Раскрытое окно, теплый ветер. Задумчивый шелест деревьев Венсенского леса. Старый замок дремлет под весенним солнцем, и природа будто не догадывается о том, сколько боли внутри этих светлых стен. Я то вспоминаю Ла Моля, то думаю о Карле. Любимые люди уходят, и время неумолимо стирает их следы. Ну почему нельзя быть вместе, почему нельзя не расставаться? С каждым днем мне все сильнее не хватает Ла Моля, его добрых глаз, его ровного голоса… Нужно учиться жить без него, но пока у меня совсем не получается.

Впрочем, сейчас никто не удивится, заметив меня в слезах, – не мне одной хочется плакать. Карл слег. Его разрывает кашель, его терзают ужасные боли, из его пор сочится кровь. На него страшно смотреть, его рубашка, простыни – все в крови. Когда он бредит, говорит, что видит души протестантов, убитых в Варфоломеевскую ночь. Он так и не оправился после той ночи, а теперь становится еще одной ее жертвой…

– Вам лучше, сир? – спрашиваю я его, хотя вижу, что ему хуже, и мое сердце сжимает тоска.

– Марго, сестра… я рад, что вы пришли.

Он заметно похудел. Его глаза блестят лихорадочным блеском, а губы такие бледные…

– Сир, я постоянно молюсь, чтобы Господь послал вам исцеление! По-другому просто не может быть, ведь мы все так любим вас. Обещайте мне, что, когда вам станет лучше, мы с вами поедем в какой-нибудь из ваших любимых замков и будем отдыхать там вволю.

В детстве я любила Карла, но не восхищалась им. Восхищение у меня вызывал Александр-Эдуард, а Карл, по-моему, никогда и ни на кого не производил яркого впечатления. Не слишком способный, не слишком сообразительный, неостроумный, некрасивый. Но старательный, добросовестный, принимающий все близко к сердцу, мягкий до бесхарактерности – и оттого вспыльчивый… Суровые поступки всегда давались ему настолько тяжело, что его самого становилось жаль. Я могла доверить ему свои чувства, не боясь, что он обидит меня или посмеется надо мной. Напротив, он воспринимал все серьезно, даже когда следовало бы посмеяться. Если ему не нравилось, что я делаю, он мог долго ворчать и читать мне нотации, но потом все равно смягчался и шел на уступки…

– Марго, а помните ту смешную игрушку, которую я подарил вам на первое апреля? Давно, вы тогда были еще маленькая? Вы ее любили…

– Разноцветную рыбку, которая смешно открывала рот и двигала плавниками?

Он слабо улыбнулся и кивнул:

– Да… интересно, где она сейчас?

– Наверное, осталась в Амбуазе. Я бы с удовольствием порылась в наших детских игрушках.

– Как бы я хотел вернуться в Амбуаз, Марго! – сказал он с мечтательной улыбкой, но его лицо тут же омрачила тень. – Хотя нет… и там кровь. Везде кровь, Марго! Ну почему везде кровь? Есть ли на этом свете место, где не проливалась кровь?! Я хочу отдохнуть там, я хочу жить там! Остаться там навсегда! Сделайте что-нибудь, остановите кровь, я не хочу проливать ее, я же никогда не хотел!

Он со стоном откидывает голову на подушки и закрывает глаза, его лицо искажается страданием, потом его охватывает мучительный кашель. Кормилица успокаивает его, врач дает ему лекарство… За окнами сияющая весна, а мне хочется спрятаться в темную, глухую осеннюю ночь, которая плачет тихим холодным дождем обо всех, кому больно на этом свете…

Раньше Карл любил охоту, ненавидел своих врагов, выносил смертные приговоры. Сейчас в это даже не верится. Его глаза за время болезни стали совсем другими. В них нет прежнего гнева, только растерянность, раскаяние и какая-то нездешняя задумчивость. Казни Ла Моля он не хотел, это было решение матери. Да, Карл порой бывал вспыльчив, но на самом деле он всегда любил и любит меня, просто он слишком слаб для этой бесчувственной тяжелой короны, будь она трижды проклята! Если бы Карл не был королем, он был бы счастлив! Все, что ему было нужно, – это тихая, обыкновенная, скучная жизнь: семья, близкие, мир ежедневных забот. Он был бы счастлив, если бы не власть, если бы не необходимость постоянно выбирать из нескольких зол, одно страшнее другого!

Мне снятся странные сны, причудливые, сияющие, полные радости. Далекий Амбуаз под летним солнцем, детство, беготня по замку, катанье верхом, наши веселые праздники… Ожившие детские игрушки, цветы лаванды, разноцветные ленты и флажки на ветру… Лаванда… Гиацинт…

Карлу все хуже. Надежды, что он поправится, почти нет. Мать сама не своя – каждый раз, когда она к нему приходит, он начинает прощаться с ней. Она отвечает:

– Мой сын, не падайте духом! Мы молимся за вас. Маргарита, давайте сейчас пойдем в церковь, – обращается она ко мне. В ее глазах отчаяние. Да, она виновата в смерти Ла Моля, и мне так больно, что я даже не ощущаю гнева. Не знаю, смогу ли когда-нибудь простить ее – но не хочу расстраивать Карла.

– Конечно, матушка, – соглашаюсь я.

– Благодарю вас, – кивает Карл. – Ах, матушка, мне так не хочется расставаться с вами…

– Мы не расстанемся, сын мой! Только наберитесь мужества. Вы столько раз побеждали самые трудные обстоятельства – и этот недуг тоже победите!

Она пытается его утешить, внушить ему надежду, но эти разговоры только рвут всем сердце. Мать выходит от Карла, закусив губы.

Я стараюсь проводить с ним как можно больше времени. Ему очень плохо, мне тоже, но, когда мы рядом, нам обоим становится легче.

После долгого забытья Карл открывает глаза. В них уже нет ясности, они затуманены болезнью и усталостью.

– Я опять их видел… Они все в крови. Тут везде кровь… Не испачкайтесь, Марго… Разве вы не видите крови? – говорит он измученным голосом.

Теперь он постоянно повторяет, что возле его кровати толпятся кровавые призраки Варфоломеевской ночи. Это пугает меня больше всего. Болезни тела можно вылечить, но муки совести…

– Мой брат, посмотрите, какое сегодня светлое небо! Я молюсь за вас, и вы молитесь, когда вас охватывает тревога. Господь милостив. Не теряйте надежды, тогда любые тени отступят от вас.

– Вы правы, сестра… Спасибо… Я рад, что вы со мной. Когда вы рядом, мне становится спокойнее. Как будто вы знаете, что я чувствую…

– Я знаю, сир.

– Откуда, Марго? – удивленно спрашивает он, потом долго молчит и медленно произносит: – Простите… простите меня, Марго. Простите за все…

Я вспоминаю глаза Ла Моля и отвечаю, уже не сдерживая слез:

– Вы ни в чем не виноваты, мой брат, просто вам выпала слишком тяжелая ноша!

– Я уже у порога, Марго… Матушка надеется на мое выздоровление, а я чувствую, что все бесполезно. Завеса приоткрывается передо мной… Как вы думаете, Бог когда-нибудь простит меня?

– Бог милостив. А я всегда буду молиться за вас.

Я беру его за руку, и мы долго молчим, стараясь запомнить ощущение, что мы вместе.

Прошел солнечный горький май. После долгих дней агонии, кровавых, полных боли, Карл умер. Меньше чем через месяц ему должно было исполниться двадцать четыре года.

Начинается лето. Тихо вздыхает Венсенский лес. Замок затих в трауре и сделался безыскусно простым и старым-старым, словно из древней легенды. Наверное, хорошо быть фигурами, изображенными на гобеленах, и проживать века без печалей и тревог. Дама с неуловимой улыбкой вечно смотрит на кавалера, а он склоняется перед ней в изящном поклоне. У их ног журчит ручей, а над их головами шелестят задумчивые деревья…

А может, эта дама и кавалер тоже сгорали от страстей, страдали и теряли, как мы. Может, и наши жизни когда-нибудь покажутся кому-то такими же мирными и беспечальными, как старинные картины. Ведь когда-нибудь все неразрешенное разрешится, раны перестанут болеть, забудутся совершенные ошибки – все пройдет, останется только мягкое солнце и прохладный шелест листвы…

Когда стало ясно, что дни Карла сочтены, мать заставила его подписать завещание, которым он, согласно Салическому закону, передавал трон брату Генриху, а не своей маленькой дочери.

В день смерти Карла, тридцатого мая, мать перевезла моего мужа и Франсуа в Лувр. Дворец превратили в подобие тюрьмы: заделали каменной кладкой все входы, кроме главного, а окна моего мужа и брата забрали решетками. И даже несмотря на это, их покои каждый день лично осматривал капитан гвардейцев. Мужа это привело в бешенство, Франсуа – в уныние.

Мать, видимо, рассчитывала таким образом наказать заговорщиков за упрямство и непокорность, но добилась прямо противоположного результата: они с удвоенной энергией принялись строить новые планы побега.

Я предложила им самый простой путь обрести свободу – переодеться в женское платье, надеть шелковые полумаски и по очереди выехать из дворца в моей карете под видом моих фрейлин. Ведь стража даже не заглядывает в нее – в отличие от Генриха и Франсуа, я могу выезжать из Лувра совершенно беспрепятственно. Но они не согласились, потому что никто не хотел ехать вторым, опасаясь неудачи или предательства. Тоже мне союзники – даже в таких мелочах не доверяют друг другу! В конце концов я оставила их в покое. Пусть сами решают, как быть.

На похоронах Карла мой муж опять попытался сбежать, и опять неудачно. А немного времени спустя придумал новую авантюру, решив уплыть из Лувра на лодке по Сене, – и вновь ему не повезло.

Но муж никогда не теряет надежды, а Франсуа заметно подавлен. Я утешаю брата мыслью, что подобное обращение унижает не столько пленников, сколько самих тюремщиков, – только это плохо помогает.

– Знаете, Маргарита, когда Шарль и Александр-Эдуард в детстве смеялись надо мной, я верил, что вырасту и покажу им, какой я смелый, покажу, что тоже умею сражаться! Я думал, они так относятся ко мне, потому что еще не знают, какой я на самом деле… А сейчас я вижу, что они все просто ненавидят меня. Я до сих пор не могу забыть эти допросы, которые мне недавно устроила матушка. Видели бы вы, как она на меня смотрела! А что она сделала с Ла Молем и Коконнасом…

Я вздохнула.

– Нет, не утешайте меня, сестра… Я ведь просил Карла дать мне привилегии Анри, когда тот уехал в Польшу. По сравнению с польской короной Анжуйское герцогство – сущий пустяк! Но Карл накричал на меня и обозвал предателем.

– Перед смертью он жалел об этом. Просил прощения и сам простил всех. Не держите на него зла.

– Я верю, Маргарита, и мне жаль его. Я не хотел его смерти… Но никаких привилегий он мне так и не дал, – заметил Франсуа, качая головой. – Он умер в полной уверенности, что я предатель и заговорщик. А теперь собственный дом стал для меня тюрьмой… И наш новоиспеченный король тоже ненавидит меня. Представляю, что здесь начнется, когда он приедет! Ему ведь достаточно сказать всего одно слово, чтобы я получил польскую корону! Но он скорее позволит себя зарезать, чем что-нибудь подарит мне! И что мне остается? Сидеть тут за решеткой и сочинять стихи? Я плохой поэт…

Да, Генрих жесток к Франсуа. Он с детства считает младшего брата «смешной обезьянкой», глупым ничтожеством…

А мой муж, в отличие от брата, в утешении не нуждается – он пропадает у мадам де Сов. Бедная Шарлотта де Сов! Не жалея себя, она пытается скрасить мрачные дни не только моего мужа, но и брата Франсуа, и многих других страдальцев, томимых любовной страстью… Впрочем, в это непростое время она сосредоточилась на моих муже и брате. Результат не заставил себя ждать: Генрих и Франсуа начали ссориться.

Потом возникла новая интрига: герцог де Гиз и его брат герцог Майеннский, действительно мечтающие что-нибудь сделать с моим мужем, потому что он кажется им обоим крайне опасной фигурой, запретили мадам де Сов встречаться с Генрихом и не на шутку запугали ее. Все это делалось, разумеется, с полного одобрения моей матери, а возможно, это была ее идея. Наваррский пришел в ярость – ведь услаждать жизнь Франсуа мадам де Сов никто не препятствует. Франсуа выглядит довольным, а мой муж пополняет свой и без того не бедный запас ругательств и на досуге, которого у него стало предостаточно, изобретает новые способы побега.

Однажды я обнаружила, что он что-то рисует. Подумала, что это очередной план тайного выхода из Лувра, подошла ближе и увидела, что муж изобразил устрашающий портрет любимой тещи, сопроводив его не менее выразительной подписью. Увидев меня, он несколько смутился, смял рисунок и бросил его в огонь.

– Вы ведь не выдадите меня, Маргарита.

– Нет, что вы – я люблю искусство в самых разных его проявлениях. Только вот за матушку не ручаюсь. Если вас вновь посетит муза, попробуйте выразить свои чувства в каком-нибудь другом жанре.

– О, Маргарита, этот самый безобидный из всех.

– Тогда вообще не выражайте, а то вас отравят.

– Я догадываюсь, ведь у нас в Наварре тоже водятся змеи. Правда, мне не доводилось рисовать их портреты…

Мою мать многие за глаза называют «мадам Змея». А она – что уж греха таить – вполне оправдывает это прозвище.

Чувства в нашей семье похожи на вино – чем больше проходит времени, тем сильнее становятся и любовь, и ненависть. Поэтому я тоже начинаю всерьез подумывать о побеге. Чем быстрее мы – мой муж, Франсуа и я – исчезнем отсюда, тем будет лучше.

Le Roi est mort, vive le Roi![33] Мой брат Генрих, король Польский, вот-вот станет королем Франции. Как только Карл умер, мать сразу же отправила любимому сыну в Польшу письмо с просьбой немедленно приехать.

И Генрих, недолго думая, сбежал из своего польского королевства – ночью, тайком, а его друзья перед побегом постарались извлечь из польской короны все самое ценное в прямом смысле: прихватили с собой драгоценные камни из ларца в королевской спальне. Поляки были очень раздосадованы столь внезапной потерей короля и драгоценностей короны, но я бы на их месте радовалась: по крайней мере, теперь у них появятся шансы на нормальную жизнь. Хотя вначале они об этом не догадались и зачем-то выслали за братом погоню, но он успел домчаться до австрийской границы. Он скакал так быстро, что загнал коня. И это мой церемонный, изнеженный брат! Надо же, до чего поляки довели его за сравнительно недолгое время. Впрочем, он не остался в долгу.

Полякам с ним жилось несладко. Генрих не воспринимал польский трон всерьез, его подданные жаловались, что он совершенно не интересуется государственными делами и вдобавок опустошает и без того небогатую казну, растрачивая деньги на роскошную жизнь. В конце концов поляки вообще отказались снабжать его, переложив эту задачу на Францию. Представляю, как брат, привыкший ни в чем себе не отказывать, это воспринял! К тому же в Польше зимой очень холодно, поляки люди темные, выглядят и одеваются довольно-таки пугающе, о чем я могла судить по их послам. Так что брату повезло во всех отношениях.

Но, как только он пересек границу Австрии, решил больше не спешить, уверенный, что французский трон теперь уже никуда от него не денется. Прежде чем вновь возложить на себя бремя власти, он захотел немного развеяться. Смерть Карла его не слишком расстроила; он вдоволь повеселился в Австрии, потом в Венеции… Куда бы он ни приехал, всюду его принимали с великими почестями, а он тратил огромные деньги на удовольствия и покупки.

Только осенью, в начале сентября, Генрих наконец-то вернулся во Францию, довольный, отдохнувший, разодетый в шелка и ленты и облитый духами. Наш двор отправился в Лион его встречать.

В преддверии встречи я постоянно вспоминала наше с братом прощание в Бламоне и разговор, как две капли воды похожий на давний разговор в Плесси-ле-Тур. Брат просил меня защищать его интересы. Теперь он, искушенный в интригах и повсюду собирающий сплетни и слухи, наверняка уже знает и о моем романе с Ла Молем, и о любвеобильности моего супруга, и о моей крепнущей дружбе с Франсуа, и обо всем остальном. И наверняка уже сделал из этого вывод, что в его отсутствие я занималась чем угодно, только не защитой его интересов.

Эти подозрения превратились в уверенность, когда приехал любимец брата мерзавец Ле Га – прибыл заранее, чтобы подготовить все к приезду Генриха. Он приветствовал меня с отвратительной смесью издевки и учтивости и сказал:

– Мадам, я специально явился сюда, чтобы поцеловать вам руки в ваших покоях. Надеюсь, вы не откажете мне в этой милости, столь ничтожной по сравнению с милостями, которыми вы еще способны одарить?

Я почувствовала, что теряю самообладание. Заметив на моем лице гнев, Ле Га поспешил прибавить:

– Конечно, это не главный повод для моего визита к вам, мадам. Я привез вам письмо вашего брата короля. – И он протянул мне послание.

Я взяла его и сказала, поскольку рядом были другие придворные:

– Ваше счастье, Ле Га, что вы явились ко мне с этим письмом, которое служит вам защитой. Не то я научила бы вас, как следует разговоривать со мной!

Ле Га поклонился мне со всей возможной покорностью и сказал:

– Я знаю, что вы не расположены ко мне, мадам, и никогда не решился бы предстать перед вами, если бы не получил на то доброго знака и указания от короля, моего господина.

После этого он произнес небольшую речь, в которой заверил – разумеется, не столько меня, сколько придворных, ловивших каждое наше слово, – что он никогда не говорил обо мне ничего дурного и все его слова и даже мысли обо мне были полны почтения и восхищения. Извинившись, если он имел несчастье меня расстроить, он ушел, оставив меня в ужасном расположении духа. Слова этого человека прозвучали как худшее из пророчеств: я поняла, что мой брат не просто зол на меня – теперь он считает меня своим врагом.

Вечер шестого сентября был жаркий, как летом. Яркое солнце млело в безветренной дымке, грея старые башни Лиона. Вначале на мосту Бовуазен брат встретился с моим мужем и Франсуа. Как они потом рассказали мне, Генрих был в самом благодушном настроении и всю дорогу до Лиона, не переставая, повторял, что счастлив их видеть, что все прежнее забыто и теперь жизнь при дворе будет мирной и дружной, без обид и подозрений.

Наконец и я увидела брата – неторопливого, разодетого, жеманного. Как всегда, его сопровождали друзья-фавориты – Ле Га, Сен-Люк, Вилькье, Келюс… Вдруг их лица стали какими-то размытыми, и меня охватило сильнейшее волнение – только не радостное, а неприятное. К горлу подкатила дурнота, сердце сильно забилось, потемнело в глазах. Я испугалась, что сейчас упаду.

– Вам плохо, мадам? – встревожились слуги.

– Ничего, – едва слышно ответила я. – Все в порядке…

– Может быть, дать вам нюхательную соль? – заботливо спросила Ториньи.

Я отрицательно покачала головой и сделала знак рукой, чтобы все вели себя как обычно, мысленно моля Бога, чтобы не упасть в обморок. Я чувствовала, что сильно побледнела. Несмотря на нестерпимую жару, меня заколотила дрожь. Да что со мной такое?!

Сладкая безмятежность этого вечера исчезла без следа. Меня бил озноб, в глазах то и дело темнело. Скорее бы все это закончилось, скорее бы уединиться где-нибудь и прийти в себя! Но брат, довольный приемом, который ему оказывали, старался растянуть удовольствие – никуда не спешил, улыбался, болтал, шутил с придворными…

Думая только о том, чтобы не упасть, я подошла к нему. Он не заметил, что мне плохо, и обнял меня.

– Как я счастлив вас видеть, моя дорогая сестра! Я так скучал! Без меня вам пришлось столько пережить! Но теперь Фортуна, скупая на милости, все-таки улыбнулась нам с вами, и я снова дома. А вы, моя милая Маргарита, несмотря на все случившееся, так похорошели! – Он отстранился от меня и посмотрел на мое лицо, как на красивую картину.

– Вы прекрасны, мадам, – сказал Ле Га, глядя на меня тяжелым взглядом.

– Прекраснейшая из жемчужин Франции, – добавил Сен-Люк.

Мой брат отмахнулся от них.

– Вы правы, мои дорогие друзья, но если вы всерьез возьметесь восхвалять мою сестру, вам не хватит и вечера, чтобы произнести все слова, которых она заслуживает… Моя милая Маргарита, как я рад! – Он опять обнял меня. – Вы даже не представляете, как я скучал без вас – без вашего чудесного голоса, без ваших шуток, без наших с вами долгих разговоров… Ах, моя любимая сестра, как я рад!

Изо всех сил скрывая тошноту и дрожь, я улыбнулась и что-то ответила ему, мечтая, чтобы эта пытка поскорее закончилась. Наконец брат отошел от меня. Всеобщее внимание переключилось на других, и я смогла перевести дух. Я ждала от встречи с братом каких угодно ощущений, но только не таких…

Когда золотое солнце опустилось за крыши, я ненадолго вышла в парк. Прохладный воздух освежил лицо, как родниковая вода. Дурнота прошла, но осталась память о ледяном страхе, охватившем меня при появлении брата. Надеюсь, что это было не предчувствие, а следствие недавних потерь: казни Ла Моля, смерти Карла, переживаний за мужа и Франсуа, крушения многих надежд…

Впрочем, нет, я не верю, что подобные вещи происходят случайно. Интуиция меня никогда не подводила, я с детства предчувствовала или видела во сне все важные события. И сегодня все было прекрасно, пока я не увидела брата. Неужели это знак? Какой страшный знак… Что ждет нас впереди?

Все радуются и веселятся, и я сейчас вернусь в зал и буду веселиться вместе со всеми. Хотя все чаще и чаще у меня возникает жуткое предчувствие, что судьбы всех нас уже определены окончательно и бесповоротно и любые наши усилия что-либо изменить разобьются о безучастие Фортуны, как разбивается тонкий бокал, упав на каменный дворцовый пол, – и его не спасают ни красота, ни дороговизна, ни даже королевские лилии, символы власти…