Семейный девиз Холдейнов состоял из одного-единственного слова: «Страдай» (Suffer)[57]. Оно красовалось на фамильном гербе и было выгравировано на столовом серебре. Как-то раз гость, приглашенный отобедать, обратил внимание, что гравировка за годы использования стерлась и теперь читалась просто как «Ужин» (Supper). Холдейны, обладатели потертого столового серебра и мрачного девиза, были людьми примечательными. Именно Джон Бёрдон Сандерсон Холдейн, известный как Дж. Б. С., предвосхитил идею родственного отбора, заявив, что и сам пожертвовал бы жизнью ради спасения родственников при условии, что таковых будет достаточное число. Ирония в том, что сам Холдейн вечно вел себя как альтруист по отношению к другим людям, не слишком-то задумываясь о цене.

Холдейны были помещиками – их родовое гнездо располагалось близ города Перт в Шотландии. Семейство было зажиточным, а значит, страдания выпадали на долю Холдейнов отнюдь не в силу обстоятельств. Нет, их выбирали осознанно, из чувства долга, а в случае Дж. Б. С. – еще и от тяги к риску. Его отец Джон Скотт Холдейн, врач по образованию, окончил Эдинбургский университет, а позже стал профессором физиологии в Оксфорде, где и появился на свет Дж. Б. С. В два года мальчик ползал по полу отцовской домашней лаборатории, а в три года, как гласит семейная легенда, поинтересовался по поводу крови из ссадины у него на голове: «Это оксигемоглобин или карбоксигемоглобин?» Может, конечно, это и выдумка, но она как нельзя лучше отражает ту научную отстраненность, с которой и отец, и сын относились к боли. Дж. Б. С. впоследствии вспоминал, что отец не любил ставить опыты на животных и приучил себя не обращать внимания на боль, чтобы экспериментировать на самом себе. Цель была в том, чтобы «добыть знания, которые спасут человеческие жизни».

Интерес Джона Скотта к спасению жизней не ограничивался теорией. Он спускался в угольные шахты после аварий, чтобы исследовать скопления взрывоопасного метана, а еще был консультантом Королевского военно-морского флота по вопросам безопасного подъема водолазов с больших глубин. Дж. Б. С., тогда еще мальчишка, часто сопровождал его в таких поездках. В 15 лет он отправился с отцом на побережье Шотландии – испытывать водолазное снаряжение. Горя желанием лично поучаствовать в эксперименте, паренек натянул водолазное облачение и погрузился в воду. Вскоре костюм начал наполняться водой через неплотно прилегавшие манжеты на запястьях и щиколотках – ведь он был рассчитан на взрослого мужчину. Дж. Б. С. так и орудовал выпускными клапанами, чтобы не дать воде подняться выше груди, пока его, насквозь мокрого и продрогшего, не выудили из моря по окончании опыта.

Рис. 5. Дж. Б. С. Холдейн

С началом Первой мировой войны в 1914 году Дж. Б. С. записался добровольцем в Черную стражу – шотландский полк, штаб которого располагался неподалеку от родового поместья Холдейнов. 22-летний юноша вскоре оказался в окопах Фландрского фронта. «Я отлично понимал, что могу сложить голову на этих унылых плоских равнинах, – писал он, – и что люди там гибнут впустую. И все же, в отличие от большинства моих товарищей, я находил этот опыт увлекательным». Холдейна назначили командиром минометного расчета, и он со своим небольшим отрядом бродил по траншеям, обстреливая неприятельские позиции из примитивных минометов. Минометчиков недолюбливали остальные бойцы – их действия неизменно вызывали ответный артиллерийский огонь с немецкой стороны, но к тому времени сами минометчики уже успевали переместиться на новую позицию. Дж. Б. С. был в своей стихии: он совершал дерзкие ночные вылазки на нейтральную полосу, чтобы подслушать разговоры немцев: немецкий он выучил еще в пятилетнем возрасте благодаря няне-немке.

Поразительно, но даже в окопах Дж. Б. С. умудрялся находить душевные силы и выкраивать время для научной работы. Так, после гибели соавтора в бою он в одиночку завершил статью о генетических экспериментах на мышах[58]. В ту пору смерть и хаос были неизменными спутниками молодежи. Холдейн не раз оказывался на волосок от гибели и благодаря своей необыкновенной отваге однажды спас жизнь боевому товарищу. А другой его акт безрассудного самопожертвования помог выжить тысячам солдат.

Дж. Б. С. на короткое время отозвали с передовой, чтобы он мог помочь отцу, который прибыл во Францию с неотложным заданием. Немцы начали применять иприт, а солдатам Антанты выдавали противогазы, о бесполезности которых Джон Скотт Холдейн ранее уже предупреждал командование. Требовалось испытать улучшенные модели, чтобы выяснить, будут ли они эффективны и смогут ли бойцы сражаться, не снимая их. Отец и сын в ходе экспериментов вдыхали смертоносный газ, из-за чего по несколько дней не могли подняться с постели, а одышка мучила их еще много месяцев. Однако исследование позволило создать более надежные противогазы и свести на нет преимущество иприта как оружия. Примечательно, что Дж. Б. С. никогда не кичился своей самоотверженностью в связи с участием в этой работе.

А 35 лет спустя Дж. Б. С., этот человек, не понаслышке знавший, что такое альтруизм, обронил шутливое замечание насчет готовности отдать жизнь за родственников. Ирония этой фразы Холдейна – в вопиющем несоответствии между чуть ли не «алгебраическими» условиями самопожертвования и тем, что в подобных обстоятельствах люди никогда ничего не просчитывают, даже представляя расклад сил. Сама мысль о герое с калькулятором абсурдна.

Люди действительно отдают предпочтение родственникам, но самоотверженные поступки наподобие тех, что совершили Дж. Б. С. с отцом или мексиканские «Кроты», – это лишь крайние проявления нормального человеческого поведения по отношению к посторонним. На языке науки о поведении это называется «просоциальностью». Родственный отбор не объясняет эту нашу просоциальность, поскольку родство для нее не обязательно. Какие еще объяснения можно предложить? Проще всего предположить, что это все – одна большая ошибка эволюции.

Согласно гипотезе большой ошибки (ГБО), человек эволюционировал в небольших семейных ячейках, где родственный отбор поощрял взаимовыручку[59]. Со временем людские сообщества разрослись, начав включать и неродственных особей, но мы по-прежнему относились к ним как к родне, потому что альтруизм уже впечатался в нашу психику. Иначе говоря, ГБО постулирует, что просоциальность не адаптивна – это эволюционное наследие, эволюционный пережиток. Биологи-эволюционисты недолюбливают такие «пережитки». Нам претит сама идея списывать что-то на них, то есть отмахиваться от проблемы, а не пытаться ее объяснить, докопаться до сути. И все же к ГБО стоит отнестись со всей серьезностью, поскольку эволюционный анахронизм не такая уж редкость[60].

Человек современного анатомического типа живет на Земле всего примерно 300 000 лет, и на протяжении почти всей своей истории, за вычетом последних 10 тысячелетий, мы кочевали небольшими общинами, живя охотой и собирательством. Отсюда популярный довод, что мы плохо приспособлены к современному укладу жизни и рациону, а потому должны вести себя и питаться так, как (согласно нашим представлениям) это делали первобытные охотники и собиратели. Порой это приводит к сомнительным заявлениям, которые биолог-эволюционист Марлен Зук метко окрестила «палеофантазиями»[61]. В 1960-х годах Роберт Ардри продвигал идею, будто человек по природе агрессивен и склонен защищать свою территорию, потому что наш мозг был «запрограммирован» на это в ходе эволюции[62]. Любопытно, что ГБО, по сути, выворачивает этот аргумент наизнанку и предлагает противоположный вывод: эволюционная история сделала нас просоциальными по своей сути. Невольно задаешься вопросом – неужели речь идет об одном и том же виде?

Если ГБО не лишена оснований, доводы в ее поддержку следует искать в нашей родословной. Мы не можем точно сказать, насколько просоциальны были наши предки, – но мы можем изучить других приматов, с которыми у нас общие прародители, и рассуждать ретроспективно. Если некая закономерность прослеживается у всех приматов, возможно, она действительно заложена в нас эволюцией. На сегодняшний день науке известно около 250 видов приматов, и научная литература об их поведении весьма обширна и полна противоречий. Однако авторы одного выдающегося исследования сумели, используя единую методологию, проверить на просоциальность 15 разных видов – лемуров, шимпанзе, паукообразных обезьян, гиббонов, макак, человеческих детей и еще целый зверинец приматов, от которого у доктора Дулиттла глаза бы разбежались[63]. Все они были протестированы в привычных для них социальных условиях: ученые хотели узнать, станут ли испытуемые спонтанно делиться пищей с сородичами, не получая ничего взамен. Результаты оказались поразительными.

Как и следовало ожидать, не все приматы проявили одинаковую просоциальность. Исследователи предполагали, что наши ближайшие родственники – шимпанзе – окажутся в этом смысле наиболее похожими на нас. Однако по шкале просоциальности от 0 до 10 люди набрали 10 баллов, а шимпанзе – всего 1. С чем связан такой разрыв? Среди этих 15 видов просоциальность теснейшим образом коррелировала с тем, насколько для них характерно кооперативное выращивание потомства. Представители видов, чье потомство получало большую часть заботы не от родителей, а от других членов группы, были наиболее склонны делиться пищей, не получая ничего взамен. «Чтобы вырастить ребенка, нужна целая деревня» – не просто поговорка. Это подтвердит всякий, кто растил детей. Нам, людям, свойственно кооперативное размножение, а шимпанзе – нет. Мы просоциальны, шимпанзе – нет.

Это сравнительное исследование приматов указывает на то, что просоциальность действительно возникает в группах, где действовал родственный отбор, о чем свидетельствует совместное выращивание потомства. В этом отношении оно согласуется с одним из предположений ГБО. Но эта гипотеза позволяет сделать и другое предсказание, которое необходимо проверить: просоциальность современного Homo sapiens не поддерживается естественным отбором. Неужели так оно и есть?

Считается, что человек слишком умен, чтобы вопреки доводам рассудка слепо повиноваться губительному инстинкту. Это, конечно, вопрос субъективный. Было бы разумнее проверить, дает ли просоциальность какие-либо преимущества в современном мире. Мы вернемся к людям чуть позже, а сначала рассмотрим более простой случай сотрудничества между неродственными особями у других животных, не обремененных столь громоздким багажом – большим мозгом.

В животном мире сотрудничество между неродственными особями весьма распространено; для общественных перепончатокрылых это и вовсе обычное дело[64]. Эусоциальные колонии эволюционируют посредством родственного отбора, но у некоторых видов выручают друг друга и неродственные семьи. Это явление, похоже, наиболее распространено в суровых условиях обитания на ранних стадиях формирования колонии, когда рабочих особей, помогающих маткам, всего лишь жалкая горстка. В пустынях юго-запада Америки обитают муравьи-жнецы: часто можно увидеть, как они переносят семена в свои гнезда. Молодые муравьиные царицы вынуждены выполнять эту работу самостоятельно, что ограничивает скорость, с которой они могут производить рабочих особей себе в помощь. Новое гнездо может содержать всего десяток рабочих – в сравнении с миллионами, населяющими некоторые муравейники. У муравьев-жнецов две неродственные царицы могут основать гнездо вместе: в этом случае рабочие и царицы заботятся о потомстве обеих. Эксперименты показали, что муравейники с двумя царицами растут быстрее, чем с одной, и шансов на выживание у таких колоний тоже больше[65].

Коммунальное размножение, наблюдаемое у муравьев-жнецов, отличается от кооперативного тем, что во втором случае друг другу помогают именно родственники, а в первом генетическая близость вовсе не обязательна. Жуки-могильщики, африканские львы и желудевые дятлы – лишь некоторые из многочисленных видов, практикующих коммунальное размножение. Одно из главных его преимуществ – лучшая защита от хищников. Однако, как и любая форма сотрудничества, оно сопряжено с угрозой со стороны мошенников – например, ложных «соратников», которые подбрасывают свои яйца в чужие гнезда и успешно ретируются.

У одной коммунально размножающейся птицы – большого ани, родственника кукушек, – развилась уникальная система обнаружения и удаления яиц, подложенных нахлебниками[66]. Общим гнездом пользуются две-три неродственные пары, которые хором исполняют затейливую ритуальную песнь: так синхронизируется кладка яиц и укрепляются социальные связи в группе. Ловко орудуя клювами, птицы отодвигают в сторону яйца, отложенные раньше срока, после чего приступают к коллективному высиживанию. Подбрасывание яиц посторонними самками – обычное дело. Родители не в состоянии распознать чужака, но способны определить, что яйцо было отложено не синхронно с остальными, – им достаточно взглянуть на цвет скорлупы. Яйца большого ани покрыты белым минеральным налетом, который со временем стирается, обнажая голубую скорлупу. Таким образом, только что подброшенные яйца отличаются по цвету от остальной кладки, поэтому их немедленно отбраковывают. В итоге обман почти никогда не окупается, а сотрудничество процветает.

Животные, не состоящие в родстве, получают разнообразные прямые выгоды от объединения в группы. Не считая совместного выращивания потомства, главная из них – защита от хищников. Находиться в группе для отдельно взятой особи безопаснее: бдительность становится общей задачей, а риск стать жертвой нападения ниже, чем для животных, держащихся особняком. Вот представьте себе: две антилопы мирно пасутся в саванне Серенгети и вдруг замечают, что к ним крадется гепард. «Бежим!» – кричит одна антилопа другой. «А смысл? – возражает другая. – Невозможно бежать быстрее гепарда!» «Мне и не надо бежать быстрее гепарда, – парирует первая. – Достаточно бежать быстрее тебя». Иными словами, порой у группового образа жизни могут быть в первую очередь эгоистические причины.

Только что описанный сценарий представляет собой примитивную игру в формальном смысле, поскольку выигрыш (то есть выживание) одной антилопы зависит от поведения другой. В этом случае оптимальная стратегия – держаться стада и всегда удирать от хищника. Но как быть с более сложными ситуациями, например с дилеммой заключенного? Возьмем животных, кормящихся группой: они делят время между высматриванием опасности (хищников) и едой. Эти два занятия несовместимы, поэтому время, потраченное на «караул», наносит ущерб для отдельной особи, тогда как выгоду от таких процессов получают все. Любое животное, должно быть, испытывает соблазн просто опустить голову и щипать травку, предоставив нести вахту другим, более социально ответственным простофилям. Если животные играют по принципу «око за око» (что означает примерно «Ты караулишь – я тоже караулю, ты филонишь – я филоню»), сотрудничество возникает и затем поддерживается. Это результат повторяющейся дилеммы заключенного (ПДЗ). Но действительно ли животные сотрудничают таким образом? Оказывают ли они ответные услуги?

Исследователи искали ответ десятилетиями. Если подвести краткий итог их работы, то он таков: оказывают, но редко[67]. Теперь мы гораздо лучше понимаем, как устроено сотрудничество в живой природе, в том числе и среди особей нашего собственного вида. Первый урок заключается в том, что описанная дилемма – в том виде, в каком ее изначально сформулировали, – реальна: если сотрудничество сопряжено с издержками, обман не просто возможен, он неизбежен, и с этим надо что-то делать, иначе альтруистам придется пересмотреть свои взгляды на помощь ближнему. Повторяющаяся дилемма заключенного строится на ряде допущений относительно правил игры: она делится на раунды, в ней всего два участника, взаимного обмена информацией о намерениях нет. Если эти условия соблюдены, некоторые животные действительно, как и ожидалось, прибегают к стратегии «око за око».

Например, в ходе лабораторных экспериментов с серыми крысами проверяли, станут ли они помогать друг другу добраться до пищи внутри клетки по принципу взаимности, – и грызуны действительно вели себя именно так. В другом опыте, предусматривающем поощрение или наказание животного за то или иное поведение в соответствии с вознаграждением, ожидаемым в рамках ПДЗ, крысы сотрудничали по принципу «око за око», как и предсказывала теория[68]. Проблема в том, что обобщить результаты этих экспериментов и соотнести их с реальностью трудно, поскольку они проводились в крайне искусственных условиях. Когда крысы-испытуемые голодны, они подают ультразвуковые сигналы, похожие на мольбу, и их сородичи, заслышав эти звуки, приходят на помощь – тем охотнее, чем надрывнее писк[69]. Чем голоднее крыса, тем больше поддержки она получает. Это не соответствует стратегии «око за око» и свидетельствует о том, что крысы имеют более высокую склонность помогать друг другу, чем можно было бы ожидать, если бы они просто отвечали услугой на услугу.

В аналогичных лабораторных экспериментах люди также быстро улавливают правила повторяющейся дилеммы заключенного и действуют соответственно стратегии «око за око». Однако и тут привнесение небольшой доли реализма портит вроде бы стройную картину. Если участникам дают немного поболтать перед началом опыта, они начинают успешно предугадывать, станет ли соперник сотрудничать, и ведут себя соответственно[70]. Фундаментальный недостаток использования ПДЗ для моделирования кооперативного поведения заключается в том, что социальные животные обмениваются информацией (общаются друг с другом), тогда как правила, установленные для дилеммы заключенного, не учитывают возможность коммуникации[71].

Сообразительные животные порой и впрямь действуют по принципу «услуга за услугу», но взаимопомощь между неродственными особями не зависит исключительно от взаимности, как предполагает дилемма заключенного. Просоциальное поведение человека идет еще дальше, поскольку во многих ситуациях оно, видимо, представляет собой стандартную реакцию, так как не обусловлено взаимовыгодой и не ограничивается только знакомыми людьми. Более того, выгода от помощи часто непредсказуема – и, следовательно, никак не может учитываться в мысленных расчетах на тему «а стоит ли выгода затрат». Мы ежедневно проявляем внимание к людям, которых никогда прежде не видели и, возможно, никогда больше не увидим. И если вам прямо сейчас пришел на ум какой-нибудь возмутительный случай человеческой черствости, задайтесь вопросом: а почему, собственно, он так вас задел? Не потому ли, что была нарушена некая норма? Антисоциальное поведение – это исключение, лишь подтверждающее существование просоциальной нормы. Просоциальность – это стратегия сотрудничества в большой группе.

Раз уж мы заговорили о людях, давайте вернемся к вопросу о том, почему мы так много и охотно помогаем друг другу. И что мешает антисоциальному поведению свести на нет всю нашу просоциальность, превратив любого из нас в разочарованного циника наподобие Гордона Гекко из фильма «Уолл-стрит» с его сакраментальным «жадность – это хорошо»? Вы, конечно, заметили, что это, строго говоря, все те же два вопроса, которые не дают нам покоя. Насколько убедительно отвечает на них гипотеза большой ошибки? Наш беглый обзор сотрудничества между неродственными особями в животном мире наводит на мысль, что просоциальность может давать массу преимуществ, актуальных и для человека. И одно из важнейших преимуществ связано с тем, как мы растим потомство[72].

Сара Блаффер Хрди в своей книге «Матери и другие» отмечает:

Лишь в конце XX века эволюционные антропологи, в том числе и я, задумались о том, насколько сложно было древним собирателям вырастить детей, способных выжить. Сопоставляя разрозненные свидетельства, мы пришли к выводу, что помощь членов группы, помимо биологических родителей, была совершенно необходима для выживания младенцев (от рождения до отлучения от груди) и детей (до обретения пищевой самостоятельности) в плейстоцене[73].

Доказательства, приведенные Хрди в книге «Матери и другие», выглядят убедительно. Прежде всего отметим: человеческие матери с готовностью позволяют другим нянчить своих младенцев, что весьма необычно. Самки шимпанзе и обезьян никогда не подпускают посторонних к новорожденным и постоянно держат детенышей при себе. У племени хадза́ на севере Танзании, одного из последних сохранившихся сообществ охотников-собирателей, ведущих традиционный образ жизни (у популяции, которую так любят изучать антропологи-эволюционисты), новорожденные 85 % времени находятся на руках у членов племени, не являющихся их родителями. Схожая картина наблюдается у кочевых общин ака и эфе в Центральной Африке: 25–30 матерей совместно ухаживают за младенцами, нянчат их и кормят грудью. У эфе принято, что в первые же дни жизни за ребенком присматривают в среднем 14 разных человек, включая отцов, братьев и старших родственниц. Совместное вскармливание не встречается у человекообразных обезьян, зато, как показывают антропологические исследования, широко распространено в человеческих сообществах собирателей во всем мире. Пищей принято делиться с самого рождения ребенка и на протяжении всего его детства.

Хотя родственники и участвуют в уходе за младенцами и детьми, роль неродственных членов группы также велика. Состав групп охотников-собирателей, как правило, непостоянен, а степень родства между их членами обычно невысока[74]. Это подтверждает мысль, что один лишь родственный отбор не объясняет, кто кому помогает и почему. Скорее всего, именно совместное выращивание потомства заложило основу человеческой просоциальности, однако этот эволюционный процесс начался, вероятно, еще у предков Homo sapiens. Выходит, мы всегда были просоциальны.

Мы стремимся отнести истоки просоциальности к периоду задолго до возникновения нашего вида отчасти потому, что недавние исследования показывают: второе предположение гипотезы большой ошибки само по себе является большой ошибкой. Оказывается, родственные связи в группах охотников-собирателей слабы (тогда как ГБО предполагает обратное), но это еще не все: имеются археологические свидетельства масштабного сотрудничества между древними охотниками-собирателями[75]. Антропологи изучают охотников-собирателей 100 с лишним лет, и пока что обнаружены лишь немногочисленные маргинализированные сообщества, неспособные собрать большое число людей. Однако сооружения, оставленные охотниками-собирателями прошлого, свидетельствуют о том, что так было не всегда.

По Великим равнинам Северной Америки, простирающимся от штата Техас на юге до канадской провинции Альберта на севере, когда-то бродили огромные стада бизонов. Они постоянно кочевали разрозненными группами по бескрайним пастбищам. До прибытия европейцев и последовавшего за этим почти полного истребления бизонов на Великих равнинах паслись десятки миллионов этих исполинских животных, чей вес порой достигал тонны с четвертью. Безжалостное уничтожение бизонов, превратившееся в настоящую бойню, было, по крайней мере отчасти, сознательной военной политикой США, направленной на то, чтобы голодом принудить к покорности коренных американцев – в частности, неукротимых сиу. «Убивайте любого бизона, попавшегося вам на глаза. Чем меньше бизонов, тем меньше индейцев», – заявлял полковник Додж[76].

Рис. 6. Бизон

Много позже вождь сиу Джон Файр Хромой Олень (1903–1976) рассказывал своему биографу:

Бизон давал нам все необходимое. Без него мы были никто и ничто. Шкура бизонов шла на изготовление типи. Она служила нам постелью и одеялом, мы шили из нее зимнюю одежду. Из бизоньей шкуры делали барабаны, гул которых раздавался всю ночь напролет, – живые священные барабаны. Из нее мы мастерили бурдюки для воды. Плоть бизона придавала нам сил, становилась нашей плотью. Мы не тратили впустую ни кусочка. Бросишь раскаленный камень в бизоний желудок – вот тебе и котел для супа. Рога служили ложками, кости – ножами и иглами для наших женщин. Из жил мы крутили тетивы и нити. Ребра превращали в санки для детей, а копыта – в погремушки. Могучий бизоний череп, рядом с которым лежала трубка, был нашим священным алтарем. Имя величайшего из сиу – Татанка Ийотаке, Сидящий Бык. Истребив бизонов, вы убили и индейца – настоящего, дикого индейца, жившего в единении с природой[77].

Когда европейцы впервые ступили на Великие равнины, местные племена уже освоили верховую езду и были грозными воинами. Однако лошади появились у них незадолго до этой встречи. Когда-то лошади водились и в Северной Америке, но вымерли вместе с остальной мегафауной около 10 000 лет назад. Лошади, на которых ездили индейцы во время первых контактов с европейцами, были потомками одичавших испанских лошадей, завезенных конкистадорами в Мексику[78]. Европейцы описывали индейскую охоту на бизонов как конную, но традиционно она велась пешком и требовала слаженных усилий множества людей. Археологические свидетельства обнаружены в сотнях мест, но самое впечатляющее – в Хед-Смэшд-Ин на юге канадской провинции Альберта.

Хед-Смэшд-Ин – это «баффало-джамп» («бизоний прыжок»), место охоты на бизонов: песчаниковый утес, на который загоняли стада в 100–200 голов, чтобы животные насмерть разбивались о камни внизу. Отложения под утесом раскопали на 10-метровую глубину, и стало очевидно, что люди охотились здесь в течение 6000 лет, вплоть до середины XIX века. В Хед-Смэшд-Ин было убито (предположительно) до 100 000 животных. Каждый крупный бизон – это 400 кг мяса, а также шкура, кости и другие ценные части. Коренные американцы, первыми освоившие это место, явно выбирали его очень тщательно: перед обрывом ландшафт имеет естественные и искусственные особенности, идеально подходящие, чтобы гнать стада навстречу гибели[79].

В 4 км за утесом находится обширная 10-километровая естественная впадина – своего рода сборный пункт. В эту котловину бизонов старательно загоняли члены племени, которые укрывались за длинными направляющими линиями из камней, сложенных пирамидами. Одна такая загонная линия, сооруженная племенем атабасков, тянулась на 50 км[80]. Как только стадо оказывалось в котловине, молодые охотники, наряженные для маскировки в бизоньи или волчьи шкуры, завлекали животных и гнали к обрыву. Дополнительные загонные линии, за которыми прятались другие участники охоты, заставляли бизонов двигаться из точки сбора прямиком к скалистому обрыву. Загонщикам требовались осторожность и слаженность действий: нужно было оставаться незамеченными, пока стадо не окажется в нужном месте, иначе бизоны могли направиться не туда. Исполинские животные, загнанные в угол, в любой момент могли броситься на своих мучителей и боднуть рогами. Никто не хотел оказаться нанизанным на рога – даже в предвкушении сытного ужина.

Кочевые индейские племена перемещались группами примерно по 70 человек, но, если планировалась большая охота, они собирались сотнями и даже тысячами. Требовалось огромное число людей всех возрастов – не только для того, чтобы выстраивать и поддерживать в порядке загонные линии и сооружать укрытия из ветвей вокруг груд камней, но и для того, чтобы непосредственно гнать животных. После того как бизоны падали с утеса, начинался хаос: животные бились в предсмертных судорогах, повсюду была кровь. Во время раскопок на месте охоты были обнаружены 5000 наконечников стрел – видимо, раненых животных добивали из луков, с безопасного расстояния. Затем каменными орудиями свежевали и разделывали туши, снимали мясо с костей, удаляли сухожилия. Добычу надо было собрать как можно скорее, пока трупы не начали разлагаться. Все это время рядом выли волки, жаждущие урвать кусок добычи, а в небе кружили орлы.

Масштабная коллективная заготовка мяса, которую практиковали в Хед-Смэшд-Ин, по-видимому, типична для всех обитаемых континентов, где кочевые охотники-собиратели сотрудничали друг с другом, объединяясь в большие группы[81]. Это совершенно не вписывается в сценарии, предлагаемые гипотезой большой ошибки, и наводит на мысль о совсем другой форме сотрудничества – взаимозависимости. Согласно гипотезе взаимозависимости, приспособленность каждого члена группы в значительной степени зависит от помощи со стороны других[82]. Для охоты на крупную дичь необходима слаженная работа, зато в награду получаешь такое количество мяса и материальных ресурсов, какое одинокому охотнику и не снилось. Трофеи, добытые в ходе совместной охоты, доказывают, что просоциальность – вовсе не ошибка эволюции. Когда в результате сотрудничества получаешь изобилие скоропортящейся пищи, делиться добычей со всеми, включая незнакомцев, – малозатратный способ наладить отношения, на которые впоследствии можно положиться. Не потому ли мы так охотно угощаем чужаков (чего почти не делают другие животные)?

Если взаимозависимость, связанная с совместным выращиванием потомства и охотой, – эволюционная основа просоциальности, значит, она древнее, чем сам вид Homo sapiens. Мы можем быть в этом уверены: ведь Homo erectus вышел на сцену раньше нас. Этот вид, возникший 1,8 миллиона лет назад, тоже был родом из Африки и, подобно нам, мигрировал с родного континента, расселившись далеко на восток вплоть до Китая. Где бы ни находили ископаемые стоянки этого нашего предка, они усеяны костями слонов: стоило Homo erectus появиться на новом месте, как местные слоны вскоре исчезали[83]. Нашим предкам слоновий стейк был милее всего на свете. Но убить животное размером со слона гоминиды могли лишь при объединении усилий. И, как мы уже знаем, в награду они получали шведский стол, ломившийся от мяса.

Изобилие пищи, обеспечиваемое совместной охотой, – это пример того, что экономисты называют «общественным благом». Общественные блага – это ресурсы, создаваемые коллективными усилиями членов сообщества, и этими ресурсами могут пользоваться все, независимо от того, внесли они свой вклад или нет. Как всегда, нужно задаться вопросом: что мешает «нахлебникам» воспользоваться плодами тяжелого труда остальных, когда общественное благо доступно всем? Что мешает им просто отсидеться в безопасности за грудой камней на мягкой подстилке из сена, а затем явиться на пиршество, когда вся опасная суматоха уже позади? Ясно, что никакая взаимная выгода уж точно не помешает! Если вождь созывает все племена – свое и соседние – на грандиозный мясной пир, он не может сказать: «Стоп, либо участвуют все, либо праздника не будет!» Так «нахлебники» получат право вето, и ни одно совместное предприятие никогда не состоится. Чтобы поддерживать сотрудничество при производстве общественных благ, нужно что-то более действенное, чем примитивный принцип взаимности.

Альтернативная стратегия, обеспечивающая сотрудничество в ситуации с общественными благами, заключается в том, что готовые к кооперации люди избирательно объединяются друг с другом, оставляя нежелающих сотрудничать за бортом. Когда люди племени хадза решают, с кем разбить совместный лагерь, они проводят именно такой отбор. В результате лагеря разделяются в зависимости от того, насколько люди склонны к сотрудничеству[84]. Результаты онлайн-экспериментов в социальных сетях, посвященных изучению того, как люди делятся общественными благами, демонстрируют то же самое. Готовые к сотрудничеству участники находят друг друга и держатся вместе, а тех, кто не склонен к кооперации, удаляют из друзей, и они воспринимают это как наказание[85]. Взрослые, дети и некоторые животные порой из кожи вон лезут, чтобы наказать тех, кто отказывается сотрудничать, тем самым защищая и поддерживая кооперацию[86].

Хорошая репутация важна для привлечения союзников и получения выгод – вот почему нас так сильно волнует мнение окружающих. Чарлз Дарвин высказал эту мысль в своем труде «Происхождение человека»[87], хотя сама идея уже давно витала в воздухе[88]. Никто не выразил ее лучше, чем Шекспир устами двуличного Яго в трагедии «Отелло»[89]:

Нетронутое имя, генерал,

Репутация, справедливость и доверие – все это важно и служит средством обеспечения выгод от сотрудничества и взаимозависимости. Эта взаимозависимость формирует поведение на уровне группы, но происходит это благодаря преимуществам, которые получают отдельные члены группы. Сотрудничество едва ли разовьется лишь на основе выгоды для группы в целом, как предполагал Кропоткин в своей книге «Взаимная помощь», – потому что если нет индивидуальных выгод, то благоденствуют лжецы и обманщики, и это губит групповую кооперацию.

Взаимозависимость может способствовать сотрудничеству при распределении общественных благ, но в этом случае всегда присутствует и соперничество – стоит лишь копнуть. Есть разные теории по поводу того, как держать соперничество в узде. Первая – это не столько теория сотрудничества, сколько диагноз его неуспеха, поставленный экологом Гарретом Хардином. В 1968 году Хардин опубликовал краткую, но нашумевшую статью под названием «Трагедия ресурсов общего пользования» (Tragedy of the Commons), в которой он вслед за Томасом Мальтусом повторил тезис о том, что рост человеческой популяции неизбежно должен опередить рост доступных ресурсов. Согласно диагнозу Хардина, проблема, поднятая Мальтусом, заключается в следующем: когда ресурсы находятся в общем доступе, каждый индивид стремится урвать как можно больше. Это форма дилеммы заключенного, в которой сотрудничество между соперниками становится невозможным из-за страха проиграть.

Например, было бы разумно управлять таким ресурсом, как глубоководное рыболовство, согласно принципу устойчивого развития, но это требует самоограничения со стороны конкурирующих рыбаков. В ситуации, когда ресурсы доступны для всех, но «каждый сам за себя», такая стратегия просто обречена на провал. В результате почти все морские и океанские акватории сегодня страдают от перелова и идут к коммерческому вымиранию. Хардин утверждал, что без внешнего вмешательства таких «трагедий ресурсов общего пользования» не избежать. Он предлагал приватизировать общие ресурсы, исходя из того, что владельцу выгоднее сохранять их, а не истощать. Еще одно решение – ввести управление общими ресурсами по принципу «сверху вниз». Но для этого нужен такой институт, как сильное государство в духе Гоббса.

Статья Хардина определила ход экологических дебатов, развернувшихся в 1970-х годах. Сегодня она по-прежнему лежит в основе природоохранных стратегий, таких как «долги в обмен на природу»[91], нацеленных на приватизацию природных территорий, например тропических лесов в странах Глобального Юга[92]. Аргумент, выдвинутый Хардином, заворожил экологическое движение якобы неопровержимой логикой Мальтуса. Однако логический аргумент хорош лишь настолько, насколько хороши предположения, на которых он основан, – а предположения Хардина, как и Мальтуса до него, были ошибочными. Вызов аргументу о «трагедии ресурсов общего пользования» бросила экономист Элинор Остром. Она тщательно изучила, как на самом деле ведут себя люди, сообща пользующиеся такими ресурсами, как пастбища и оросительные воды[93]. Остром обнаружила, что эти люди договариваются между собой о долях и создают правила и институты для защиты своих индивидуальных и коллективных интересов. За эту работу Остром получила Нобелевскую премию по экономике (и стала первой женщиной, удостоенной этой награды).

Остром обнаружила, что сотрудничество среди людей, совместно пользующихся общими ресурсами, возникает в тех случаях, когда они могут длительное время общаться и взаимодействовать с соседями, зарабатывая репутацию и выстраивая доверие. В Швейцарских Альпах фермеры на протяжении веков летом пасли свой скот на великолепных горных лугах. Перевыпаса всегда удавалось избегать, а пастбища распределялись согласно исконным правам: никому нельзя было держать больше скота, чем он мог прокормить зимой. Петр Кропоткин описал сотрудничество среди швейцарских горных жителей в своей книге «Взаимная помощь». В Японии использование общинных земель в горах столетиями регулируется местными деревенскими комитетами, устанавливающими правила, которые обеспечивают справедливое распределение работ по содержанию угодий. В результате каждая семья получает соразмерную долю ресурсов. В каждой деревне – свой письменный кодекс, определяющий наказания за нарушение правил, а в большинстве поселений есть инспектор, патрулирующий округу верхом на лошади. Штраф зависит от нарушения: кто-то может расплатиться саке, а кому-то придется сделать денежное пожертвование в деревенскую школу.

Для всех случаев успешного долговременного совместного пользования общими ресурсами характерно одно: этот процесс регулируют местные демократические институты. Правила устанавливаются самим сообществом и подкрепляются дифференцированными санкциями в отношении нарушителей. В каждом сообществе – многовековая история сотрудничества, и люди рассчитывают, что оно продолжится и впредь. Общие праздники и культура во всех ее формах способствуют формированию глубоких связей. Мировое рыболовство, напротив, переживает кризис: между экипажами траулеров, бороздящих Мировой океан, нет подобных взаимоотношений.

Рис. 7. Элинор Остром

Во всех рассмотренных нами примерах человеческих и животных сообществ прослеживаются некоторые общие закономерности кооперации. Сотрудничество может возникнуть даже в самых маловероятных ситуациях: среди врагов на поле боя, среди свирепых пиратов, запертых в тесном пространстве корабля в море, в живущих натуральным хозяйством общинах, где соперники конкурируют за ограниченные общественные блага. Успех сотрудничества зависит от нескольких фундаментальных правил: во-первых, члены команды действуют сообща, когда это отвечает их личным интересам; во-вторых, каждой преуспевающей команде нужен механизм борьбы с мошенниками – теми, кто пытается получить выгоды от сотрудничества, избегая затрат.

Третье правило вытекает из первых двух: сотрудничество возникает при определенных условиях. Солдаты будут сотрудничать с врагом, только если он отвечает взаимностью. Жуки-могильщики сотрудничают лишь тогда, когда позволяют ресурсы или есть внешняя угроза. Охотники хадза предпочитают объединяться с теми, кто готов делиться. Эусоциальные и кооперативно размножающиеся виды объединяются только с родственниками. Насколько широко распространены эти правила? Каждый отдельный солдат, пират, жук и пчела – это целая команда клеток: их триллионы. Какова природа подобных «команд»-организмов и как сотрудничают их «части»?