— Что это?

С бесстыже распахнутых страниц журнала на меня пялилась подборка стихов Двинского. А их настоящий автор стоял напротив и требовал объяснений. Я как раз замесила тесто: на кухне пахло будущими пирогами, уютной сдобой. Но лицо Славы не располагало к уюту. Вот зачем он все портит? Я вздохнула, присыпала тесто мукой. Это был мой первый опыт. Нельзя, чтобы пироги не получились.

— Так и будешь молчать? Ты вообще об этом знала?!

Я кивнула. Раскатать тесто можно прямо на столе, его тоже надо припорошить мукой…

— Ника! Я с тобой разговариваю!

— Я знала. — Я подняла на него глаза. — И?

— И?! Ты серьезно? Окей, на стихах нет моего имени! Но то, что нет даже твоего?!

— Я думала, ты мне их подарил.

— Я и подарил. Тебе, не ему.

— Раз подарок мой, значит, и распоряжаться мне.

— Ясно.

Он сел напротив меня за стол. Молча смотрел, как я раскатываю тесто.

— Мне это не нравится. Совсем не нравится, черт!

— Давай не будем драматизировать, а?

Он хмыкнул.

— Вот что, по твоему мнению, я делаю? Драматизирую?

— Если дело в твоем поэтическом эго…

— Дело не в нем, Ника. Ты же всё понимаешь.

Я оторвалась от теста.

— Нет. Не понимаю. Если проблема не в амбициях, то в чем?

— Это воровство. Беззастенчивый грабеж. Он это знает, ты это знаешь, его семья это знает…

— Вот именно. Все всё знают. Никто никого не обманывает.

— Обманываете. Тех, кто будет это читать.

— Наплевать на них. Важны только… — я запнулась.

— Продолжай.

Я вздохнула. Стала раскладывать начинку: капуста, укроп, вареное яйцо… Слава сидел напротив, криво усмехаясь.

— Ты хотела сказать — важны только ваши с ним отношения, так?

— Ну хорошо. — Я пожала плечами. — Почему меня должны волновать остальные?

— Остальные — это я, Ника.

— Ты согласился. Сам. — Чувствуя нарастающее раздражение, я упрямо выдвинула подбородок. Кулинарные гуру в интернете утверждают, что тесто чувствует ваш настрой. Если так, оно рискует превратиться в моих руках в камень.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива. — Он взял, преодолевая сопротивление, мою руку в муке.

— Я и счастлива.

— Тебя используют.

— Мне наплевать.

— Это порочный круг. Он использует тебя, ты используешь меня…

— А тебе использовать, выходит, некого? — Я выдернула руку. — И из-за этого ты полагаешь, что лучше нас? Мы, значит, испорченные интеллектуалы. Вруны. Манипуляторы. А ты — светлый провинциальный мальчик, за правду и любовь?

Я с грохотом поставила пирог в обдавшую меня жаром духовку. Встала, прислонившись к плите. Скрестила руки на груди.

— Что ты знаешь про любовь, Славик? Кто тебя за всю жизнь любил? Мама-инвалид? И то по необходимости? При отсутствии выбора? От безысходности.

Он молчал, но я видела, как все глубже прятались в карманы растянутых джинсов острые кулачки. Кузнечик.

— А ты изменилась. — Он и правда смотрел на меня во все глаза, будто впервые увидел. — Этот человек плохо на тебя влияет.

— Я не изменилась, — произнесла я медленно, не опуская глаз. — «Этот человек» — мой отец. Мы похожи. Вот и все.

Он покачал головой, будто отрицая этот факт: нет!

— Черт, я же вижу, как ты стараешься! Жертвуешь временем, достоинством, чтобы стать к нему ближе… А в результате просто разрушаешь себя, Ника. Это путь прямиком в бетонную стену.

— А ты — просто ревнуешь.

Он наконец вынул руки из карманов, решительно отряхнул их от муки.

— Думаю, пора пойти и рассказать ему правду!

Я почувствовала, как сжалось от ярости горло.

— Только попробуй, — свистящим шепотом сказала я. — И никогда меня больше не увидишь.

Он замер, недоверчиво вглядываясь в мое лицо. Текли секунды. Он резко отвернулся. Дернулся кадык.

— Да к черту тебя! Тебя и всю твою новую семейку!

Он вылетел из кухни. Я стояла, прислушиваясь к звукам в тамбуре — вот он яростно втискивает ступни в свои ортопедические ботинки, вот замедлился — несколько мгновений мне в подарок — если вдруг побегу его останавливать. Я не двинулась с места.

Хлопнула дверь, а я все стояла и смотрела в темный прямоугольник окна, где отражалось мое новое одиночество: абажур над столом в мучной поземке, полуоткрытые дверцы кухонного шкафа, некрасивая полная женщина в халате обхватила себя руками. А очнулась лишь тогда, когда из духовки потянуло гарью. Молча вынула черный пирог. И почему-то расплакалась.