Как ни старался мой муж избежать унижений, связанных с переходом в католичество, ему это не удалось. Карл и королева-мать не удовольствовались его формальным отказом от протестантской веры и потребовали соответствующих действий – настояли, чтобы Генрих Наваррский отменил в Беарне прежние порядки, установленные его матерью Жанной д’Альбре, и объявил там католичество. В Ла-Рошель назначили нового наместника, но город наотрез отказался подчиняться католикам и взбунтовался. Мать решила подавить бунт силой. Карл всегда соглашался с ней и в этот раз ничего не имел против, поэтому без лишних споров отдал все необходимые приказы. Зимой королевская армия добралась до Ла-Рошели, чтобы усмирить протестантов, и моего мужа заставили воевать против своих бывших единоверцев.

Впрочем, протестанты, по-прежнему преданные ему, поняли, что это маскарад, и Наваррский не остался в долгу – прежде чем посылать своих солдат в атаку, предупреждал о ней неприятеля: его солдаты-католики так громко и воинственно кричали, что протестанты спокойно успевали подготовиться к встрече с ними.

Протестанты, известные своей непреклонностью и готовые ради веры на любые лишения и муки, даже не подумали уступить. Осада Ла-Рошели затянулась на полгода. Неудачные штурмы, неудачные переговоры, ожидание, потом все сначала…

Прервали осаду новости из Польши: поляки избрали своим королем моего брата, герцога Анжуйского. В отличие от французов, испанцев и итальянцев поляки – сторонники веротерпимости. Они были возмущены Варфоломеевской ночью, поэтому потребовали от своего нового короля, чтобы эта чудовищная ошибка была исправлена – то есть чтобы протестантов перестали преследовать. Разумеется, никто из католиков не собирался отказываться от своих планов, но и портить отношения с Восточной Европой тоже. Так что осаду с Ла-Рошели пришлось снять.

Впрочем, и во Франции после Варфоломеевской ночи стало гораздо больше людей, которые не считают религиозные разногласия поводом хвататься за шпаги и аркебузы и призывают к миру и благоразумию. Их презирают и крайние протестанты, и крайние католики, считая предателями. Протестанты цитируют Жанну д’Альбре, которая называла таких религиозными гермафродитами, – а католики зовут их политиками. Но позиция «политиков» сильна именно тем, что избегает крайностей.

Именно в качестве предводителя этих людей, стремящихся разрешить религиозные и заодно политические конфликты без жертв и крови, и решил выступить мой младший брат Франсуа. Его детство прошло вне двора, он не ездил с нами в большое путешествие по Франции, потому что был еще мал и часто болел. Но сейчас, когда герцог Анжуйский избран королем Польши, Франсуа намерен занять подобающее себе место, и я с удовольствием помогу ему в этом.

В лице моего мужа Франсуа нашел единомышленника. Теперь они с мальчишеским энтузиазмом строят несбыточные планы. Обоих не любят моя мать и Карл, обоим не хватает свободы и власти. Стоя в лагере под Ла-Рошелью, они задумали сбежать со двора и встать на сторону протестантов, а потом, заручившись поддержкой Англии, выступить против католиков. Незадолго до Варфоломеевской ночи Франсуа отправил в Лондон одного из своих фаворитов, сьера де Ла Моля, чтобы тот начал переговоры с королевой Елизаветой I – она отказалась выйти замуж за герцога Анжуйского, так не согласится ли она стать женой его брата Франсуа? Конечно, все это держалось в строжайшей тайне.

Мать узнала о планах Генриха и Франсуа по поводу побега. Генрих потом рассказывал мне, как она вызвала его к себе и негромко сказала, глядя на него так, будто держала у его горла кинжал:

– Вы добрый католик и верный слуга короля Франции Карла IX. Ведь так?

– Разумеется, ваше величество!

– Зачем же тогда вы замыслили измену, мой милый? Видимо, запамятовали, что случается с изменниками… А Париж это отлично помнит.

Она немного помолчала и добавила:

– Пока я буду считать это ребячеством. Но учтите, что ребячество простительно только в детском возрасте. Советую вам как можно скорее повзрослеть, а то смотрите, как бы вам не пришлось остаться ребенком навсегда.

Наслаждаться жизнью – это целая наука, а скорее, даже искусство. Больше всего оно похоже на искусство танца. Надо уметь отдаваться музыке, доверяться рукам партнера – и при этом быть осторожными, чтобы глупая случайность вроде неаккуратного шага или подола, попавшего под каблук, не испортила танец; нужно следить за тем, чтобы не сбиться с ритма, следить…

Да, нужно быть внимательными. Но главное – не это. Одно дело – танец здесь, во дворце, где воздух пропитан честолюбием и кокетством, и в нем витает тонкий пьянящий аромат разврата. Но есть и другой танец: мы увлеченно танцуем его, и весь мир смотрит на нас. Это танец, музыку к которому пишет и играет сама Фортуна.

Сегодня музыка звучит здесь, где мы в безопасности и под защитой могущественных сил, – а завтра, возможно, придется танцевать на краю пропасти или на острие клинка, и просьба прекратить музыку, остановить праздник, переставший нас радовать и внушающий нам ужас, будет встречена жестоким смехом… Нам нет пути назад.

Ну и пусть. Мы родились с такой судьбой – значит, нам с ней жить. Так доверимся же ей, и пусть она ведет нас туда, куда считает нужным. Это лучше, чем, сопротивляясь и безуспешно пытаясь убежать, плестись под ее ударами, как плетутся по дороге под ударами надзирателей преступники, приговоренные к каторге. Фортуна неумолима, но, если мы окажемся достаточно умны и упрямы, сможем даже подружиться с ней. Во всяком случае, завовевать ее уважение. Ducunt volentem fata, nolentem trahunt…[27]

К тому же в книге наслаждений есть особая глава, одна из самых увлекательных – об умении танцевать на краю пропасти. Об умении улыбаться, глядя в лицо мучениям, боли и смерти. На наших пышных балах мы обменивались улыбками, смеялись, играли в любовь и не знали, что книга уже раскрыта на этой главе и нетерпеливо ждет, когда же мы начнем ее читать.

Мой брат Анри д’Анжу – теперь Генрих Анжуйский, король Польский – собирается в Польшу. Это значит, что ему придется разлучиться со своей возлюбленной Марией Клевской. Матушка счастлива, что ее любимый сын получил польский трон, – а я никогда не видела у брата такого лица, такой паники в глазах. Вовсю идут приготовления к его отъезду, а он хмур, как зимний дождь. Иногда он оживляется – но только слепой не заметит в этом оживлении попытки заглушить страх.

Прошел золотой, жаркий август, пышные празднества в Париже в честь нового короля Польши, прием польских послов – точно в годовщину Варфоломеевской ночи. Полякам, судя по всему, очень нравится приезжать во Францию, они любуются роскошью нашего двора и гордятся своим новым королем. А я на приеме решила порадовать их и своего бедного брата, который глаз не сводил с Марии Клевской, и ответила на речь польского епископа на латыни без переводчика – больше никто из нашей семьи так не умеет. Надо ли говорить о том, что поляки пришли в восхищение!

Я ждала, что перед разлукой брат захочет поговорить со мной, и не ошиблась. Этот разговор произошел осенью в Бламоне, когда мы провожали Генриха в Польшу. Было прохладно и тихо, листья шуршали под ногами.

– Моя милая сестра Маргарита! Думаю, нет нужды вспоминать все, что произошло между нами за последние годы… Эти события и так оставили слишком глубокий след в наших сердцах. Многое омрачало нашу дружбу, мы совершали ошибки, причиняли друг другу боль. Но любовь и привязанность все равно оказались сильнее. Я много размышлял о наших с вами отношениях и пришел к выводу, что был во многом неправ. Должно быть, вы и сами чувствуете, как я изменился. Вы ведь видите, что теперь я полностью на вашей стороне… Скажите мне, Маргарита, нет ли в вас неприязни или обиды на меня?

Как это напоминает мне тот разговор в Плесси-ле-Тур!

– Ну что вы, мой брат. Конечно нет. Все мы ошибаемся и грешим, это простительно.

– И все-таки, Маргарита… Нет, я не могу так! Я не смогу уехать, зная, что вы злы на меня! Это очень важно для меня, поймите! Я прошу вас, умоляю вас, не отталкивайте меня! Я не смогу уехать, если между нами останется хотя бы тень обиды!

– Я не держу на вас зла, мой брат. Поверьте мне.

– Нет, нет, это звучит так сухо… Ну пожалуйста, Маргарита, поклянитесь! Поклянитесь, имя Бога на ваших прекрасных устах успокоит и ваши, и мои сомнения!

Брат странный человек, я не всегда понимаю его. Он, безусловно, способен на подлость – но сейчас, кажется, не лжет, к тому же в самом деле сильно переживает, я вижу это. Я выполняю его просьбу, и его настроение заметно улучшается. Он начинает весело болтать, смешить меня. Волей-неволей я включаюсь в эту странную игру – впрочем, уже без доверия ему. Теперь это всего лишь театр. Потом брат берет меня за руку.

– Милая Маргарита! А можно я попрошу вас об одной услуге? Это очень важно для меня… Должно быть, вы уже догадались о чем. Да, я снова хочу, чтобы вы защищали мои интересы в мое отсутствие. Только сейчас я по-настоящему вам доверяю. Я вижу, как вы дорожите вашим браком с королем Наваррским. Это доказывает, что вы дорожите и нашими семейными интересами. Вы обещаете мне, Маргарита? Поклянитесь, что будете на моей стороне! Это так важно для меня!

– Еще одна клятва? Если это вас успокоит, брат мой. Я ведь и безо всяких обещаний и клятв делаю все, чтобы защитить благополучие нашей семьи.

– Да, да, я знаю! Как я счастлив, что вы на моей стороне, Маргарита! Увы, у меня слишком много врагов и завистников…

– Кто, например?

– Ах, Маргарита… мне не хочется никого обижать, но… Наш брат Франсуа, например, даже не скрывает своего желания получить мои привилегии и занять мое место!

– Это справедливо. А почему бы вам и в самом деле не отдать ему часть своих привилегий?

– О, вы же это не всерьез, Маргарита… Франсуа в сговоре с гугенотами, постоянно о чем-то шепчется с вашим мужем… Ваш муж! Вот еще один мой завистник и недоброжелатель! Вы знаете, что этим летом во время штурма Ла-Рошели он чуть не застрелил меня из аркебузы?

– Полно, мой брат, вам это показалось.

– Показалось?! Я видел, отчетливо видел, как он целился в меня, и едва успел увернуться от пули – она просвистела прямо над моим ухом! Вот здесь. – Он провел рукой у виска. – А Карлу нездоровится, он слаб и подавлен, теперь каждый может повлиять на него! Конечно, вы не должны показывать ни вашему супругу, ни Франсуа, что защищаете мои интересы. Пусть они доверяют вам. Тогда я буду спокоен – вы никому не позволите похитить наше благополучие. И еще… когда я уеду, пожалуйста, помните, Маргарита, что я мысленно всегда с вами, что я очень люблю вас! Я только сейчас понимаю, каким был глупцом, пренебрегая вашим обществом. Рядом с вами так тепло, Маргарита! Моя дорогая сестра! Моя…

Как он произнес это «моя»! Он ничего не забыл… На мгновение возникает неловкая пауза. Впрочем, похоже, неловко только мне – Анжу продолжает как ни в чем не бывало:

– Я хотел бы всегда оставаться рядом с вами и с моей Марией. Как она будет здесь без меня… Столько времени… Но ничего, рано или поздно я добьюсь ее развода с этим уродливым еретиком Конде и женюсь на ней. Мы все будем счастливы, Маргарита! Видит Бог, как бы я хотел наверстать все, что упустил за эти годы… Дорогая сестра, прошу вас, еще раз поклянитесь, что вы любите меня! Иначе я умру от горя! Я не хочу уезжать, я… мне кажется, что это навсегда, что это непоправимо! – Он вздохнул. – И я отчего-то боюсь за мою Марию… Пожалуйста, будьте с ней поласковее, нужно хоть как-то сгладить ее тоску. Она очень тоскует…

– Конечно, ведь она моя подруга.

Анжу посмотрел на небо, затянутое тучами.

– Как сумрачно! И холодает… Простите меня, сестра, я говорю сбивчиво. Должно быть, я несу чушь и уже наскучил вам. Но мне просто необходимо выговориться, иначе я сойду с ума! – вдруг выкрикнул он. Я посмотрела ему в глаза – в них стояли слезы. Он обнял меня и расплакался, как ребенок.

Я сама чуть не заплакала, обняла его и постаралась утешить. А потом эта вспышка погасла, и брат вновь стал спокойным, отстраненным и молчаливым, как обычно.

С одной стороны, конечно, я испытываю облегчение из-за его отъезда. Только теперь я понимаю, какой страх брат вызывал во мне все это время. А с другой – возможно, он и в самом деле изменился, что-то понял, и больше мне нет нужды бояться его. Тем более что он нашел настоящую любовь, а любовь преображает.

И я люблю брата, к чему лгать. Нет, я все помню, я прекрасно знаю, что он способен на предательство, на жестокость – но все равно люблю его, отношусь к нему с нежностью, и теперь осознаю это отчетливо, как никогда.

Когда наш двор добрался до границы, откуда брат должен был ехать дальше один, и мы стали прощаться, в его глазах блестели слезы. Я тоже заплакала, глядя ему вслед.

На обратном пути Карл заболел и был вынужден остановиться. Его здоровье становится все хуже, меня это беспокоит… А Франсуа с моим мужем принялись строить новые планы побега. На этот раз они решили сделать ставку на немецких наемников и возглавить их. Протестанты счастливы – у них загораются глаза при одной только мысли о войне с католиками! Подобные безумные заговоры неизбежно приведут к войне, даже если начать выяснять отношения с переговоров. Переговоры немедленно превратятся в перепалку, потом словесные аргументы закончатся, и в ход пойдут аркебузы и шпаги…

По счастью, я вовремя узнала об этом – мне сообщил Миоссан, один из протестантов, спасенных мной в Варфоломеевскую ночь. Понимая, что горе-заговорщиков бесполезно призывать к благоразумию, и боясь огласки, я решила выдать их матери. Правда, вначале взяла с нее твердое обещание, что им за это ничего не будет. Она сдержала слово. В итоге никто не пострадал и никто ничего не узнал – просто этот глупый побег не состоялся.

Хотя я прекрасно понимаю мужа и брата – они чувствуют себя запертыми в клетку. Муж утешает себя тем, что волочится за каждой юбкой, а брат переживает свое положение очень болезненно: мать его не любит, Карл относится к нему с неприязнью и не скрывает раздражения, когда говорит с ним.

И мой муж, и Франсуа страстно стремятся к свободе. Но возможна ли свобода при дворе? Король ли ты, придворный ли, слуга ли – думаю, что нет. Дворец и свобода несовместимы. Я ведь тоже замечаю, что вокруг полно глаз, пристально следящих за всем, что я делаю, и ушей, внимательно слушающих, что я говорю. Я знаю, что любой мой неосторожный шаг немедленно привлечет внимание матери. Но я не страдаю из-за этого, потому что понимаю: это – моя судьба. Вот парадокс: свобода осталась в прошлом, в детстве, когда я даже не задумывалась о ней…

Впрочем, все не так уж плохо – хотя бы потому, что могло быть гораздо хуже. Это первое, что меня радует. А второе – да, ограничений и запретов здесь множество, но что бы я сделала со свободой, если бы она вдруг у меня появилась? Куда бы я отправилась? Никуда – осталась бы здесь. Ведь те, кто мне интересен и дорог, здесь. Что еще нужно?

Конечно, мое положение очень неопределенное и ненадежное. Интриги сплелись и вплелись друг в друга так, что их узлы, узелки и путы уже не развязать. Остается только любоваться ими, убеждая себя, что это узор судьбы.

Но, видимо, на самом деле меня все устраивает – я не ощущаю глубинного беспокойства, которое служит для меня куда более серьезным сигналом тревоги, чем любые внешние обстоятельства.

Я могу даже позволить себе расслабиться, задуматься, глядя в окно или гуляя по парку. Могу позволить себе просто быть собой – заниматься нарядами, читать книги, танцевать и радоваться. И самое важное и сокровенное тоже могу себе позволить – только, разумеется, тайно. Уроки, полученные в свое время от матери и братьев, не прошли даром.

Иногда мне становится даже не по себе от этого – ведь враги не перестали быть врагами, и моя мать по-прежнему мечтает извести и моего мужа, и Анри де Гиза, и в придачу еще половину Франции. Ведь наш Генрих в своей Польше мечтает о французской короне, о мести Гизу, еще половине Франции и прочем тому подобном – признаться, при всей моей любви к нему, мне страшновато заглядывать в его мечты.

Разумеется, Гиз мечтает об окончательной победе католиков над протестантами и о короне Франции. О мелкой мести кому-либо – вряд ли, l’aigle ne chasse point de mouches[28]. Хотя у него полно врагов, а его врагом я бы никому не советовала быть.

Мой муж, теперь лишенный поддержки и вынужденный оставаться в Лувре, мечтает о свободе, о Наварре – и о короне Франции. Но корона занимает далеко не первое место в его мечтах. Еще он мечтает о мадам де Сов. И в своих мечтах, увы, далеко не одинок, а Шарлотта де Сов, будучи по природе щедрой и сердобольной, не может отказать никому и не оставляет без внимания ни одной мечты – ни дать ни взять, добрая волшебница. И в своей щедрости она тоже далеко не одинока. Иногда Лувр напоминает сказочный замок – так много здесь добрых волшебниц.

А вот мой брат король Карл, кажется, не мечтает ни о чем, кроме покоя в королевстве, который наконец позволил бы ему жить тихой домашней жизнью. В конце октября у них с Елизаветой родилась дочь. Еще у Карла есть любовница Мари Туше, и она, кажется, беременна. Карл при любой возможности закутывается в темный плащ и уходит из дворца в ее скромный дом в глубине извилистых парижских улочек.

А о чем мечтаю я? Не знаю. Когда есть опасность, думаешь только о ней, а когда наступает относительная определенность, возникает вопрос, что делать, куда стремиться дальше. И это – самое трудное. Это вовсе не свобода, это проверка на выдержку. Боль от полученных ран слышнее, когда пыл битвы уже позади. Опасность миновала, но терпеть придется еще долго…

Признаться, я боялась, что через некоторое время после свадьбы и всех перемен почувствую боль, которую мне причинили эти события. Случилось ли это? И да, и нет. Да, потому что я до последнего надеялась, что все сложится иначе. И нет, потому что боль оказалась не такой сильной, как я ожидала, – значит, раны оказались не такими глубокими… А может, Фортуна просто дает мне отсрочку?

Большую ошибку совершит тот, кто, читая мой рассказ, подумает, что при дворе мы все ненавидим друг друга. Ничуть. Да, ненависти здесь более чем достаточно, но при этом мы, живущие в постоянных ссорах и склоках, понимаем и чувствуем друг друга гораздо лучше, чем иные родственники и друзья, живущие в мире и согласии. Я прекрасно знаю, чего хочет моя мать, чего хотят мои братья, чего хочет Гиз, чего хочет мой муж, о чем мечтают мои фрейлины, приближенные моего мужа, фавориты моего брата; какие тайны хранят балдахины, пышные перины и тонкие простыни дворцовых постелей. И при всем этом я искренне могу сказать, что считаю себя частью этой жизни, этой семьи, этого дворца и двора. Я глубоко привязана ко всем этим людям, таким разным, неудобным и совершенно несовместимым.

Если когда-нибудь ветер времени подхватит нас и разбросает по свету и мы случайно встретимся в чужой стране, в иной эпохе, в новых обличьях – я уверена, что мы узнаем друг друга. По глазам, по голосам, по памяти обо всем, что в прошлом нас одновременно роднило и мучило, – и в нас вновь проснется прежняя привязанность и нежность, трепетная и болезненная, возникающая от понимания. У нас слишком много общего, чтобы мы чувствовали себя чужими, слишком много похожего, чтобы мы не умели договориться друг с другом. Мы связаны навеки этим дворцом, этой жизнью, нашими странностями, привычками и страстями. Мы можем ссориться, но горе поднявшему на нас руку. И тому, кто не понимает этого, никогда не понять наших поступков.

А еще бо́льшую ошибку совершит тот, кто сочтет, что в Лувре, в этой обители порока, нет места любви. Да, здесь у мужчин считается хорошим тоном бегать за каждой юбкой, а владелицы юбок ничего не имеют против. Но здесь знают, что такое настоящая любовь. Впрочем, этого парадокса, пожалуй, никому не понять – чтобы понять, надо здесь пожить.

Тут каждый, даже самый маленький паж и самая последняя фрейлина, ощущает присутствие короны. А комнаты, обитые дорогими тканями и увешанные гобеленами, гнетут сильнее промозглых тюремных подземелий. Под тяжестью незримой железной воли, беспощадной, равнодушной, каждому становится страшно. Страшно до дрожи.

Страшно на балах. Музыка прекрасна, танцы веселы, воздух пропитан духами. Но стоит случайно встретить обдающий холодом взгляд королевы-матери или поймать на себе неодобрительный взгляд короля или презрительный – Гиза, и душой овладевает ужас. Сегодня ты пируешь и веселишься вместе со всеми – а завтра тебя схватят и казнят, а то и просто убьют или опозорят, сделают с тобой что угодно, и ты не сможешь защититься, и никто не найдет следов…

Кстати, смерть – это не самое страшное. Пытка намного страшнее. До парижского суда дело, по счастью, доходит редко, но он и не нужен: в огромном арсенале дворцовых инструментов главное место занимает пытка страхом. Чувство постоянной угрозы, меч, висящий над головой каждого, спит он или бодрствует. И каждый знает, за что он может быть наказан, и это мучительно вдвойне, потому что твоя вина неотделима от твоей натуры, твоей жизни, твоих естественных желаний…

Из такой ситуации любой нормальный человек начинает искать выход. Самое страшное при дворе – это одиночество. И первое, что приходит в голову, – делать все, только бы не чувствовать себя одиноким! Отсюда – жажда любви, хотя бы поверхностной близости, жажда привязанности и нежности. Жажда знать, что среди лицемерных и завистливых придворных есть тот, кому ты дорог.

Да, из одиночества есть еще один выход: обратиться к Богу – но о нем думают в последнюю очередь. Дворцовая жизнь слишком лжива для него, хотя здесь все по-своему верят… И при этом неутомимо играют в любовь.

Впрочем, и в этом проявляется различие высоких и низких чувств, целей, натур. Одни ищут настоящей любви, глядя на плотские забавы со снисходительной улыбкой, – а другие любви не хотят и боятся, потому что любовь, где бы она ни возникла, по природе чиста и требует полной самоотдачи. Любовь – это всегда риск, это слишком яркий свет, привлекающий внимание. И даже отражения любви – слишком нежная привязанность, восхищение, влюбленность – риск. Поэтому их приходится прятать. Это и есть моя главная тайна.

Ее никогда и никому не раскрыть, не понять, не украсть. То, что совершается единожды, прекрасное и неповторимое – прикосновение губ, рук, теплое дыхание, щекочущее касание ресниц, волос… Робкая нежность – а потом, как порыв ветра с весеннего луга, – внезапная волна чувства и – соприкосновение, соединение, в котором сила и страсть. И танец, прекрасный и единственный танец двоих. Вихрь страсти похож на ураган, так он неистов! От него захватывает дух, он поднимает любящих над бурлящим потоком времени и возносит их в самые высокие небеса, где перед ними распахиваются двери вечности, даря двоим мгновение полной свободы. О, этот чудесный миг, когда миром правит только любовь!

И двое становятся одним, и одно – становится всем. Вершина блаженства, где нет ни прошлого, ни будущего – лишь бесконечное настоящее… И пусть в конце концов земное берет свое, пусть страсть угасает; но огонь в сердце, рожденный ею, остается там навсегда. Даже если цветы любви вытоптаны ненавистью и обидой, есть уголек, который тлеет где-то глубоко, – и пламя разгорается вновь, стоит лишь прикоснуться к памяти о миге, когда оно вспыхнуло впервые.