Благополучные мужья всегда уверены, что у их жен есть все для счастья. Счастье в данном случае включает весьма ограниченный (и весьма относительный!) набор удовольствий в виде все тех же детей, кухни и церкви (поменяйте, со скидкой на эпоху и уровень доходов, кухню и церковь на светскую жизнь: рестораны — отпуск — абонемент в спортклуб, нужное подчеркнуть).

Не знаю, что уж там предполагал насчет своего брака Алексей, ведь даже Анне он не смог обеспечить триединства: киндеры в их паре отсутствовали. Вернемся к Алекс, девушке с амбициями, которая предъявляет к счастью требования более серьезного порядка. Мне такие себе и не представить. Зато очевидно, что в этот список не входит необаятельный мужчина средних интеллектуальных и моральных достоинств — ее зять.

И еще казалось вполне логичным, исходя из характера персонажа, что истерика, свидетелями которой мы с Валей стали на даче, рано или поздно сменится шантажом. Хотя бы оттого, что два этих средства — истерика и шантаж — оружие слабых. А подобные Алексею герои только и могут, что колебаться маятником от одного ко второму.

И шантаж, и истерику от любого другого Алекс могла бы проигнорировать, но тут был особый случай. Если она кого и любила (пусть редко это демонстрировала), то только сестру. Анна была не просто подругой детских игр. Нюша росла с ней в одном доме, они по очереди принимали от старого ящера удары и вместе учились пускай пока не отвечать на них, но ловко уворачиваться. И выживать. И потому оставался последний вопрос, вопрос на миллион долларов: что могло вынудить Алекс лечь в постель с мужем сестры?

Следить за Алекс было проще простого. Она готовила новую коллекцию и не вылезала из своего ателье на Фонтанке. А когда все-таки выбиралась, все свои встречи назначала в ресторане под окнами офиса — что-то итальянское, без затей.

Я сидела в машине, припаркованной через пару домов за рестораном, и читала, когда вдруг увидела фланирующего вдоль набережной Алексея. Он тоже ждал, кутался в плащ. Не так уж и похолодало, но парень явно нервничал: то, словно герой Достоевского в иллюстрациях Добужинского, романтически опирался на парапет, то прогуливался туда-сюда, то и дело бросая взгляд на арку, из которой должна была выйти Алекс.

Она и вышла — нахохлившись, завернувшись в объемный, скрывавший лицо шарф, в черном длинном бомбере, будто с мужского плеча. Не женщина, не мужчина — нечто лишенное пола и какой-либо привлекательности. Я усмехнулась. Кокетничать с зятем Алекс явно не собиралась. Вместо ответа на его приветственный взмах руки качнула головой: иди за мной.

Так мы и шли некоторое время гуськом: Алекс, за ней, на некотором расстоянии — Леша. И, чуть дальше, я — единственная, прикрытая зонтом от мелкого дождя. Наконец, ни на секунду не озаботившись, идет ли все еще за ней Леша, Алекс толкнула дверь в полуподвальное заведение. Дверь не успела захлопнуться — придержав ее, туда же проскользнул Алексей. Я честно выждала на дожде еще минут пять и нырнула внутрь.

Выбор заведения оказался вполне во вкусе Алекс: контраст был ее опознавательной меткой. Замызганная рюмочная, сумрачная — что неплохо для моего замысла. Стиль — петербургский декаданс. Кроме, собственно, липкой барной стойки у входа, посетители могли расположиться на высоких табуретах за маленькими железными столиками чуть в глубине.

Моей низменной целью было подслушать. Поначалу, взглянув на самый дальний угол, где укрылась парочка, я разочарованно вздохнула: что ж, не везет — мое второе имя. Потом посмотрела в ту сторону еще раз и приободрилась. Неподалеку от выбранного ими столика темнела дверь в сортир. Это могло помочь решить задачу.

Алекс сидела ко мне спиной. Куртку она так и не сняла, демонстрируя, что свидание будет недолгим. Алексей же распахнул плащ и сделал жест бармену. Некоторое время парни беседовали — бармен, очевидно, расхваливал клиенту аутентичные бутерброды с килькой, Алекс же смотрела в сторону, как будто ни еда, ни перспектива выпить ее не касались. На вопрос бармена качнула отрицательно головой — нет. Алексей, едва бармен отошел, попытался взять ее за руку… Алекс повернула к нему голову, и он мгновенно выпустил узкую ладонь. Боже, мне было его почти жаль, но пора поторопиться. Я сделала знак бармену.

— Мне два пивных стакана. Один пустой. И один с «Балтикой».

— А пустой зачем? — пирсинг в его носу озадаченно топорщился.

— Для контроля над алкоголизацией. — Это Питер, душа моя. Отстань. Мы тут все не без чудачеств. — Пустой принесите сразу. И если вас не затруднит, сделайте музыку потише.

Парень вполне выразительно закатил глаза, но бокалы принес и чуть уменьшил уровень звука. Едва дождавшись, чтобы он отвернулся, я засунула пустую тару в карман куртки и направилась в сторону парочки. К счастью, Леша не мог оторвать взгляда от возлюбленной. Алекс же сидела ко мне спиной. Прикрыв лицо капюшоном, я быстро толкнула дверь туалета. Огляделась. Как и ожидалось, замызган на уровне заведения: вода неизвестного происхождения на полу, стены оклеены коллажами из старых газет. Микропространство, где располагалась пара кабинок и раковина с сушилкой для рук — как раз через стену от интересующего меня столика.

Мой расчет был прост: полуподвальные помещения, вроде этой рюмочной в историческом центре, изначально не располагали местами для сортиров. Их создали нынешние арендаторы — всего-то и надо, что возвести временную стену, и почему бы не из гипсокартона? Кого, в конце концов, беспокоит в подобных местах звукоизоляция? Конечно, пойди Алекс в приличное заведение или сядь за барную стойку, ничего бы из моей затеи не вышло. Да и сейчас, прислонив стакан к хлипкой стенке, я поначалу ничего не услышала, кроме гула собственной крови в ушах… И вдруг раздался длинный пассаж, состоящий из отборного мата. Алекс. Забавно, я раньше ни разу не слышала, чтобы она материлась.

— …не будет! — закончила она единственным литературным глаголом в финале непристойной тирады. — Тебе ясно? И хватит ходить за мной. Хватит звонить. Его не будет, и тебя не будет в моей жизни.

— Ты не сможешь.

— Уже смогла.

Пауза.

— Я тебе не верю. Алекс, посмотри на меня. Я уже люблю его.

— Ты даже не представляешь, до какой степени мне наплевать.

— Мы с Аней годами пытались. А с тобой получилось с одного раза. Считаешь, это случайность?

— Считаю, это изнасилование.

— Бред. Думаешь, это поможет тебе чувствовать себя менее виноватой?

— Я была пьяна! Пьяна, понятно тебе?! Я не соображала, кто ты!

— И часто ты спишь с мужиками в таком состоянии?

— Не твое собачье дело. — Я услышала взвизг металлического стула. — И запомни: одно слово Ане, и я иду в полицию.

— Поздновато опомнилась, нет? — и еще громче, явно вслед уже удаляющейся Алекс: — Да кто тебе поверит?

«Я, — подумала я, положив стакан в карман. — Я ей поверю».

Стыдно подслушивать. Но, господи прости, наконец-то решилась еще одна головоломка семейки Двинских.

Конечно, она боится, тихо вела я с собой беседу, выскользнув из туалета несколькими минутами позже и не обнаружив, к огромному облегчению, на месте Алексея. Анна годами колет себе гормоны, толстеет, страдает и все никак не может забеременеть. А у Алекс это получилось на раз, против воли. Младшая сестра уверена, что своим признанием она разобьет старшей сердце. Сердце и еще — картинку ее идеальной семьи. Она убеждена в своей виновности, и давно. Подумаешь, одной гирей на шее больше.

…Я сажусь обратно за свой столик, где уже стоит, ждет меня бокал «Балтики», и представляю, как, услышав нетвердые шаги на скрипучей лестнице нашей дачки, он открывает в темноте глаза. Как, стараясь не потревожить сладко спящую теплую Анну, вылезает из супружеской постели, крадется в комнату Алекс. Видит ее, рухнувшую прямо в одежде в кровать. Думал ли он изнасиловать сразу? Или, стягивая с Алекс ботинки и джинсы, уговаривал себя поначалу, что просто пытается о ней позаботиться? Несложно уговорить себя на что-то, чего так долго хотел, верно, Алеша?

Меня тошнило от картинок перед глазами. Тело Алекс в шрамах. Видел ли он эти шрамы в темноте? И если да, почему они его не остановили? Но ярилась я в этой паре, как ни странно, вовсе не на насильника. Этот полупрозрачный персонаж не мог возбудить меня даже на злость. Нет, меня бесила жертва. Почему она позволила сделать это с собой? И не зятю, а другому человеку — много раньше. Сколько лет ящер играл с ней в свою милую игру: любимая/нелюбимая дочь? Сколько раз ребенок, еще не сумевший выработать механизмов защиты и потому совершенно безоружный перед главным в его жизни взрослым, может подвергаться сильнейшей манипуляции — любовью? Кто в этой компании был официально любимым? Ведь первый принцип тут — разделяй и властвуй, этому даю, а этому — не даю, как ни проси.

Я крутила пустой стакан от пива в руках. Заказать ли еще алкоголя, чтобы окончательно обнаглеть и прийти в офис к Алекс? И сказать напрямую: тебе давно пора к психотерапевту, сестра. Проработать старые травмы.

И видела перед глазами Алекс, ледяную Алекс, закованную в иронию, как в броню.

«Милая Ника, повсюду сующая свой нос. Как думаешь, просто ли шаг за шагом вновь вспоминать все то, что так хотелось забыть? Разве не в этом суть терапии: вновь и вновь проходить по пустынным ледяным полям своего детства?»

Конечно, именно Алекс чаще всего оказывалась козлом отпущения. Неправильной девочкой, которую вечно сравнивали с правильной — аккуратной, прилежной, доброжелательной Анной.

«Ты разве не помнишь, как он умело переключал тумблер — от обезоруживающей нежности — к вселенскому холоду, — могла бы сказать мне Алекс. — Эдакие американские горки».

О да, еще как помню.

«А ведь ты всего лишь литсекретарь. Наемный работник. В любой момент можешь повернуться, кинув ему в лицо те гроши, которые он тебе платит, и уйти, — могла бы сказать мне Алекс (и как бы ошиблась!). — У меня такой возможности не было. Я с рождения оказалась в ловушке. Как может маленький человек сопротивляться нелюбви? Делать вид, что ему наплевать? Считать, что он этого заслуживает? Ерничать, хамить, ненавидеть свою сестру, идеального ребенка?»

«Ей тоже было непросто, — ответила бы я. — Когда ты у отца в фаворитах, страшно потерять свой статус. Ты так стараешься быть приятной во всех отношениях, что забываешь, чего хочешь сама. Как результат — тебя еще проще дергать за ниточки. Заставить пойти на журналистику. Бросить неподходящего бойфренда. Господи, даже сделать аборт. А потом принудить писать, писать всю жизнь постные статьи, чтобы, не дай бог, никого не задеть из литсообщества — дабы те, в свою очередь, никогда не обидели бы твоего отца».

Да, в детстве он всегда водил на свои творческие вечера именно Аню — вспомнила я черно-белые фото из газет, которые сама же и подшивала в архив. Она была постарше, помиловиднее. Это потом, догадалась я, Аня разочаровала папу: пополнела, не взлетела на журналистский Олимп, не попыталась выйти на интернациональную арену: а как бы хорошо смотрелись статьи о диссидентском поэте где-нибудь в «Нью-Йоркере»? А тем временем перекованная в энергию злость Алекс, талант Алекс, ее желание доказать — вопреки! — сделали свое дело. Она стала звездой, с которой папе захотелось фотографироваться в модной прессе. Глянец не пахнет!

И обе его дочки все ждали, думала я. Девочки росли, все больше понимали про отца, но до конца на что-то надеялись. И вот теперь он умер. И получается, даже эфемерная надежда, что он наконец полюбит их той самой, безусловной любовью, умерла вместе с ним.