В высоких дворцовых окнах – синее предрассветное небо. Я шла к себе и остановилась у окна в прохладном пустом коридоре. Остановилась просто так, чтобы насладиться тишиной и вслушаться в неожиданное сладкое, щемящее ощущение чего-то прекрасного.

Во дворе пусто. Сбоку, у входа, виднеются огни факелов, а небо чистое-чистое, и в нем сияет Венера – звезда любви. Моя звезда. Она так похожа на главное чувство в мире, сильное – и такое нежное, что ему невозможно сопротивляться. Оно проникает в тебя и озаряет ласковым светом каждый уголок твоей души. Оно так чудесно, что ты раскрываешься перед ним и доверяешься ему. Не просто доверяешь, а доверяешься, всецело отдаешься его воле…

Я смотрю на Венеру – чистую, яркую, ясную, как слеза, и вспоминаю месье де Ла Моля, с которым только что танцевала. Прижимаю руку к сердцу, чтобы унять неожиданный трепет. Ла Моль… Меня поразил его взгляд. На фоне дворцовой пышности и фальши – такая искренность!

Есть люди сильные и заметные, которые входят в твою жизнь неожиданно и ярко. А есть скромные и мягкие, чье присутствие замечаешь не сразу. Ла Моль ведь не первый день при дворе, я видела его и раньше – он фаворит моего брата Франсуа, один из лучших его дворян. Но я не помню момента, когда увидела его в первый раз… А сейчас вдруг осознала, что он занял мое сердце – занял так же незаметно, как появился в моей жизни.

Однажды на балу герцогиня Неверская обронила, смеясь, что любовь без ревности не любовь, на что Ла Моль с едва заметной улыбкой процитировал Вергилия:

– Omnia vincit amor, et nos cedamus amori[29], – с ударением на слове «amor», и добавил: – Все-таки истинная любовь выше ревности.

– Значит, вы не ревнивы, месье де Ла Моль? – рассмеялась Анриетта и подняла на него требовательный взгляд своих больших глаз.

Он отрицательно покачал головой.

– Нет, не ревнив.

Я взглянула в пеструю толпу придворных и заметила Гиза, который стоял неподалеку и смеялся с какой-то красоткой. Когда я наконец избавлюсь от этой привычки искать его глазами…

– Ревность порождается страстью и жаждой обладать, а любовь всегда больше отдает, чем берет, поэтому она свободна от жажды мести, – заметила я.

– Об этом легко говорить, – вздохнула герцогиня Неверская. – Но как отказаться от мести, если тебя оскорбили? Как забыть о том, что… – она прервалась на полуслове, увидев кого-то, и с поклоном попросила разрешения отойти.

– Я согласен с вами, мадам, – неторопливо сказал мне Ла Моль. – Меня тоже волновал этот вопрос.

Я посмотрела ему в глаза и поняла, что он заметил и мое волнение, которое я пыталась скрыть, и досаду от мыслей о Гизе. И почувствовала, что он гораздо лучше меня знает жизнь. Похоже, он уже нашел ответы на многие вопросы, которые сейчас не дают мне покоя. Еще бы – ведь он вдвое старше меня, хотя по его внешности этого совсем не скажешь… Мне захотелось поговорить с ним, узнать его ближе. Он заметил и это – и сделал так, чтобы наше сближение оказалось мягким, незаметным и ничем меня не ранило и не смутило. Я ни разу не почувствовала в его обществе неловкости, напряжения, обиды.

Как сейчас, вижу его сегодняшний поклон на балу. Ла Моль очень красив. Стройный, темные волосы – и эти бархатные серые глаза, к которым так идут великолепные костюмы, сшитые с безукоризненным вкусом, нарядные, но при этом подчеркивающие скромность и благородство. Когда я танцую с Ла Молем, то ощущаю его такт и осторожность. Он следует ритму музыки и при этом умудряется следовать ритму, в котором я не только танцую – живу, дышу, чувствую! Кажется, он даже знает, как бьется мое сердце. В его глазах – глубина, мудрость, мягкость и какой-то особый свет. Это больше всего похоже на нежность утренней звезды, на которую я так долго смотрела – и которая подсказала мне его имя.

Ла Моль… Раньше я никогда не испытывала ничего подобного. Ты покорил меня без демонстрации своей силы, безо всех этих грубых и безотказных инструментов обольщения, которыми так любят пользоваться сильные мира сего – мои братья, мои поклонники… Перед тобой я раскрылась доверчиво, как раскрывается цветок, когда его озаряют теплые лучи солнца.

Моя первая любовь к Анри де Гизу была всепоглощающей, страстной. Я знаю, каким жарким бывает пламя чувств, но никогда не думала, что мужчина способен подарить столько доброты и тепла, сколько даришь мне ты. Ты внимателен и ласков ко мне, как был ласков только мой отец.

И при этом я вовсе не воспринимаю тебя лишь как заботливого старшего друга. Ты настолько красив и привлекателен, что в тебя просто невозможно не влюбиться!

После расставания с Гизом я страдала из-за того, что у меня не получилось его удержать, пыталась понять, чего мне недостает. Но сейчас чувствую, что мои сомнения и страхи были напрасны – ты, самый красивый мужчина двора, законодатель мод, влюбился в меня и ищешь моей взаимности! А самое дорогое то, что твой интерес ко мне – это вовсе не голод придворного сердцееда, стремящегося пополнить длинный список своих побед именем королевы Наваррской. Это искренняя, глубокая симпатия, внимание, забота, а главное – интерес к моим мыслям, моим чувствам.

Многие при дворе тебя недолюбливают, злословят за твоей спиной, что побеждать на полях Венеры у тебя получается куда лучше, нежели на полях Марса. Они правы, ты не создан для войны, но трусом тебя не назовешь – ты воевал, получил три ранения в религиозных войнах… Просто ты слишком красив и пользуешься таким успехом у женщин, что тебя ненавидят даже не столько рогатые мужья, сколько прежние любовники их жен – любовники, оказавшиеся не у дел, как только эти дамы встретились с тобой. А едва ли не больше всего твоих соперников раздражает, что ты и вправду совершенно не ревнив, и твое лицо никогда не омрачается тяжелой злостью собственника. Я тоже не хочу быть ревнивой, я уже достаточно натерпелась и от притязаний на меня, и от собственной досады на перемену чужих чувств.

– Удивительно, что судьба соединила нас, правда? – сказала я однажды, когда мы уединились в моих покоях на пышной постели с бельем, отделанным тончайшими кружевами. – Я часто думаю об этом.

– Почему?

– Тем, кто рос со мной рядом, было суждено войти в мою жизнь в том или ином качестве. Это было ясно сразу… А ты родился далеко отсюда…

– В Арле, – шепнул ты и поцеловал меня в плечо.

– В Арле… Кто бы мог подумать, что наши дороги соединятся и ты появишься в моей жизни, как… – Я мечтательно замолчала, подбирая точные слова.

– Как падающая звезда.

Я не ожидала такого ответа. Мне стало не по себе.

– Почему, Гиацинт? – спросила я, тревожно глядя на тебя. А твои серые глаза смотрели куда-то в прошлое, и в них светилась улыбка, мягкая, как подернутое дымкой августовское солнце.

– В Провансе звезды ярче, чем здесь. Иногда по вечерам я специально ходил посмотреть на них. Наш замок стоит на высоком холме, на его склоне растет виноград. Если подняться на башню, небо видно далеко-далеко, до самого горизонта.

– Но почему не просто звезда? Почему падающая?

– Потому что на падающую можно загадывать желание, – улыбнулся ты, придвинулся ко мне и ласково сказал: – Не бойся. Не все звезды падают по велению злой судьбы. Есть и счастливые… А что бы ты загадала на падающую звезду?

– Все бросить и перенестись на юг, в твой замок. Вот прямо сейчас. Вместе бродить по холмам, кататься верхом…

– Там хорошо, – кивнул ты. – Особенно когда цветет лаванда. Но все-таки здесь лучше.

– Ты же говорил, что тебе не нравится Париж.

– Ах, Маргарита, Париж – это всего лишь старый, тесный, усталый город, который вынужден выполнять постылые обязанности столицы. Но он становится прекраснее чудесного сада, пока ты здесь. Даже у меня на родине нет цветов, которые пахли бы так же чудесно, как твои волосы. Я бы отдал жизнь за твой поцелуй!

– Гиацинт, я и так поцелую тебя. И еще, и еще…

Прикосновение твоих губ не дало мне договорить. Моя нежность, твоя нежность – и где-то высоко-высоко над нами бесконечное небо и звезды. Свет Венеры, моя любовь…

Твое имя – Жозеф де Бонифас, сьер де Ла Моль, но я зову тебя Гиацинтом[30] за твою красоту. Когда я впервые назвала тебя так, твое лицо осветилось прекраснейшей из улыбок, и с тех пор я с наслаждением произношу это имя – а ты с наслаждением откликаешься на него.

Завтра я проснусь раньше тебя и буду долго смотреть на твое чудесное тонкое лицо, на усы и бородку, на темные волосы… В каждой твоей черточке – благородство и жизненный опыт, но ты выглядишь намного моложе своих лет. Впрочем, это не удивительно. Ведь время ничего не дает, оно лишь проявляет имеющиеся черты: если в человеке нет пороков, его не обезобразят ни возраст, ни раны, ни бедность. А в тебе нет ничего, способного украсть твою красоту, – ни капли жестокости, помогающей нам всем удержаться здесь, ни капли жестокости, которой требует власть, корона, дворец, вся эта жизнь…

Ты не только легко вписываешься в искушенное дворцовое общество – ты задаешь в нем тон, несмотря на все насмешки и сплетни завистников. Да, очень многие завидуют твоей галантности, вкусу, артистизму, умению танцевать, успеху у женщин… А может, и не только этому: ты отличаешься от всех, в тебе есть что-то нездешнее, глубоко противоположное луврскому лукавству и распущенности, при всем великом множестве твоих романов и репутации сердцееда. Ты неспособен изменить данному слову. Впрочем, что нам до слов? Я давно не верю словам – слишком много лжи приходится слышать каждый день… Главное – ты неспособен изменить безмолвному обещанию, которое дается чувством. Мы с тобой однажды дали его друг другу – и оба ощутили это. Отсюда такая нежность, как будто каждое наше свидание – последнее. И как чудесны эти минуты, когда мы вместе! Ты спишь, а я осторожно кладу свою руку в твою раскрытую ладонь, и ты ласково сжимаешь ее, даже во сне понимая, что я рядом.

Nul miel sans fiel[31]. Наша с тобой любовь была бы самой счастливой сказкой, если бы в нее не вплеталась политика. Ты фаворит моего брата Франсуа, герцога Алансонского. Впрочем, придворные посмеиваются над этим и говорят, что еще неизвестно, кто чей фаворит – таким большим влиянием на моего брата ты пользуешься. Он сразу оценил твой ум, обходительность и знание людей и всегда прислушивается к твоим советам.

Франсуа и мой муж лелеют идею сбежать из Лувра, где их мало того что не любят – унижают. Когда мой брат Генрих стал королем Польши, Франсуа надеялся получить герцогство Анжуйское и привилегии, ранее принадлежавшие брату, и говорил об этом с Карлом, но Карл и слышать об этом не захотел. Для него Франсуа – лишь надоедливый, глупый, слабый младший брат, который ничего не умеет, кроме как мешаться под ногами, к тому же помышляет о союзе с протестантами, то есть о предательстве… Да, Франсуа рос отдельно от нас. Да, он переболел оспой, которая оставила следы на его лице, хотя, на мой взгляд, это не отняло у него обаяния. Но, что бы ни было, Франсуа – наш брат! Как можно относиться к нему с таким пренебрежением, даже не скрывая презрения?! Вот, например, сегодня Франсуа сказал, что Франции требуется больше последовательности в политике, на что Карл бросил ему:

– Месье, а вчера вы говорили прямо противоположное. И которому же из ваших советов мне следовать?

Придворные усмехнулись, Франсуа смутился… Будь он понаходчивее, ответил бы шуткой, тем более что придирка Карла несправедлива: во вчерашнем разговоре речь шла совсем о другом, и Франсуа сказал все правильно. Но Франсуа обиделся и растерялся.

Он гораздо более одинок, чем я. У меня есть муж, друзья, поклонники. А он не пользуется особенным успехом у женщин, хотя и старается не отставать от других. Карл и мать презирают его, придворные не воспринимают его всерьез… А Ла Моль не обращает ни малейшего внимания на выпады в адрес Франсуа и всегда подчеркнуто уважителен и почтителен с ним. Франсуа держится за Ла Моля, как за последнюю соломинку, полностью доверяет ему, надеясь с его помощью добиться хоть какого-то влияния. Очевидно, что прежде всего Франсуа необходимо обрести самостоятельность, стать независимым от матери, от Карла, от всего этого двора.

Хотя, глядя на Ла Моля, я порой думаю, что ему было бы лучше совсем не участвовать в политических играх. Они требуют хитрости, лукавства, а главное – изворотливости и коварства. Он для них слишком набожен и совестлив. Таких игроков Фортуна не любит – вероятно, потому, что завидует их чистоте и силе духа. Фортуна выбирает таких, как мой муж, – храбрых, но осторожных, в меру принципиальных и в меру беспринципных, если необходимо, умеющих притворяться, отступать и, главное, не относящихся к происходящему слишком серьезно.

А Ла Моль совсем другой. Взгляд его бархатных глаз, вдумчивый и проницательный, действует на меня, как тишина церкви – в нем есть твердость камня, хрупкая красота витражей и высокий свет над головой, напоминание о том, куда должна стремиться душа каждого человека. Его голос спокоен, мягок и немного грустен. Он ласков и нежен, но его руки – это не руки избалованного придворного, это спокойные и крепкие руки мужчины, умеющего владеть собой. Когда я смотрю на него, почему-то всегда вспоминаю изречение Плутарха: «Те, кто стремится к великим свершениям, должны перенести и великие страдания»… Конечно, это я читаю между строк. О страданиях – ни слова, Гиацинт обходителен и весел, любит посмеяться и прекрасно танцует, но в глубине его серых глаз всегда таится печаль.

Возможно, из-за этого мне иногда становится неспокойно. Бывает даже страшно оттого, каким сильным оказалось наше чувство. Внутренний голос кричит: «Это опасно!» Опасно… да. Об этом твердит весь мой опыт, все мое существо – это опасно! Любовь и корона несовместимы! Но что же делать? Если придется выбирать, неужели я выберу равнодушие, холод и лицемерие, неужели я предпочту их теплу его рук, мягкости его голоса, мудрой глубине его глаз? Нет, никогда… Никогда.

Умение читать знаки судьбы не защищает от ее ударов, не дает возможности изменить ни обстоятельства, ни собственный выбор. Я знаю, что главная примета безопасности, знак покровительства Фортуны, – это полная уверенность в том, что мы делаем. Если мы сомневаемся, то выбираем опасную дорогу, действуем на свой страх и риск. А мы с тобой сомневаемся.

Я все время боюсь, чтобы нас не заметили те, кто заметить не должен. Догадываются все, о нашем романе уже знает и говорит весь двор, но это не страшно. Я тоже многое знаю о других. Главное – не привлекать внимания, главное – успевать вовремя прятаться от ледяного взгляда короны, не переходить границу, за которой снисхождение сменится раздражением, а после и яростью.

Мой брат король Карл все чаще посмеивается над Ла Молем.

– Я слышал, месье, вы сегодня отстояли четыре мессы?

Ла Моль почтительно кивает, соглашаясь.

– Боюсь даже думать, сколько вы до этого нагрешили, раз понадобились такие серьезные меры! Осторожнее, месье, осторожнее!

Я сдерживаю улыбку, потому что сам Карл тоже хорош – пропадает у своей ненаглядной Мари Туше, которая весной родила ему сына. Хотя, возможно, мне надо не улыбаться, а бить тревогу – Карл обратил на Ла Моля внимание. Конечно, он не так ревнив, как в свое время Анжу, но…

Однажды одна из моих служанок, Аннетта, пришла ко мне взволнованная.

– Что, милая? – Я улыбнулась, чтобы ее ободрить.

Она нервно вздохнула и ответила торопливым шепотом:

– Один из моих знакомых слуг… Пьер… – Она замялась и залилась румянцем.

– Что же с ним случилось?

Ох уж эта манера дворцовых горничных строить из себя застенчивых простушек, хотя они порой искушены в интригах лучше своих хозяек.

Аннетта серьезно посмотрела на меня.

– Пьер мне только что сказал по большому секрету, что сегодня вечером его величество, месье де Гиз и несколько их дворян собираются устроить засаду в коридоре, ведущем в покои его высочества герцога Алансонского. Подстеречь там месье де Ла Моля и задушить.

Ах, прекрасно. Фортуна сочла, что мне мало безрассудного младшего брата и сумасбродного мужа – теперь нужно еще и спасать Ла Моля от королевского гнева. Карл ничего ему не сделает, если не встретит его сегодня вечером в коридоре. Приступы гнева у брата страшны, но кратковременны. А если встретит – все, мой любимый, прощай… И никто никогда не узнает, куда исчез месье де Ла Моль и что с ним сталось. Лувр хранит немало тайн такого рода… Что же делать?

– Месье де Ла Моля нет во дворце, мадам, – продолжала горничная, предупреждая мой вопрос. – Я сразу же попыталась разыскать его, но он куда-то ушел.

Я села за стол и написала Ла Молю записку, заклиная его по возвращении в Лувр вначале навестить не господина, а госпожу. А я уж позабочусь, чтобы наши кровожадные месье с веревками в коридоре устали ждать. Подумать только, Гиз участвует в засаде на Ла Моля… Я свернула листок и отдала Аннетте.

– Ступай, дитя мое, и устрой так, чтобы месье де Ла Моль нашел эту записку у себя дома, когда вернется. Если он ее получит, я подарю тебе жемчужные серьги, которые ты вчера так долго рассматривала.

Счастливая Аннетта низко присела и убежала.

Меня не слишком расстраивает неприязнь Карла к Ла Молю. Бедный Карл! В последнее время ему нездоровится, его мучает кашель. Я даже рада, что у него еще хватает сил на ревность и на эти мальчишеские вылазки и засады – хотя он, конечно, перегибает палку. Вопрос, кто ходит по лестницам и коридорам, ведущим в мои покои, должен волновать прежде всего моего мужа – но ему до этого нет никакого дела: его сердце прочно занято мадам де Сов, а ум поглощен заговором, цель которого – побег из Лувра и союзничество с протестантами.

Когда в назначенный час Ла Моль вошел ко мне, изящный, как всегда, и элегантно поклонился, камень свалился с моей души.

– Гиацинт! Какое счастье, что ты цел! Ты получил мою записку?

– Да, да. Не бойся за меня. Вчера я выстоял четыре мессы, а сегодня – три. Моя кормилица всегда повторяла мне, что это искупает все грехи – а значит, и укрывает от любых опасностей.

Я смотрю тебе в глаза, потом целую кончики своих пальцев и ласково прикладываю их к твоим губам. У тебя такая чудесная мягкая бородка… А ты покрываешь мою руку быстрыми нежными поцелуями. Я вдыхаю запах твоих духов, торопливым жестом приказываю горничной запереть двери и обнимаю тебя, и ты целуешь меня так пылко, что мое сердце начинает часто биться и кружится голова – какое блаженство!

Как я люблю тебя! Как я тебя люблю! Здесь, в Лувре, среди интриг, ненависти и амбиций, люблю тебя всем сердцем, всей душой и не хочу ничего, кроме как быть с тобой! Пусть мой брат подстерегает тебя, как дичь на охоте, – он ничего тебе не сделает, потому что ты со мной!

В этот вечер мы были счастливы – ведь тут, в моей спальне, царит любовь, а все остальное не имеет значения, и никто, в чьем сердце нет любви, не сможет войти сюда…

Раздается стук в дверь. В нем ритмически слышится фраза «Henri de Bourbon, Roi de Navarre»[32], если произносить ее раздельно. Это наш с мужем секрет. Ты ловишь мой тревожный взгляд и ласково говоришь:

– Ничего не бойся, – целуешь меня и исчезаешь в соседней комнате.

Служанка открывает. Входит Генрих с каким-то странным выражением лица.

– Знаете, Маргарита, я давно усвоил, что в этом дворце нельзя расставаться с кинжалом. Но если так дальше пойдет, мне придется вооружиться до зубов!

– Что случилось?

– Пустяки. Только что меня чуть не продырявили в коридоре.

– Ведущем в покои Франсуа?

– Ах, так вы уже знаете… Месье де Ла Моль!

Ла Моль выходит к нам одетый, аккуратный, и любезно кланяется. Муж прекрасно знал, что он здесь, поэтому продолжает как ни в чем не бывало:

– Месье, там засада в вашу честь. Советую вам уходить по дальнему коридору.

Ла Моль благодарит и исчезает.

– Уф! Спасибо, Генрих, – говорю я.

– Да не за что, Маргарита.

– Как мне отблагодарить вас за милосердие?

– Это легче легкого!

Когда, устав поджидать Ла Моля, король Карл наконец отпустил Гиза и пришел ко мне со своими дворянами, то обнаружил, что появился несколько не вовремя, поскольку застал нас с мужем в самом разгаре жаркого поцелуя.

Мы с Генрихом посмеялись над этой историей, хотя глаза мужа были не слишком веселыми. Он в последнее время усердно развлекается, но, по-моему, не столько из жажды удовольствий, сколько из желания унять страх за собственную жизнь. Слишком многие здесь его ненавидят – и хорошо, если не скрывают этого. Куда страшнее ненависть под маской преданности! Да, Лувр кого угодно научит быть подозрительным и все время следить, не прячется ли под бархатным плащом друга или атласным платьем любовницы острый кинжал, нет ли незнакомого оттенка во вкусе вина, не смотрят ли тебе в спину с холодным расчетом глаза твоего врага, пока ты беспечно болтаешь с друзьями о пустяках…

– Спасибо вам, Маргарита. Я и не знаю, что бы делал без вас, – серьезно сказал мне Генрих, когда мы легли спать. – Никогда не думал, что так важно дружить с собственной женой.

– Не менее важно, чем дружить с собственным мужем.

– Мне даже жаль, что вы любите не меня, а этого провансальского красавчика.

– Я люблю и вас – как брата. Так что одно другому совершенно не мешает.

– Маргарита, да вы кого угодно сведете с ума!

– Вы меня ревнуете?! А представляете, что будет, если я стану ревновать вас?

– Нет, не представляю, – весело ответил он. – Вы слишком благоразумны для этого.

Он помолчал и снова заговорил, понизив голос до шепота:

– На этот раз все прекрасно организовано. Мы с вашим братом и принцем Конде обо всем договорились. Убежим в Седан, потом вызволим вас, и жизнь изменится, Маргарита! Побег устроим на охоте, так никто ничего не заподозрит. Ваш месье де Ла Моль, кажется, надежный человек… Только, умоляю, никому ни слова!

– Генрих, я никому не скажу. Главное – вы сами не проболтайтесь!

– Я буду молчать, даже если меня станут допрашивать с пристрастием.

– Еще этого не хватало! Милый, прошу вас, будьте осторожны!

– «Милый»?! Какую карьеру я делаю!

Ночь в обществе мужа оказалась далеко не скучной и не печальной, что меня приятно удивило. А наутро он поспешил к своей ненаглядной Шарлотте.

Попытка Карла наказать Ла Моля вчера казалась мне забавным приключением, а теперь не на шутку тревожит. Я боюсь за него. Карл с его ревностью – это еще ничего, а вот моя мать… Впрочем, мы с герцогиней Анриеттой Неверской давно условились, что в случае опасности она поможет Ла Молю спрятаться или бежать.

Гиацинт – удивительный человек. Он не просто красивый мужчина и хороший любовник: у него прекрасные манеры, и он по-настоящему галантен. Увы, не все понимают, как важно быть галантным. Многие мужчины гордятся тем, что они храбрецы и забияки, и считают изысканную вежливость и мягкость в обхождении уделом слабаков и женственных придворных модников. Они стараются произвести впечатление на женщин грубостью и самоуверенностью, с их уст легко слетает брань, а их комплименты всегда отдают казармой. Впрочем, и женщин они выбирают себе под стать.

А между тем умение в любых обстоятельствах оставаться учтивым и сдержанным, умение не терять лица – это признак истинной смелости, воли, мужества и силы духа. Ведь в тяжелой ситуации люди первым делом отказываются от того, что считают лишним. Поэтому перед лицом страданий и опасностей становится ясно, кто есть кто: один сбрасывает с себя вежливость и уважение к окружающим, другой – верность данным обещаниям, и лишь тот, кто привык быть честным с собой и с другими, остается прежним.

Это можно разглядеть и по тому, как человек реагирует на неожиданные неприятности, пусть и не серьезные, просто досадные. Один сразу теряет самообладание и впадает в безудержный гнев – как, например, мой брат король Карл. Другой хранит внешнее спокойствие, но начинает лихорадочно плести интриги и лгать, чтобы выйти сухим из воды, даже ценой чужого благополучия, – таков мой брат Генрих. А есть те, кто прежде всего сохраняет достоинство, зная, что только так можно получить поддержку высшей справедливости. Таковы, например, Гиз и Ла Моль. Такие люди не потеряют самообладания, какие бы испытания ни выпали на их долю.

Ла Моль чуток и внимателен, он понимает меня с полуслова, с ним можно говорить обо всем на свете! Я не боюсь показаться ему слабой, встревоженной, сомневающейся. Он прекрасно видит мои недостатки, даже если я стараюсь их скрыть – но от него нет нужды их скрывать. Мои сомнения и внутренние поиски для него – не повод смотреть на меня свысока, он не любит вульгарной самоуверенности. Его любовь теплая, ровная, все понимающая.

Гиацинт много рассказывает о Провансе, где родился, о Марселе. Я бывала на юге, но сейчас заново открываю его для себя по этим рассказам – и ослепительное солнце, и морской воздух, и виноградники, и лаванду, и прекрасные вина, и – самое главное – ощущение радости и полноты жизни, которое наполняет и питает там и природу, и человека… Здесь, в Париже, Гиацинт иногда тоскует по югу, особенно в серые дни, когда город окутывает дождливый туман и мир кажется старым, тяжелым и уставшим. Когда на Гиацинта нападает грусть, он идет в церковь – или читает мне наизусть Пьера де Ронсара, нашего с ним любимого поэта.

Зима выдалась пасмурной и унылой, но я совсем не замечаю этого, особенно когда мы славно проводим время вчетвером: знакомец Ла Моля, жгучий пьемонтец Аннибал де Коконнас, тоже дворянин из свиты моего брата Франсуа, сумел покорить сердце герцогини Неверской, и нам нравится иногда собираться всем вместе. Анриетта из тех женщин, которые не боятся никого и ничего и не лезут за словом в карман. Она одевается с отменным вкусом, любит роскошь, яркие цвета и контрастную отделку. На другой подобные платья смотрелись бы кричаще, а к герцогине Неверской они притягивают взгляды и заставляют любоваться ею.

Меня радует, что она не просто почтительна со мной, а по-настоящему уважает меня и ценит мое мнение. Радует, потому что для нее не существует никаких авторитетов, и завоевать ее симпатию можно только личными качествами, а не положением в обществе. Я обходительнее и мягче ее, люблю светские разговоры, шутки, намеки и кокетство, а она ищет в жизни ярких ощущений и риска, а в людях – горячего темперамента и дерзости. Поэтому и влюбилась без памяти в этого Коконнаса. У него смешное имя, и сам он забавный – черноволосый, задиристый, упрямый, вспыльчивый, но отходчивый. Впрочем, забавен он только в окружении дам, а на самом деле это типичный наемник – дюжий, грубый, жестокий, из тех, кто не боится ни бога, ни черта. В Варфоломеевскую ночь он прославился как один из самых безжалостных убийц – под угрозой смерти требовал, чтобы протестанты сменили веру, и даже если они соглашались, все равно убивал их, причем так, чтобы их смерть оказалась максимально мучительной. Он участвовал и в убийстве Колиньи… На Ла Моля в Варфоломеевскую ночь, кажется, возложили обязанности гонца – он ездил в Прованс передавать распоряжение о резне протестантов. Тамошний губернатор этому распоряжению не подчинился – уж не знаю, по собственной ли воле или с намека Ла Моля… Как бы там ни было, рядом с утонченным Ла Молем этот Коконнас выглядит сущим варваром.

Но Коконнас тоже участвует в заговоре, так что Ла Моль терпит его присутствие. Когда Коконнас начинает горячиться, что случается нередко, Ла Моль замолкает и принимается нервно покусывать перья своей шляпы – есть у него такая привычка, когда он сердится. И это единственное, что выдает его гнев. Еще бы над Ла Молем не смеялись при дворе! Его за глаза называют шутом и паяцем – полагают, что настоящий мужчина не должен быть столь миролюбив… Но эти насмешки только прибавляют Ла Молю привлекательности.

А герцогиня Неверская без ума от своего головореза. Когда Коконнас говорит, то бурно жестикулирует, ерошит свои черные кудри; любит декламировать стихи и неплохо поет, хотя, на мой вкус, чересчур громко. Каждая его встреча с Анриеттой – это фейерверк страсти и взаимных поддразниваний, которые сменяются пылкими признаниями. А мы с Ла Молем более сдержанны и, когда наши друзья слишком уж увлекаются, умеем охладить их пыл, чем провоцируем шуточные обвинения в чрезмерном благоразумии. Ах, о каком благоразумии может идти речь – я заполняю свой альбом стихами, адресованными Ла Молю, и единственная предосторожность, которую я позволяю себе, – это имя: в стихах я называю Ла Моля Гиацинтом, впрочем, как и в жизни… Нашим с ним девизом могли бы стать два слова: нежность и восхищение.