Карла, Франциска, многих других…

Наконец, довольные своей прогулкой, мы с дамами не спеша вернулись домой. Увидев меня, муж как-то странно засмеялся. Я удивленно посмотрела на него.

– Ваша матушка очень хочет вас видеть, – сказал он. – Она только что посылала за вами.

– А в чем дело? Что-то случилось?

Муж засмеялся еще веселее.

– Нет, я ничего вам не скажу, дорогая Маргарита. Она сделает это гораздо лучше меня. Идите к ней, я уверен, что вы вернетесь от нее рассерженная.

– А все-таки, что произошло? И почему вы не хотите предупредить меня?

– Я уже предупредил. Спешите, королева-мать изнывает от нетерпения! Не бойтесь, там ровным счетом ничего особенного. Очередная интрига, чтобы поссорить нас с вами и с Франсуа. Я, конечно, ничему не верю и убежден, что скоро все само разъяснится. Но сейчас ваша матушка подобна разъяренной стихии с громом и молниями. Думаю, вам стоит пойти к ней немедля, иначе буря уничтожит все живое.

Не зная, что и думать, и мысленно ворча на привычку моего мужа вечно недоговаривать и вечно надо всем смеяться, я отправилась к матери.

По дороге, в одном из залов, я встретила герцога де Гиза. Он посмотрел на меня своими незабудковыми глазами и сказал:

– Мадам, я жду вас, чтобы предупредить.

– О чем?

– О том, что король сильно возмущен вашими добродетелями и приписывает вам опасное милосердие.

– Опасное милосердие?

– Да. Вы, как я понял, только что ездили в аббатство Святого Петра?

– Да. И вам советую непременно его посетить.

– Я люблю там молиться… Так вот, пока ваша красивая желтая карета стояла возле аббатства, мимо имели несчастье проезжать известные вам господа – король со своими дворянами и с ними ваш муж. Увидев вашу карету, его величество пришел к логичному выводу, что вы не можете быть нигде, кроме как в доме шевалье д’Антрага…

Ах, вот оно что! Ясно. Причина моих бед сегодня в том, что дом шевалье д’Антрага имеет несчастье стоять совсем рядом с аббатством Святого Петра.

– Антраг, как известно, болен, – продолжал Гиз, – а король не считает, что навещать больных – доброе дело, хотя сам ездил навестить больного Келюса. Прибавьте к этому чудеса логики, и сможете представить, чего по дороге наслушался ваш муж.

– Но ведь эти подозрения было так легко проверить! Отчего же они не зашли к месье д’Антрагу и не убедились, что ошибаются?

Гиз улыбнулся.

– Все было гораздо печальнее. Король отправил к Антрагу в дом толстого Рюффе, а тот решил не разочаровывать своего господина.

От улыбки Гиза у меня потеплело на сердце. Напряжение, бывшее между нами, исчезло без следа. Я с нежностью посмотрела на него:

– Спасибо вам огромное, Анри. Вы спасли мне жизнь.

– Всегда к вашим услугам, мадам, – ответил он, глядя на меня внимательным взглядом, который я так хорошо знаю. Не думала, что мне будет так приятно вновь почувствовать его на себе.

Расставшись с Гизом, я направилась к матери, но меня остановили ее перепуганные фрейлины.

– Мадам, королева-мать в таком гневе! Она просто сама не своя! Пожалуйста, не ходите к ней сейчас!

После этого, уже третьего, предупреждения я ощутила себя сказочным героем, который отправляется на бой с драконом. Интересно, съест ли меня дракон на этот раз? Не должен, правда все-таки на моей стороне… Хотя такие вещи невозможно знать заранее, да и подвиг не подвиг, если герою известно, чем все закончится. Значит, придется рискнуть.

Увидев меня, мать немедленно устроила бурю с громом и молниями, как и предсказывал мой муж. Я пыталась ей объяснить, что была вовсе не в объятиях Антрага, а в аббатстве и это очень легко проверить, спросив сопровождавших меня дам, тем более что кроме моих фрейлин, со мной были дамы, которые зависят только от короля и у которых нет никаких причин лгать и выгораживать меня. Но такой незамысловатый способ подтвердить мою невиновность привел ее в ярость.

– Сестра короля ведет себя как последняя потаскуха! Сколько можно терпеть ваше поведение! И не оправдывайтесь, я все равно вам не поверю, я убеждена, что шашни с Антрагом – только сотая часть ваших похождений! Король мне все рассказал, теперь я все знаю! У вас нет совести, как вы можете сейчас смотреть мне в глаза! Бог покарает вас за распутство, но сначала это сделаю я! Вы напрасно думаете, что останетесь безнаказанной, что вам все позволено!.. – И тому подобное… Крики матери, в гневе похожей на Тисифону, Алекту и Мегеру[34] одновременно, думаю, достигли ушей всех придворных. Хотя для них и так давно не секрет, что матушка думает обо мне.

Как я ни пыталась объяснить ей, в чем дело, она не пожелала меня слушать. Я постаралась увидеть эту ситуацию с комической стороны, тем более что недоразумение вот-вот должно было разрешиться. Но мать выплеснула на меня такой поток ненависти и чудовищных подозрений, о которых я раньше даже не догадывалась, что мне не удалось сохранить спокойствие. Я ушла от нее дрожа, с горящим лицом, как будто она надавала мне пощечин, и вернулась к мужу сама не своя. Увидев, в каком я состоянии, он произнес:

– Не расстраивайтесь так, Маргарита. Мало ли при дворе негодяев, мечтающих рассорить нас с вами – но мы ведь не будем ссориться, правда? Ну улыбнитесь, а то вы на себя не похожи.

Я улыбнулась сквозь слезы.

– Вот, теперь лучше, – кивнул он. – У вас хороший характер, вас так просто не проведешь. А меня и подавно.

– Я не намерена терпеть такие оскорбления!

– Моя милая Маргарита, я вас понимаю, но то, что терпите вы, – сущие пустяки по сравнению с тем, что терпим мы с вашим младшим братом. Поэтому давайте будем добрыми христианами, которые прощают своих врагов. До поры до времени, – прибавил муж с усмешкой.

Разумеется, вскоре король понял, что ошибся. Я возблагодарила небеса за то, что перед отъездом в аббатство к нам приставали Лианкур и Камий Фер и так долго кривлялись и паясничали. Они подтвердили королю, что мы ездили в аббатство. Король рассказал правду матери, и она извинилась передо мной. И сам король, конечно, долго и настойчиво просил прощения и заверял меня в своем хорошем отношении и полном доверии… Я уже знаю и его обвинения, и его оправдания наизусть.

Конечно, после этого ничего не изменилось. Ле Га по-прежнему делает все, чтобы настроить короля против меня. Малейший повод – и мне снова придется выслушивать оскорбления, оправдываться, опровергать абсурдные обвинения, противоречащие всякому здравому смыслу. Но Ле Га не единственный, кто бросает в нашу землю недобрые семена.

Мадам де Сов, эта Пандора, созданная нам всем в наказание за чистый огонь любви, подаренный Прометеем, наконец открыла свой ларец и выпустила из него невзгоды, ссоры, недоверие и предательство: начала настраивать моего мужа против меня так усердно, что он от меня отдалился. Почти перестал общаться со мной, а потом и вовсе начал меня избегать. Даже по утрам, когда мы с ним могли поболтать о том о сем, он принялся уходить к моей матери под предлогом того, что ему непременно надо присутствовать на церемонии ее пробуждения. Еще бы, ведь там всегда можно увидеть мадам де Сов. Теперь они проводят вместе дни напролет…

Над моим братом Генрихом кружит черная ворона, заглядывает ему в глаза и громко, взволнованно кричит, словно пытается что-то сказать. Потом неожиданно, резко задевает его своим крылом и улетает прочь.

Я просыпаюсь. Утренний свет едва пробивается сквозь прильнувший к стеклам октябрьский туман. В спальне холодно и влажно – всю неделю шли дожди. И сегодня все то же: небо низкое и хмурое, Лион выглядит уныло, над водой Роны клубится холодная мгла. В сером утреннем свете позолота наших покоев кажется тусклой, а роскошные ткани – старыми… Меня охватывает тревога. Какой странный сон! Что-то должно случиться. Впрочем, может, этот сон приснился мне, потому что я вчера читала об истории Лиона и узнала, что, по легенде, во время закладки города к этому месту слетелось множество ворон, так что его стали называть «Холм ворона» или «Воронья гора»… Но при чем тут брат?

Как не хочется новых потерь! Да, мы красивы, богаты, наделены властью – но это не защищает нас от недоброй воли судьбы. В наши покои легко пробирается промозглый осенний холод, окутавший весь мир…

Я села в постели и обняла себя за плечи. Откуда ждать беды на этот раз? Брат Генрих несносен, как всегда, но почти счастлив. Он стал королем, ему осталось только добиться развода его любимой Марии с принцем Конде и жениться на ней. Может, если брат найдет свое счастье, то его отношение к нам изменится? Тогда и к нам наконец вернется благополучие.

Брак Марии Клевской с принцем Конде уже давно сделался пустой формальностью. Этой весной Конде вообще уехал в Германию, а Мария осталась в Париже – она ждет ребенка.

Брат уже предвкушает скорую встречу с Марией и все чаще говорит о ней, что, по-моему, совсем не нравится матери. Поэтому-то мать и решила задержаться в Лионе… Неужели и брату, как когда-то мне, в любовных делах придется столкнуться с ее железной волей?

Нет, не пришлось. К несчастью, сбылся мой сон. Из Парижа пришло известие, что принцесса Мария де Конде родила мертвого ребенка и сама вскоре умерла. Мария, моя милая подруга, которую я называла голубкой за кроткий нрав… Весть о ее смерти пролетела по двору как холодный ветер.

Когда брат прочитал письмо с сообщением о смерти Марии де Конде, он побелел как полотно, посмотрел на придворных непонимающим взглядом, словно его ударили, и упал как подкошенный.

К его носу подносили нюхательную соль, хлопали его по щекам, брызгали ему в лицо водой, но он долго не подавал признаков жизни. Когда же он очнулся, напугал всех еще больше: у него случился сильнейший нервный припадок. Он словно потерял рассудок – кричал, рыдал, бился о стены, рвал на себе волосы. Никогда не забуду, как он метался по своим роскошным покоям, словно зверь в клетке, и стонал от ужаса и бессилия.

Когда к нему наконец вернулось здравомыслие, он позволил врачам осмотреть себя и обработать ссадины, царапины и ушибы. Но вид у него был равнодушно-отсутствующий, а взгляд сделался еще более отрешенным, чем прежде. Все суетились вокруг него, а его глаза смотрели куда-то в темноту, в которой остановилось время. В эту минуту с ним можно было сделать все что угодно – он бы не удивился и не стал сопротивляться. К вечеру у него началась лихорадка.

Только через несколько дней брат кое-как пришел в себя. Хотя я уже чувствую, что память о прикосновении вороньего крыла останется с ним надолго. Он погрузился в глубокий траур, оделся во все черное, заказал много траурных одежд, часто ходит в церковь и не выпускает из рук четки с бусинами в виде черепов.

Придворные, разумеется, почтительны с ним, но за глаза смеются над его горем как над очередной причудой странного короля с женственными манерами. Генрих, со своей страстью превращать жизнь в театр, с привычкой к переодеваниям, розыгрышам и шуткам, понятным только ему одному, сейчас кажется всем актером, а его скорбь – игрой в трагедию… Мне очень больно на это смотреть. Не знаю, замечает ли брат такое отношение к себе, – впрочем, если и замечает, то, скорее всего, не обижается. Мы с ним настолько разные люди, что я давно поняла: мне не стоит судить его по себе.