Завтрак по традиции накрывала Валя. Это была одна из немногих — если не единственная — ее обязанность в доме. Алекс часто ночевала в городской квартире или приезжала после модных вечеринок совсем под утро и вставала поздно. Анна, напротив, была жаворонком — рано ложилась, но поутру принималась за статьи: писала она для нескольких изданий. Захватывала разные темы — общей оставалась культурная повестка и крайне доброжелательный тон. Я, помнится, еще до встречи с Двинским прочла несколько ее заметок, и они мне показались беззубой скукотой. Не критической оценкой, а скорее информационным листком: вот тут театральные премьеры, а тут — кинофестивали, а там, гляньте — литературные новинки. Казалось бы, яркие культурные события: есть где оттоптаться, сладострастно съязвить, столкнуть, наконец, веер разнополярных мнений, раз уж своего не имелось. Но нет: только вежливый интерес, только нейтральные прилагательные. Двинский как-то мельком прошелся по творчеству дочерей: одна бунтарка, рок-н-ролльщица, любительница вечеринок и мимолетных связей. Короче: сотрясательница основ. Вторая, будто пытаясь скомпенсировать первую, живет в режиме оптимального равновесия.

— Думал, ее рано или поздно выгонят из всех ее паршивых листков. И что ты думаешь? Напротив. Благожелательность по нынешним временам — редкий талант! Особливо среди творческой братии. Все мечтают о положительных рецензиях, за них, кстати, если заказные, и платят больше, чем за разгромные. Расчет верный: ругать-то всегда попроще.

— А они у Ани заказные?

— А черт ее знает. Может, главред деньги и берет. Но моя-то блаженная так и так пишет, боясь кого невзначай обидеть. Зато огромный плюс: у Нюты нет в этих кругах не то что врага — недоброжелателя. Как упомяну на светских тусовках про дочку, все передают приветы, ручку жмут. Еще бы, кто им еще тиснет вместо: отвратный, пошлый, вторичный — любопытный, оригинальный и легкоузнаваемый?

Итак, Анна с утра пораньше кропала про оригинальный или легкоузнаваемый контент российской культуры, Алекс в это время только падала в постель. А мышка Валя тихонько исчезала из дома — судя по легинсам и спортивному бра — на пробежку. Маршрут включал супермаркет у станции, там пекли свежий хлеб и сдобу для здешней состоятельной публики. К восьми часам Валя неизменно прибегала обратно, программировала кофемашину на американо, раскладывала круассаны и резала багет, выставляла на стол несколько видов варенья и сыр, и только после этого отправлялась под душ.

Вообще третья жена Двинского казалась в доме почти привидением — полупрозрачным акварельным наброском. Все свои вещи (в том числе верхнюю одежду и обувь, которую та же Алекс без стеснения роняла где попало) неизменно раскладывала, развешивала исключительно в своей комнате-келье. За столом так же неизменно молчала. Вне приемов пищи исчезала — ездила в спортивный клуб в Зеленогорск или сидела в своей комнате. Остается загадкой, как в то утро ее сумка оказалась на веранде? Руки были заняты пакетами из магазина? Скинув ее с плеча, бросилась распаковывать продукты, да так и забыла сумку у двери? В свою очередь я, получасом позже, неуклюже, как, собственно, и всегда, стягивала у той же двери резиновые сапоги. Шел град, я выбежала прикрыть клубничные кусты (да, вот такая я сделалась фанатичная садоводка-любительница). Сапоги — бывшие Нютины — были мне маловаты, и снимать их каждый раз оборачивалось сущей мукой. Я кряхтела, тужилась, и наконец первый соскочил, а я, чуть не упав сама, опрокинула сумку. На пол выкатился бесцветный блеск для губ, звякнули ключи от машины и — с легким шелестом — выскользнул серебристый блистер с таблетками. Допрыгнув до него, я закинула было лекарство обратно… но так и замерла на одной ноге. Ого! Вот так неожиданная встреча.

Беседу я завела очень аккуратно, дождавшись, когда никого не оказалось дома. Мы с Двинским, крайне довольные друг другом, умудрились рассортировать по годам все его черновики. Кроме того, я догадалась скачать на мобильный программку, позволяющую сканировать и приводить в удобочитаемый вид даже самые выцветшие или неясные строки, написанные на обрывках бумаги и полях пожелтевших газет пятьдесят, а то и шестьдесят лет тому назад.

— Надо же! Я уже сам не помнил, как это читать! Каждый раз экспериментировал! А тут — на тебе, прямо привет из шестьдесят восьмого года!

Он был счастлив как ребенок. Я — горда собой: уже месяц как я занималась малознакомой мне текстологией. Иногда действительно помогало сканирование. Увеличить четкость, добавить яркости — компьютерные штучки, так умилявшие Двинского. Но самой мне намного больше нравилось отслеживать логику его бесконечных почеркушек: понять, в каком порядке что вымарывалось и — почему?

Положим, из-за измененной первой строки менялась рифма в третьей, в поэтических терзаниях искалась новая, дальше — слетал тот или иной эпитет, и юный Двинский в далеком шестьдесят восьмом в ярости выбрасывал все к чертям собачьим. В рассеянности рисовал на полях женскую грудь, потом — волнообразно подчеркивал то немногое, что ему хотелось сохранить, и начинал сызнова… Расшифровка написанного была схожа с детской игрой, разгадыванием литературного ребуса. Но вовсе не ребус был мне интересен, и, увы! — не сами стихи. А Двинский. Его настроение, иногда — уровень опьянения (он признавался, что не раз писал под мухой). Шаг за шагом я отлавливала движение его мысли и чувства, факт невинного воровства у поэтов прошлого яркой метафоры и наконец с любопытством вглядывалась в пышный бюст на полях: имеет ли он конкретный прототип, или просто — юношеские эротические фантазии?

Одним словом, я потихоньку стала отличным литсекретарем. И причина моих внезапных успехов объяснялась просто: стихи Двинского — словно его параллельная биография. А мои расшифровки — попыткой застать время, когда меня не было рядом. Связаться с ним, так сказать, через позывные творчества — ну если уж в общем быте судьба нам отказала.

Разве он сам не говорил, что жизнь вторична по отношению к поэзии? А раз так — мои расследования сближали меня с ним больше, чем его совместное существование с Алекс и Анной. Я брала над ними верх, пусть они об этом даже не догадывались. Вот почему я была готова целый вечер сидеть над старыми черновиками, чтобы утром — как охотничий пес поноску — предъявить ему за завтраком очередной, давно забытый вариант стиха: часто много удачнее официального, уже канонизированного множеством изданий. Двинский тогда вставал во весь свой немалый рост, брал меня за плечи и звонко расцеловывал в обе щеки под ироничными (Алекс) и благожелательными (Анна) взглядами. (Валя бóльшую часть времени сидела, опустив глаза в тарелку.)

— Ну, не умница ли, а? — похохатывал он, а я сидела розовая, аки именинница. — Конечно, там было «осколочные звуки», а не «осколочные муки»! Какой дурак редактор, а я, видать, совсем на радости от пяти целковых гонорара в «Неве» ума лишился!

Одним словом, дело было сделано. Большое дело.

— Особенно для будущих поколений! — поддела его я.

— А вы не язвите, юная леди. Вот живешь всю жизнь по заветам Пастернака — мол, не надо заводить архива да над рукописями трястись. Ан нет! Пусть ваши, нынешние, что привыкли стишки оттачивать на экране компьютера, поглядят, как мы корпели над своими бумажками!

— Аки пчелы. — Я налила ему чашку черного чая с чабрецом: его любимое сочетание.

— Не пчелы. Медведицы. Помнишь, что писал секретарь Вергилия о его методе работы? Утром писал стихотворение и до вечера его правил, пока от изначальной версии ничего почти не оставалось. Древние считали, что именно так медведица, родив детенышей, вылизывает их, пока они не станут похожи на медвежат.

— Кстати, — отпила я глоток из своей чашки. — Неплохая педагогическая теория.

— Вот-вот. Рождается у нас черт знает что. Вылизывать их еще и вылизывать, чтобы стали людьми. В юные годы я и женщин своих пытался воспитывать, чтоб подходили под поэтический образ. Потом, конечно, плюнул.

Я хмыкнула.

— Александр Сергеевич тоже взял барышню на воспитание. Однако не стоит недооценивать генетики.

Двинский хохотнул.

— Это верно. Но во времена Александра нашего Сергеича редко практиковались разводы. Тогда как мы… — Он подмигнул. — Можем теперь их просто поменять.

Я решилась.

— Олег Евгеньевич, простите, если лезу не в свое дело…

— Тааак, — отхлебнул он из чашки. — Дурное начало. Продолжай.

— Но я тут случайно увидела у вашей жены таблетки. И я… знаю, что это за препарат.

Он отставил чашку, взгляд его потяжелел.

— Это серьезное лекарство, по показаниям. Я подумала, если вдруг вы не в курсе…

— Я в курсе.

— А… Ладно. Тогда конечно. Простите, что…

Он шумно выдохнул через нос. Потрогал мясистое ухо.

— Послушайте, Ника. Вы уже как-то… почти член семьи. И я, и русская поэзия, кхм-кхм, в моем лице, вам весьма обязаны…

— Вы ничего не должны мне объяснять. — Я мелко закивала, забрала со стола свою чашку и понесла к раковине, стараясь не пересекаться с ним взглядами. Что я наделала? Зачем полезла не в свое дело? Хотя зачем, понятно. Быть ближе, еще ближе, еще ближе… Пока тебя не оттолкнут, идиотка.

— Она выпивает, — раздался глухой голос за спиной. — Ничего не поделаешь. Крестьянские гены. Эти таблетки — замена. Не самая лучшая, но все же.

Я обернулась наконец от раковины. Он безрадостно улыбнулся, пожал плечами. Я вспомнила наш первый вечер, тот совместный ужин. Как аккуратно обходили бокал Вали, разливая вино всем остальным. Спорт, антидепрессанты, обособленность от прочих членов семьи…

Двинский, вздохнув, отвернулся к окну, и я наконец смогла смотреть на него неотрывно. Профиль у него был из той самой, вергилиевской, эпохи: тяжелый подбородок и выдающийся нос. Плюс лоб, ставший еще более высоким — спасибо лысине. Его бы чеканить на древнеримских монетах, подумала я.

— Когда она выпьет, — наконец сказал он, — а пить мало она не умеет… То становится неуправляемой.

— А надо — чтобы оставалась управляемой? — вопрос вырвался у меня помимо воли, я загляделась на профиль, и внезапно передо мной оказался фас. Двинский замер. Карие глаза подернулись пеплом, вытянулся зрачок. Я застыла.