Филипп бросился на дверь. Она не поддалась. Он попытался выбить ее ногой, хотя и знал, что это напрасный труд. Наконец он сел на корточки, прислонившись спиной к холодной каменной стене.

Он закрыл глаза, представил, как Годфруа спешивается во дворе Верси, он и его оборванный отряд, конюхи смотрят во все глаза. Будет много разговоров об их ранах. Годфруа опустится на одно колено, когда появится госпожа Жизель. «Простите, моя госпожа. Его убили в засаде разбойники. Мы и сами едва унесли ноги».

Она завоет, для приличия, но с тех пор жизнь ее пойдет на лад. Годфруа и остальные какое-то время будут беспокойно спать на своей соломе у огня, вздрагивая каждый раз, когда услышат стражника у ворот, не зная, вернется ли еще Филипп. Но, скорее всего, они решат, что сыграли удачно.

Но они не могли быть уверены, что все обернется именно так. Годфруа должен был знать, что если станет известно, что он сделал, ему не поздоровится.

И все же этот риск, должно быть, казался оправданным. Если бы они остались с ним, их ждала бы верная гибель. Если жизнь была для них важнее чести, то он не оставил им выбора.

Он огляделся в поисках выхода из этой темной маленькой коробки, где они его бросили. В крыше была дыра, но он сомневался, что сможет до нее добраться. Однако прямо над алтарем было круглое матовое окно в свинцовой раме, и он подумал, не сможет ли он пролезть через него.

Когда крестоносцы подожгли церковь, несколько балок крыши обрушились. Почерневшие бревна все еще были теплыми на ощупь. Он подтащил одну балку к стене и с усилием водрузил ее вертикально, заклинив прямо под окном.

Ему нужно было чем-то разбить стекло. Он предположил, что железный остов распятия подойдет не хуже прочего. Если Бог желал спасти его душу, то мог бы и оказать ему некоторую практическую помощь.

Удерживать равновесие на балке было трудно. Он оседлал ее и медленно двинулся вверх и вдоль нее, пока не оказался на расстоянии удара от мутного стекла. Балка заскрипела и прогнулась под ним. Опасное падение, если она сломается, — высота в два человеческих роста до пола, — но выбора не было.

Потребовалось три удара сломанным железным крестом, прежде чем окно разбилось. Но миг его триумфа был недолгим; раздался громкий треск, балка под ним подломилась, и он упал.

Пол под окном был из утоптанной земли, иначе травма могла бы быть серьезнее. И все же, ударившись о землю, он почувствовал, как подвернулась правая лодыжка. Он лежал там, оглушенный. «Боже на небесах, только бы не перелом».

Он сел и ощупал ногу в поисках сломанной или торчащей кости. Нет, вроде бы все в порядке. Он согнул колено, осторожно проверяя его. Снова встал на ноги, опираясь на стену; было больно, но он мог стоять. Он прохромал в угол церкви, вытащил еще одно бревно из почерневшего клубка балок и притащил его обратно к алтарю. Он прислонил его к стене, а затем поднял выше, пока оно снова не оказалось под высоким окном.

Он снова взобрался, держа в правой руке железный крест, и выбил остатки стекла. Отверстие было маленьким, а он был крупным мужчиной.

Он просунул обе руки и ухватился за внешнюю стену. Когда он потянулся вперед, балка соскользнула и с грохотом рухнула на пол церкви. Он стал карабкаться по грубой стене, продвигаясь вперед, пока голова и плечи не оказались снаружи. На мгновение он застрял, зажатый шириной собственных плеч.

Он протискивался дюйм за дюймом, пока сначала одна рука, а затем и другая не освободились. Он посмотрел вниз.

Снизу, с пола, высота казалась не такой уж и значительной. Теперь же падение выглядело очень долгим. Если он едва не сломал лодыжку, упав с балки ногами вперед, насколько опаснее было падать головой вниз? Он извернулся в проеме, чтобы ухватиться за камень коленями, разрывая одежду, а затем и кожу об упрямый осколок стекла, все еще торчавший в раме.

Теперь он висел из окна вниз головой. Внизу был клочок редкой травы. «Надеюсь, без скрытых камней». Все, что он мог сделать, — это выбросить руки вперед, чтобы смягчить падение, насколько это возможно. Он глубоко вздохнул и напрягся. Расслабил колени и икры и почувствовал, как падает.

Вылетая, он ударился обеими голенями о раму, запястья пронзила боль, когда они приняли на себя удар, голова тяжело стукнулась о землю, и он потерял сознание.

*

Филипп открыл глаза. Он лежал лицом вниз в грязи. Сколько он здесь пролежал? Он пошевелил кистями, затем руками, сначала одной, потом другой; затем ступнями и ногами, ожидая боли. Ничего слишком страшного. Ободренный, он перевернулся на спину, выплевывая грязь изо рта. Языком нащупал шатающийся зуб. Если это худшее, что с ним случилось, можно считать, ему повезло.

Он поднес руки к лицу, уставился на них. Кости не торчали. Левое запястье он едва мог пошевелить, а когда делал это, возникала острая колющая боль. Он вспомнил, что при падении выставил левую руку дальше правой, защищая руку с мечом.

Теперь нужно попытаться сесть.

Голова казалась втрое больше обычного, и как только он выпрямился, волна тошноты заставила его застонать. Тело мгновенно покрылось холодным потом, и его вырвало между колен. Когда спазм прошел, он долго сидел неподвижно, восстанавливая силы.

Он услышал шум, поднял глаза и увидел Лейлу. Ее привязали к дереву. Она навострила уши и натянула веревку, пытаясь дотянуться до него.

— Привет, старушка. Так они и тебя не забрали? Значит, осталась в них еще хоть какая-то честь.

Он приложил руку к затылку. Рана от секиры Рыжебородого снова открылась. Опираясь здоровой рукой о стену церкви, он поднялся на ноги и постоял, пока головокружение не прекратилось.

Они оставили ему меч и доспехи. «Честь или самосохранение?» — подумал он. Без доспехов и оружия он мог бы забыть о мести и поскакать за ними. Вместо этого они оставили его полностью снаряженным, чтобы он отправился за Рыжебородым и обрек себя на верную смерть.

Он, пошатываясь, подошел к Лейле, прижался лбом к ее шее, почувствовал ответное давление.

— Готова к еще одному бою? — прошептал он.

Добрую часть следующего часа он провел, сидя под деревом и полируя свои доспехи, как мог, готовясь к тому, что грядет. Он не хотел идти на смерть в оборванном виде. Удовлетворившись результатом, он снова забрался в седло. Быстро оценил свою готовность: левая рука мучительно болела, а на правую лодыжку в стремени он не мог опереться. Придется положиться на Лейлу, чтобы она знала, что делать в ближнем бою, но она и раньше выручала его из передряг.

— В последний раз, — прошептал он ей.

Хуже всего была пульсирующая боль в голове. Его еще дважды вырвало, прежде чем они покинули деревушку. Зрение расплывалось, и даже удержаться в седле было непросто, но он был уверен, что голова прояснится, когда придет время. Так всегда было.