— Бессонница, боль в желудке, сердцебиения, одышка. Ничего не напоминает?!

— Я тебя умоляю!

— Вспомни! Она жаловалась на то же самое!

— В случае твоей новой подружки это матерый инфантилизм и жажда внимания! Забыла, как он за ней ухаживает, стоит ей оказаться в постели! Грелки, чай с мятой, завтрак в постель! Хотя, исходя из разницы в возрасте, это она должна уже…

Я толкнула дверь.

— Доброе утро.

— Доброе.

Обе сестры повернулись ко мне от кофемашины. Лицо Алекс — напряженное, еще более угловатое, чем всегда. Анна явно раздражена, но ради меня надевает на лицо светскую улыбку.

— Кофе?

— Спасибо, не откажусь.

Пока машина с шумом выдает мой двойной эспрессо, сестры молчат, каждая явно в своих мыслях.

— Пойду выпью первую чашечку на свежем воздухе. — Я играю в тактичную старую тетушку.

Сестры кивают мне с облегчением — им не терпится вернуться к беседе. Однако тетушки не бывают тактичными. Они просто знают, что летом окна веранды распахнуты. Звук, как дух, реет где хочет. Например, над нагретым утренним солнцем крыльцом.

Я сажусь, глядя на недавно распустившийся розовый лилейник — лето в этом году было поздним. Мы пересаживали их в июле, Двинский говорит, что у них есть греческое имя…

— Аня! Попробуй взглянуть на эту ситуацию не с позиции обиженной дочери, черт возьми!

— Хорошо, постараюсь. Болезненная молодая женщина. Заботливый пожилой супруг. Она — преувеличивает свои болячки, чтобы получить бóльшую дозу любви и заботы…

— Ты специально отказываешься меня услышать? — Алекс уже кричит. К счастью, Двинский с Валей уехали в город возвращать содержимое вчерашних красивых пакетов.

Я делаю большой глоток кофе, ошпарив язык.

— И эта внезапная забывчивость, черт, неужели ты не помнишь? Даже в тот вечер — забыла мой костюм! Помчалась за ним в ночи…

— Ага. Я тоже вечно все забываю.

— А бессонница?

— И у меня. Еще и волосы выпадают, если хочешь знать.

— Не ерничай! Я хочу знать, что тогда произошло? Она лежала в ванне. Я читала рядом вслух — я всегда плохо читала, но тогда мы не знали, что это дислексия. Помнишь?

— Я помню, Алекс.

— Что потом? Они поругались, папа уехал…

— Они часто ругались. Это вообще ни о чем не…

— Зачем она поехала за тем чертовым костюмом, а? Голова мокрая, на улице — мороз. Соревнования были еще через две недели. Она бы успела. Да, я устроила ей истерику, я очень уставала, у нас каждый день были прогоны, плюс мои неуды по русскому, и папа чувствовал себя униженным, что дочь не умеет ни слова написать без ошибки. Его дочь! Дочь великого поэта. А я требовала свой костюм. Это единственное, чего я имела право требовать, я, вечная двоечница! Но ведь мама могла мне отказать! Черт! Почему она мне не отказала? Я была маленькая совсем. Но ты-то помнишь?

— Там нечего помнить, Алекс, — голос у Анны уставший. — Хватит меня допрашивать. Это уже обсессия.

Я отключаюсь от беседы на веранде. Лилейники, думаю я. Надо будет их подкормить, как отцветут. А сегодня — полить. Раз уж Двинского все равно нет, заняться садоводством. Собрать букеты для всех комнат…

— Таких совпадений не бывает. — Алекс с легким звоном ставит чашку на блюдце.

— Бывают еще и круче. — Анна полощет чашки, выкладывает их в сушилку над раковиной. — Надеюсь, ты объяснила Вале, что проявила несвойственное тебе участие лишь потому, что у нее с нашей покойной матерью одни болячки на двоих?

Люблю сестринскую перебранку. Жаль, что мне нельзя в ней участвовать на равных. Я сощурила глаза: картинка сада передо мной превратилась в розовые и зеленые пятна. Экспрессионизм на грани абстракции. Алекс хочет навести четкость на прошлое. Подход, чреватый неприятными открытиями.

— У них двоих есть еще кое-что общее, — голос Алекс вдруг зазвучал глухо. — Знаешь, что? А точнее, кто?

Химерокаллис. Вот как называется лилейник по-гречески. Красота на один день. Я удовлетворенно вздохнула и встала с крыльца.

Анна молчала. И тогда Алекс припечатала:

— Наш отец.