– Генрих! Слава Всевышнему, вы живы! – сказала я мужу, когда мы встретились после страшной ночи. – Я так испугалась за вас!

– Значит, я хоть немного дорог вам, Маргарита?

– Вы же мой муж.

– В эту ночь у вас был хороший повод избавиться от меня.

– Спасибо, Генрих! Вы невероятно любезны и очень высокого мнения обо мне! Я делаю все, чтобы вас спасти, а вы…

– Простите, Маргарита. Я сам не свой сегодня.

– Не бойтесь меня. Я же обещала помогать вам! Неужели вы забыли?

– Нет, просто… неважно. – Он хмуро замолчал, потом посмотрел мне в глаза: – Маргарита, мне нужен ваш совет. Что мне теперь делать? Почти все мои дворяне погибли.

– Вас не тронут – вы мой муж. Я не позволю! Но вам надо принять католичество.

– Маргарита… – Его глаза наполнились болью. – Да, ваш брат сейчас требовал этого и угрожал убить меня и принца Конде, если мы не согласимся, но… Мои люди этой ночью умирали за веру с моим именем на устах!

– Генрих, у них не было выбора – и не было времени найти выход! А у вас есть выбор. Продолжать упорствовать сейчас – самоубийство! Я не настаиваю, конечно, вам решать. Погибнуть еще не поздно. Но не забывайте, что ваши враги от этого будут счастливы. И не забывайте, что Париж – это еще не вся Франция. Во Франции осталось немало протестантов, и вы им нужны живым и здоровым.

– Маргарита! Какие протестантские разговоры вы ведете!

– Ничуть, Генрих. Сегодня я более католичка, чем когда-либо. Но это не помешает мне вам помочь.

– Раз так, я полностью полагаюсь на вас.

– Ваша главная задача сейчас – сохранить свою жизнь. Не геройствуйте попусту, еще не время. Уверяю, никто не сочтет, что вы предали своих сторонников. Главное – объяснить, почему вы стали католиком, и, не медля, назвать произошедшее своими именами. Напишите, что вы думаете обо всем этом.

– Я бы и рад, но в тексте будут одни ругательства…

– Тогда я напишу за вас.

Я написала от имени мужа текст, в котором постаралась с максимальной ясностью высказать его чувства и отношение к случившемуся. Прочитав, Генрих с мальчишеским простодушием заявил мне, что и впредь будет пользоваться моими услугами, если ему понадобится что-нибудь сочинить.

Когда Карл поставил Генриха перед выбором, католичество или смерть, Генрих выбрал католичество, но постарался сохранить лицо, насколько возможно: попросил дать ему время, чтобы ознакомиться с догматами католической религии. Анжу ликует – во всяком случае, на его невозмутимо-отрешенном лице просматривается удовлетворение. И матушка довольна как никогда.

Тень Варфоломеевской ночи накрыла всю Европу: католические Испания и Италия наперебой хвалят Карла и служат благодарственные молебны, герцог Альба казнил много протестантов в Монсе. Муж внял моим советам и делает вид, что полностью смирился с королевской волей – ведет себя, как убежденный католик, показывая, что новости об избиениях еретиков его совершенно не волнуют.

Карлу не без труда удалось успокоить разбушевавшихся парижан. Он еще раз подтвердил народу, что все случившееся произошло по его желанию, и приказал не доставлять больше протестантам никаких «огорчений», как он это назвал. Он притворяется, что доволен, но лучше не заглядывать в его глаза… Первое время он старался свыкнуться с жестокостью случившегося, даже бравировал ею, но через восемь дней после кровопролития случилось событие, которое потрясло его до глубины души – впрочем, как и всех нас.

Лувр был разбужен среди ночи страшными звуками: казалось, снова началась резня – оглушительные крики, лязг, стук… Мой брат король даже поднял тревогу, солдаты принялись готовиться к обороне… но этот шум подняли не люди. Это были вороны. Огромное количество черных птиц, слетевшихся неизвестно откуда, словно с того света. Они тучей кружили над дворцом, пронзительно, нестерпимо громко кричали и стучали клювами по крыше. Так повторялось в течение недели, всегда ночью, в одно и то же время[25]. Знак, что преступление перешло все пределы и вопли жертв достигли Неба… Несчастный король Карл IX, мой бедный брат Шарль!

Как мне страшно за нашу семью! Такое преступление несовместимо с будущим счастьем. Теперь наш род ждут ужасные испытания. Фортуна иногда бывает милостива и позволяет людям делать то, что они хотят, позволяет радоваться и наслаждаться. Но только не нам. Нам – не позволит, теперь мы ее пленники, и она не освободит нас, пока не спросит с нас за все.

Когда я слышу вороньи крики, всегда вспоминаю те дни, ту тяжесть, ту кровь. Они звучат, как отголоски не только Варфоломеевской ночи, но и всех битв этого мира.

В изменившихся обстоятельствах мать пришла к выводу, что мой союз с Генрихом, королем Наваррским, уже не нужен и будет только мешать ей в ее политических действиях. К ее превеликому сожалению, Генрих во время резни остался жив – а резня уже закончилась. Остался только один способ разрешить эту трудность. Однажды, когда я пришла к матери на обычную утреннюю церемонию, она обратилась ко мне:

– Дочь моя, я задам вам вопрос. Только дайте слово, что скажете правду.

– Постараюсь, матушка.

– Вопрос щекотливый, но, как вы сами понимаете, очень важный, – сказала она с едва заметной улыбкой. – Скажите-ка мне, ваш муж – настоящий мужчина? Он доставляет вам удовлетворение в постели?

Фрейлины затихли, с не меньшим интересом, чем мать, ожидая моего ответа. Вот куда теперь задул ветер! Если я скажу, что нет, мать постарается развести меня с Наваррским и расправится с ним при первой же возможности. А если я скажу, что да, она мне не поверит… Я простодушно посмотрела на нее и ответила:

– Не знаю, матушка.

– Что значит «не знаете»?

– Ну… я не знаю, что вам сказать, матушка, потому что пока еще совершенно не разбираюсь в том, о чем вы меня спрашиваете. Ведь трудно рассуждать о том, в чем ровным счетом ничего не понимаешь.

Фрейлины прилагали титанические усилия, чтобы сдержать смех. Мать скрыла досаду и неторопливо добавила:

– Ваш муж принял католичество, но в душе, я уверена, остается еретиком. Так что, если он не доставляет вам удовлетворения, нет никаких препятствий к тому, чтобы аннулировать ваш брак.

– Мне очень жаль, матушка, но я не знаю, что ответить на ваш вопрос.

Теперь фрейлины сделают этот разговор достоянием всего дворца. Это будет забавно.

Так и случилось, причем гораздо быстрее, чем я думала. Днем ко мне подошел герцог де Гиз и сказал с тонкой улыбкой:

– Дорогая Маргарита, мне просто не терпится научить вас тому, о чем вы совершенно ничего не знаете.

– А вы в этом разбираетесь? – Я наивно захлопала на него ресницами, пытаясь сохранить невозмутимый вид, но не сдержалась, и мы оба расхохотались.

Впрочем, смеяться пришлось недолго – матушка при первом же случае сказала мне:

– Дочь моя, в конце концов, вы могли бы и снова полюбить герцога де Гиза…

Весь ее облик теперь демонстрировал полнейшее расположение к этой возможности. Я почувствовала, что бледнею.

– Простите, матушка. Я не желаю об этом слышать. Мое сердце не из воска.

Рассеянная атмосфера бала, музыка, блеск свечей и драгоценностей. Я чувствую, что ты смотришь на меня, поворачиваюсь и встречаюсь с тобой глазами. Нетерпеливый, насмешливый, требовательный и нежный взгляд, точеный нос, улыбка, возможная лишь у человека, обладающего умом, властью и богатством. Анри де Гиз…

Как я боялась, что мне будет больно видеть тебя! Но нет, я чувствую себя неплохо. И ты, похоже, тоже не тоскуешь. Как всегда, небрежен, насколько позволяют правила этикета, и при этом безупречен в соблюдении этих правил. Я вижу, что тебе нравится моя улыбка – еще бы. Как я по тебе соскучилась!

Ты напряжен, будто ждешь удобного момента, чтобы сделать или сказать что-то важное… Все как всегда. Ты становишься взрослее, с каждым годом все мужественнее и красивее – но меняешься мало. Еще в детстве мне казалось, что внутри тебя живет хищный зверь. Ты притягиваешь умом, мужеством и силой – и одновременно пугаешь жестокостью в глазах, которая выдает хищника, выходящего на охоту. Я боюсь, Анри, как бы этот зверь однажды не завлек тебя в жестокую ловушку. Пожалуйста, будь осторожен! Multos timere debet, quem multi timent![26]

Впрочем, ты не из тех, кто принимает от женщины сочувствие и материнскую заботу. Да и я не из тех, кто предпочитает тосковать, когда можно радоваться настоящему. Фортуна высокомерна и капризна, она может отвернуться от неблагодарных – поэтому сейчас я рада танцевать с тобой, я всецело отдаюсь музыке и тебе. Делай со мной что хочешь, дорогой, я ничего не имею против… А кстати, чего ты хочешь?

Когда ночь накроет город своим темным плащом, ты опять придешь ко мне – хотя в последнее время это случается все реже. Ты женат, я замужем, наши дороги неумолимо расходятся… Но когда мы вместе – мы родные, и я знаю, что, если что-нибудь произойдет и я попаду в беду, ты не забудешь обо мне – и я всегда тебя поддержу.

Ты знаешь меня наизусть. И я знаю тебя – твои руки, твердые ладони и длинные пальцы. Знаю, как ты, такой сильный и гордый, становишься открытым и наивным, словно мальчишка, – будто распускается окруженный острыми шипами цветок. Редкий белый цветок с дивным ароматом… Белые ночные цветы особенно душисты, говорят, из них делают самое сильное на свете приворотное зелье. Нет, любимый, я не собираюсь поить тебя этим ядом, даже в мечтах. Зачем? Ты и без него мой – настолько, насколько это нужно нам обоим. Мы даем друг другу полную свободу. Возможно, благодаря этому мы так рады каждой нашей встрече.

На твоей ладони и на пальцах – мозоли от шпаги, я чувствую их, когда ты касаешься меня. Твои губы – как хорошо я знаю их волевую складку, которая не предвещает ничего хорошего твоим врагам. И как сладко, когда эти губы говорят о любви! Я знаю все тайны твоего тела, его запах, его белизну, помню каждую вену, каждую жилку, каждое родимое пятнышко. Поэтому мне так нравится танцевать с тобой – музыка несет нас, словно течение реки, а твои прикосновения напоминают мне один из моих самых сладких снов.

Конечно, чего-то не хватает, чтобы я могла отдаться тебе полностью. Впрочем, к чему лукавить: это «что-то» – наша несчастная судьба, не позволившая нам быть вместе, постоянные попытки родственников играть нашими чувствами, разменивать их, как деньги… Поневоле приходится прятать чувства от самих себя, не давать им раскрыться, чтобы не умереть от горя и боли.

Мы оберегаем нашу любовь от холода, закрываем от недобрых глаз, как ладонями закрывают пламя свечи на ветру. Это легко, если в отношениях весна – но сейчас осень. Ветер становится все холоднее, и тучи все чаще заволакивают небо, напоминая, что скоро пойдет снег. В саду нашей любви, где мы когда-то гуляли среди цветов, теперь пусто и бесприютно, только желтые листья опадают на темную воду стынущего пруда.

Я люблю тебя, ты любишь меня. Мы гоним от себя нежность и невольно охладеваем друг к другу. Угасло ли наше прежнее чувство – или затаилось? Не знаю…

Кровь, залившая Париж, ушла в землю. Жизнь понемногу вернулась в привычную колею. Покоя нет и, думаю, уже не будет, но есть его внешнее подобие, настолько же наивное, насколько и лицемерное. Хотя время в самом деле лечит: перестала вспоминаться виселица Монфокон, ветер унес запах смерти и рассеял пороховой туман. Небо вновь стало ясным и голубым. Нам предстоит еще много бурь – но тем дороже ясный денек.

Такое настроение овладело всеми нами. Конечно, никто этого не высказывал, а может, даже и не осознавал до конца – но все мы чувствовали, что теперь близки, как кровные родственники, и связаны, как разбойники круговой порукой. Если раньше нужны были слова – теперь оказывалось достаточно взгляда.

Сознание того, что мы уже наделали в жизни немало непоправимых ошибок, не разделило, а сблизило нас. Я подружилась с Марией Клевской, которой безраздельно принадлежит сердце Анжу. Нет, я не забыла ничего. Но сейчас нет ни желания, ни сил ненавидеть. Ненависти и так слишком много в этом мире…

Анжу делает настойчивые попытки к примирению со мной. Однажды Мария Клевская с блеском в глазах сообщила мне, что у нее для меня сюрприз. Сюрпризом оказалось свидание, на котором ее ждал мой брат Анжу, а меня – герцог де Гиз.

Я посмотрела на них, и мне очень не понравились их лица. Анжу, видимо, полагает, что меня можно приближать и отдалять, когда ему заблагорассудится. Сделал все, чтобы разлучить меня с Гизом и насильно выдать замуж, а теперь строит из себя лучшего друга! Значит, ему опять понадобилась моя поддержка. Свести меня с Гизом его наверняка подговорила мать… А Гиз, судя по всему, намерен весело провести время, развлечься со мной, а моего мужа не желает даже принимать в расчет, как будто его и не существует! Я прекрасно знаю, что он ненавидит Наваррского. Но неужели он не понимает, что своим пренебрежением к моему мужу оскорбляет и меня? К тому же я совсем не уверена, что Анжу простил Гизу любовь ко мне. Сегодня он мил и любезен, а завтра воспользуется доверчивостью Гиза, чтобы отомстить. О матери я уже и не говорю… Самоуверенность не доведет Гиза до добра – из-за нее он не замечает очевидной опасности.

– Моя дорогая сестра, – начал Анжу, – мы позволили себе преподнести вам этот маленький сюрприз, который вас непременно обрадует. Сегодня такой славный день – так давайте проведем его вместе и закончим увеселительной прогулкой!

– Я очень благодарна вам за желание меня развлечь, но, к сожалению, вынуждена отказаться, потому что во дворце меня ждут дела.

– Маргарита, ну какие могут быть дела в такую прекрасную погоду?! – удивился брат. – Идемте же, идемте, это будет так чудесно! Я не желаю слышать никаких отговорок!

– Мой муж король Наваррский хотел обсудить со мной кое-какие вопросы.

– Ну что вы в самом деле, Маргарита! Не бойтесь, здесь нет нужды притворяться – ведь нас никто не слышит. Я обещаю вам, я клянусь, что о нашей прогулке никто не узнает! – протянул Анжу. – Раньше вы никогда не были ломакой! И что вам за дело до этого наваррца? Неужели вы в самом деле предпочитаете его общество нашему? Нет, я отказываюсь в это верить.

– А я – тем более, – прибавил Гиз.

– И тем не менее сегодня это так. Еще раз благодарю вас и желаю приятно провести время, – сказала я, глядя на них с любезной улыбкой, и ушла оттуда, надеясь, что они не заметили моей растерянности. Гизу, судя по всему, мой отказ даже понравился. Он ехидно усмехнулся и посмотрел на Анжу. Впрочем, это безразличие – только маска, а на самом деле Гиз тоже очень уязвлен. Отношения с ним теперь неизбежно сойдут на нет.

Так и случилось. Через несколько дней на балу я заметила, как он назначает свидание другой. Она простая глупая фрейлина, это будет мимолетная встреча – но он уже не со мной… Не со мной!

Жар бросился мне в лицо. Досада, стыд, обида – все вместе. Нет, я ни слова ему не скажу, я не собираюсь выяснять отношения. Я ведь ждала этого, я сама переживала из-за того, что положение моего любовника для него унизительно. Я знаю, что ему нечего ждать от связи со мной, кроме испорченной репутации и скандалов. И даже рада, что он наконец-то поступает в согласии со здравым смыслом. Рада…

А может, это только отговорки, а на самом деле причина во мне? Может, ему просто наскучило быть со мной, я стала ему неинтересна? Он отказался от меня, больше не добивается меня… Нет, нет, так не должно быть, мы же любим друг друга!

Хотя зачем лгать себе? Я и сама внутренне отгородилась от него. Да, он не со мной – но ведь и я теперь не с ним. Я думаю о нем все реже. Наше расставание закономерно, я ждала его, боялась и, наверное, невольно поторопила. Конечно, он ощутил это – и бороться за меня не стал. Мне казалось, что он всегда будет в меня влюблен, – я ошибалась.

Мы с Гизом по-прежнему любезны друг с другом, но я больше не чувствую себя свободно в его присутствии. Когдя я вижу его, меня сковывает смущение, словно я в чем-то перед ним виновата. Разве это любовь? Нет, уже нет… Пожалуй, мое сердце сейчас свободно. Свободно, как замок, из которого уехал хозяин, но комнаты которого еще хранят его вещи, запах его духов, его привычки, его душу…

Не знаю, чего во мне сейчас больше – досады, обиды, ревности или страха, что я неспособна удержать мужчину… А может, все эти переживания бессмысленны. Осень, холодает, желтеют листья, проходят чувства, и с этим ничего не поделаешь – остается смириться и не жалеть об уходящем тепле. Ведь все равно рано или поздно наступит зима. Может, даже выпадет снег.

Как я боялась дня, когда пойму это! Но теперь этот день наступил, и ничего не изменить. Жизнь переворачивает страницу, в спектакле Фортуны начинается новый акт.