После того как они похоронили Рено, как смогли, воины горели желанием отправиться в путь. Филипп не обращал внимания на их мольбы и вместо этого вошел в руины церкви. Что это была за церковь: жалкая квадратная коробка с голыми стенами из известняка и полом из утоптанной земли, за исключением нескольких мощеных плит у хора и алтаря. Окон не было. На стене висело почерневшее от дыма деревянное распятие. Каким-то образом оно не сгорело, когда церковь грабили.

Он рухнул на колени.

Он никогда не поймет Божьего замысла. Зачем Он позволяет палачам торжествовать, а юноше вроде Рено — претерпевать столь гнусное поругание? Где в этом смысл, где милосердие?

— Алезаис, — сказал он.

Он вспомнил, как она стояла у ворот в то утро, когда он уходил в крестовый поход. Она бы никогда не попросила его не идти, она понимала, в чем его долг. Но она уже ускользала от него. Он больше не мог вызвать в памяти запах ее кожи, не мог услышать ее смех, закрыв глаза, как когда-то. Все, что было ему дорого, уходило, даже память.

«Алезаис, будь там, на небесах, для меня. Жди меня».

«Жди меня, пока я делаю что?» — подумал он. «Для моей жены, для моего больного сына и для моего оруженосца есть рай; для меня же — унылый замок, полный призраков и долга. Долга перед кем? Перед детьми, которых Жизель еще может понести от моего имени? Уж точно не перед Жизелью. Если я не вернусь, она не сильно опечалится».

Замок и владение перейдут к ее братьям, и уж они-то будут счастливы. Она, может, и прольет несколько фальшивых слез, но о чем ей будет жалеть? Он был к ней по большей части равнодушен, и без него ей будет лучше. Она еще молода, и ее семья найдет ей мужа получше, который, возможно, будет обращаться с ней лучше.

И все же он не мог сделать то, что сделал Рено. Несмотря на то, что он сказал Годфруа, он, как и его сержант, верил, что небеса закрыты для тех, кто вступает на путь самоуничтожения. Но были и другие способы укоротить жизнь; в этот самый миг за ним охотились, и было бы достаточно просто перестать от них бежать.

А почему бы и нет? Должен ли он все еще верить в жизнь и в Бога, когда сам Бог отвернулся от него? Если Бог всемогущ, почему Он стоит в стороне и позволяет злу так творить свою волю? Этот нечестивый Бог отнял все, что он любил, и все, во что он верил.

«Хорошо. Можешь гнуть меня, но не сломаешь. Я бросаю тебе вызов, Бог. Я плюну тебе в глаза».

Он взобрался на алтарь и сорвал крест со стены. Он схватил его обеими руками и с размаху обрушил на каменные плиты. С первого раза он не сломался, но со второго треснул, чуть ниже середины, оставив крест и его жертву лежать на полу двумя кусками.

— Будь ты проклят, Бог!

Вбежал Годфруа, воины столпились за ним в дверях сожженной церкви. Они уставились на этого безумца, а затем на крест, лежавший у его ног. Их глаза расширились.

— Сеньор, вы в порядке?

— Готовьте лошадей, — сказал он.

— Мы возвращаемся в Верси?

— Нет, мы найдем того дьявола с рыжей бородой, и я с ним рассчитаюсь.

— Но, сеньор! Нас всего пятеро. А их — не меньше четырех десятков.

— Мне нужен только он. Остальных можете убить, если хотите.

Он смерил их взглядом. Они попятились.

Когда они ушли, он опустился на колени и зарыдал о том, каким должен быть мир; мир, где честь вознаграждается, а Бог милосерден; мир, где дети не умирают, не успев надеть штаны, а жены доживают до старости, становясь матерями и бабушками, и люди не выкалывают другим людям глаза и не оставляют их брошенными на мучения. Вот во что он верил, но мир был не таким.

Он вынул меч и прижал рукоять ко лбу.

— Клянусь душой моего отца, я отомщу за тебя, Рено. Я найду того, кто это с тобой сделал, и отомщу за тебя и за это преступление.

В этот миг он услышал, как с грохотом захлопнулась дверь и что-то тяжело ударило по ней — деревянный клин, надо полагать. Затем он услышал, как ускакал Годфруа, а с ним и последние из его воинов.