Это просто завораживающее зрелище. Мужчина сидит на скамейке в парке, а у него на коленях – волк. Оба явно довольны обществом друг друга. Волк всего 25 см в длину, хотя уже взрослый. Конечно, это домашняя собака, но порой наука заставляет взглянуть на вещи под другим углом. Несмотря на огромное разнообразие – от крошечных чихуахуа до гигантских мастифов, – все породы собак ведут свой род от дикого волка, который впервые стал спутником человека 30 000 лет назад. Вероятно, одомашнивание происходило дважды, но в обоих случаях диким предком был один и тот же хищник, стайный охотник[176]. Собаки стали первыми животными, прирученными нашими предками, и с тех пор мы превратили дикого быка-тура, наводившего ужас даже на римлян, в покорную молочную корову, дикого кабана – в упитанную призовую свинью (помните Императрицу, любимицу лорда Эмсворта из романа Вудхауса?)[177], дикую лошадь – в Черного Красавчика. Из невзрачного речного карпа мы вывели ярких декоративных карпов кои, а нынешние ходячие источники наггетсов – это не что иное, как потомки банкивских джунглевых кур.

Процесс превращения некогда диких видов в домашних животных и культурные растения – всего лишь искусственный аналог естественного отбора в природе. С помощью искусственного отбора и направленного разведения мы приручили животных и одомашнили растения. И тех и других мы сделали продуктивными. «Приручить» животное – значит сделать его готовым сотрудничать с человеком и не склонным нарушать наш негласный договор, проявляя природную агрессию или пытаясь сбежать из неволи. Впрочем, одомашнивание – нечто большее, чем просто приручение: приручить можно и дикого зверя посредством дрессировки. Домашние животные и культурные растения изменены генетически. Пропустив гены диких видов сквозь игольное ушко одомашнивания, мы неразрывно связали их судьбу со своей собственной. Почти все это произошло задолго до появления генетики как науки. Древнейший из этих союзов – человека и собаки – теперь воплощается в слаженной командной работе: во время охоты, выпаса скота, поиска трюфелей и выслеживания беглых заключенных. Благодаря своему феноменальному обонянию, собаки способны даже научиться распознавать болезни человека[178].

Мы не знаем наверняка, как первые волки сблизились с людьми, но, будучи хищниками, они вполне могли рыскать в поисках добычи вокруг стоянок охотников. Самые бесстрашные подходили ближе всех и получали лучшие куски, что положило начало отбору на отсутствие страха перед человеком и привычку следовать за стоянкой. Волки – социальные животные и практикуют совместное выращивание потомства, что, возможно, предрасположило их к союзу с человеком. Дикие волки внушают страх, но в какой-то момент люди стали находить их присутствие полезным: ведь те выполняли роль часовых вокруг стоянки[179]. Это еще один пример парадоксальной тенденции, когда противостояние порождает сотрудничество.

Хотя дикие волки некогда обитали по всему Северному полушарию, именно потомки двух одомашненных популяций стали неизменными спутниками человека. Куда бы ни отправлялись наши предки, охотники и собиратели, эти животные были готовы идти за ними хоть в Арктику, хоть в Австралию. Долгую историю отношений человека и собаки можно разделить на три этапа, в ходе которых мы по-разному меняли облик наших четвероногих друзей. Захватывающую картину из ранней фазы этих отношений являет нам пещера в ущелье Ардеш на юге Франции. Стены пещеры, обнаруженной Жаном-Мари Шове и двумя его товарищами, украшены палеолитическими изображениями туров, медведей, львов и других крупных животных, служивших добычей древним охотникам 20 000 лет назад[180]. Люди распыляли на стену красную охру, создавая характерные трафаретные отпечатки собственных ладоней, словно оставляя свой след в вечности – несомненную печать принадлежности к роду человеческому. Никаких иных признаков присутствия людей или собак в пещере нет – за исключением одной поразительной детали.

В мягком известняковом грунте в самой глубине пещеры отпечатались следы ребенка, идущего неспешным шагом. А рядом со следами ребенка – отпечатки лап взрослого волка, будто идущего в ногу с ним[181]. Кто знает, о чем говорят эти следы, которым 20 000 лет? Были ли это ребенок и прирученный волк, ведущие себя как члены одной стаи? Или же это просто совпадение и следы оставлены в разное время? Нам остается лишь гадать. Но, случайность это или нет, эти следы в пещере, найденные Шове, символизируют первый этап долгого союза. Об этом этапе, продлившемся 20 000 лет после начала одомашнивания, мы можем с уверенностью сказать две вещи: охота накрепко связала человека и собаку, и за этот период собаки разделились как минимум на пять основных линий, отражая миграции человека[182]. А затем все изменилось с изобретением земледелия.

Земледелие возникло почти одновременно около 10 000 лет назад более чем в 20 точках планеты, что ознаменовало начало второго этапа отношений человека и собаки[183]. Изобилие пищи, которое принесло с собой сельское хозяйство, привело людей и их четвероногих спутников к процветанию, преобразившему и лик Земли, и облик самих собак. По некоторым оценкам, сегодня на планете живет не менее миллиарда собак[184]. С появлением сельского хозяйства пришли оседлый образ жизни, избыток пищи, города, новые ремесла, а с ними – и иерархия власти и богатства. Теперь собаки приносили пользу в самых разных ролях, и отбор велся соответственно.

В Месопотамии, где зародились первые города, охотничьи собаки появляются на золотых украшениях уже 5000 лет назад. Тысячелетие спустя была создана статуэтка крупного пса, напоминающего современного мастифа, с красноречивой надписью: «Не думай. Просто кусай»[185]. «Человек укусил собаку» – вот что сейчас считается эталоном новостной сенсации, но для ольмеков из Южной Мексики это было бы далеко не сенсацией и даже не новостью. Примерно 3000 лет назад ольмекские земледельцы платили налоги собаками, специально откормленными для того, чтобы употреблять их в пищу, причем исключительно кукурузой – немыслимый рацион для их диких предков[186]. Ацтеки же вывели предков чихуахуа как комнатных собачек.

Римлянин Колумелла, писатель и агроном, в I веке объяснял, почему земледельцу желательно иметь собак разных пород:

Покупка собаки должна стать одной из первейших забот земледельца, ибо она – страж поместья, урожая, дома и скота. Пес должен быть крупным, с громким лаем – чтобы напугать злоумышленника, когда тот его услышит, а затем и увидит. Важна и масть. Пастуху полезен белоснежный пес, чтобы не спутать его с волком в полумраке утренних или вечерних сумерек, а для усадьбы – угольно-черный сторож, чтобы днем он устрашал воров, а ночью был незаметен. Дворовый пес должен быть крепко сложен, с большой головой, висячими ушами, яркими глазами, широкой мохнатой грудью, могучими плечами, толстыми лапами и коротким хвостом. Поскольку ему положено неотлучно находиться при доме и амбаре, резвость ему ни к чему. Собака же, которая охраняет скот, напротив, должна быть поджарой и длинноногой, достаточно сильной и быстрой, чтобы отогнать волка или догнать его, если тот схватил добычу[187].

Однако собаки были не просто домашними животными. С переходом к земледелию в человеческих поселениях повсюду расплодились вольные своры – популяции одичавших собак, которые и по сей день обитают близ людского жилья во всех развивающихся странах мира. Эти «деревенские собаки» по-прежнему сбиваются в стаи, однако одомашнивание изменило их социальное поведение. Если в волчьей стае все родня и потомство дает лишь доминирующая пара, то у деревенских собак иерархии нет и размножаются все. Исследование бродячих псов в Индии показало, что суки прежде всего заботятся о своих малышах, но могут выкармливать и чужих[188]. Хотя степень генетического родства внутри таких стай остается неясной, систему воспитания молодняка точнее всего можно описать как общинную.

Третий этап одомашнивания собак повлиял на их эволюцию не меньше, чем все события предыдущих 30 тысячелетий, и его начало можно точно датировать по конкретному историческому событию – основанию Кеннел-клуба в Лондоне 4 апреля 1873 года. Создатели клуба стремились установить правила, которые стандартизируют судейство в отношении различных пород на выставках собак и сохранят породы, считавшиеся древними. Американский Кеннел-клуб, учрежденный в 1887 году, действовал схожим образом. Кеннел-клубы выделили ряд породных классов: охотничьи (например, ретриверы), гончие (бладхаунды, борзые), декоративные (такие, как чихуахуа) и т. д.

В каждом классе для каждой породы существует чрезвычайно подробный стандарт, определяющий, как должна выглядеть, двигаться и вести себя идеальная собака этой породы. Стандарт основан на 17 характеристиках, каждая из которых, в свою очередь, включает в себя еще несколько критериев: к примеру, передние конечности золотистого ретривера должны быть «прямыми, с хорошим костяком», лопатки «длинными, наклонными», плечевые кости – «одинаковой длины с лопатками, что позволяет конечностям правильно располагаться под корпусом», локти – «плотно прижатыми»[189]. Эти строгие критерии жестко направляли развитие пород, и эволюционное древо нынешних собак в точности воспроизводит породы и классы Кеннел-клуба, будто их тысячелетиями создавала сама природа. Хотя на деле это плоды искусственного отбора, и по большей части – за последние полтора века[190].

Собака, старейший из представителей одомашненной фауны, – наследие нашего охотничье-собирательского прошлого. А вот домашняя кошка, наш второй четвероногий спутник из числа хищников, – символ пришедшей ей на смену земледельческой эры. Результаты эволюционного анализа говорят о том, что одомашнивание кошки началось в Плодородном полумесяце на Ближнем Востоке – вероятнее всего, около 11 000 лет назад[191]. Иными словами, в том самом месте и в то самое время, где и когда началось возделывание зерновых культур. Картину минувшего рисует совокупность археологических и генетических данных о людях, пшенице, домовых мышах и кошках.

У растений при искусственном отборе наблюдается синдром одомашнивания, затрагивающий, подобно синдрому одомашнивания у животных, все зерновые культуры. Проявляется он прежде всего в семенах, которые по мере одомашнивания становятся крупнее и утрачивают период покоя, свойственный большинству дикорастущих видов в сезонном климате. Кроме того, дикие злаки при созревании семян осыпаются, а культурные (например, пшеница и ячмень) – нет. Будут ли семена пшеницы отделяться от колоса естественным путем (процесс, называемый осыпанием) или останутся на месте, пока их не отделят физически при обмолоте, – за это отвечает один-единственный ген. Эта разница видна по семенам, найденным на раскопках по всему Плодородному полумесяцу, и говорит о том, что окультуривание пшеницы шло постепенно и началось за многие тысячи лет до зарождения земледелия 11 000 лет назад.

В период между 20 000 и 11 000 лет назад народы Плодородного полумесяца понемногу переходили от охоты и собирательства к оседлости и сельскому хозяйству. Домовые мыши, судя по всему, издревле приспособились к постоянным человеческим жилищам и впервые появились в поселениях этого региона 14 500 лет назад[192]. Многие дикие грызуны питаются семенами дикорастущих растений и порой забредают в дома. Я сам однажды убедился в этом во время полевой экспедиции в мексиканскую пустыню Чиуауа, когда меня среди ночи разбудила, проскакав по ноге, кенгуровая крыса. Но даже в Мексике, вдалеке от Плодородного полумесяца, мышь в доме – это, как правило, именно домовая мышь.

К 11 000 году до н. э. в Плодородном полумесяце уже прочно утвердилось оседлое земледелие, а в домах и амбарах обосновались домовые мыши, полюбившие лакомиться зерном. Обилие мышей, вероятно, привлекло к человеческому жилью диких кошек, что и положило начало их одомашниванию. К 10 500 году до н. э. земледельцы, заселившие средиземноморский Кипр, привезли с собой из соседнего Плодородного полумесяца не только сельскохозяйственные культуры, но и домовых мышей с кошками[193]. Мыши, надо полагать, были безбилетниками, а вот кошек захватили намеренно. В историческое время кошек брали на корабли для истребления грызунов – так они и расселились по всему свету. Куда бы ни приходили кошки, они вытесняли местных зверьков, которых прежде держали для борьбы с грызунами. В Древней Греции и Древнем Риме для этой цели в домах заводили хорьков (мелких лесных хищников), в Китае ту же службу несла местная дикая кошка, но со временем и тех и других повсеместно сменила домашняя кошка из Плодородного полумесяца[194].

Домашние кошки – весьма интересная противоположность домашним собакам, что отражает различия в социальном поведении их диких предков. Серые волки – животные стайные, практикующие совместную заботу о потомстве, тогда как дикие кошки – одиночные территориальные охотники[195]. Живущие поодиночке в домах кошки по понятным причинам не слишком общительны, но социальное поведение одичавших домашних кошек зависит от того, приходится ли им, как диким сородичам, охотиться ради пропитания. Вернувшиеся к дикой жизни кошки в глуши, небогатой добычей – например, в сельской Шотландии, – ведут одиночный образ жизни, как их дикие предки. Но там, где пищи вдоволь, – скажем, на фермах или в городах – они сбиваются в матриархальные группы родственных самок, которые совместно выкармливают котят и защищают свою территорию от чужаков. Эти сообщества животных, практикующих совместную заботу о потомстве, социальным поведением больше напоминают прайды львиц, нежели диких кошек. Хотя, в отличие от львиных прайдов, в кошачьих бандах нет доминирующих самцов.

Кошки – единственные животные, которые при одомашнивании перешли от одиночного образа жизни к социальности[196]. Существует мнение, что именно склонность к одиночеству изначально делала дикую кошку маловероятным кандидатом на одомашнивание, но эта гипотеза подразумевает, что представители дикого вида – закоренелые одиночки (а в случае с кошками это, возможно, не так). Социальное поведение одичавших кошек отличается достаточной пластичностью, и отличить их от диких сородичей порой крайне непросто. Загадка одомашнивания столь необщительного создания испаряется, если допустить, что социальные повадки кошачьих по своей природе куда более гибкие, чем мы привыкли думать.

Типичная домашняя кошка куда более независима от хозяина, чем типичная собака: сама охотится, клянчит еду у чужих, а если не стерилизована – по ночам на свой вкус выбирает пару. Быть может, дикая кошка одомашнена лишь наполовину? Сравнение геномов диких и домашних кошек говорит в пользу этой идеи: некоторые характерные для одомашнивания изменения налицо, но их меньше, чем у собак, история одомашнивания которых значительно длиннее[197].

Собак и кошек изначально одомашнили ради практической пользы, но наши отношения с этими видами давно уже не просто деловые: большинство этих животных мы теперь держим как домашних питомцев, компаньонов. Связь между людьми и их питомцами носит эмоциональный характер. Собаки, кошки и некоторые другие домашние животные способны улавливать человеческие намерения, считывать наши эмоции и узнавать своих хозяев[198]. Недавно выяснилось, что у собак есть особые лицевые мышцы (отсутствующие, к слову, у волков), которые позволяют им выразительно поднимать брови и смотреть на человека пресловутым «щенячьим взглядом»[199]. Если симбиотические микробы проникают в клетки, то домашние любимцы – к нам в душу.

Одомашнивание – процесс столь же экологический, сколь и эволюционный, и это касается как его причин, так и следствий. Животные и растения, которых мы одомашнили, – это те, от которых зависело наше пропитание или которые помогали нам в охоте и в борьбе с вредителями. Экологические последствия одомашнивания столь грандиозны, что их невозможно переоценить. Не будь сельского хозяйства, не было бы ни городов, ни промышленности, ни антропогенного изменения климата. Сельское хозяйство стало повивальной бабкой антропоцена. В новаторском труде «Ружья, микробы и сталь»[200] Джаред Даймонд показывает, насколько ключевые события истории тесно связаны с последствиями одомашнивания[201]. Микробы, упомянутые в названии книги, – возбудители зоонозных болезней, которые животные, чаще всего домашние, передают человеку. По некоторым оценкам, треть населения Земли заражена кошачьей болезнью – токсоплазмозом.

Токсоплазмоз вызывается внутриклеточным паразитом Toxoplasma gondii, который размножается половым путем лишь в организмах животных семейства кошачьих и передается с их фекалиями. Другие млекопитающие, включая человека, могут заразиться при контакте с кошачьими экскрементами или загрязненными растениями и почвой. У этих млекопитающих паразит образует цисты в центральной нервной системе, в том числе в мозге. Лабораторные опыты показали, что поведение зараженных грызунов – крыс и мышей – меняется, они меньше боятся кошек, и те, вероятно, чаще ими лакомятся[202]. В долгосрочном полевом исследовании в Кении зараженные Toxoplasma gondii детеныши гиен подходили ко львам ближе, чем здоровые, и чаще становились их добычей[203]. Как и многие паразиты, Toxoplasma gondii, похоже, способна менять поведение зараженных животных, повышая вероятность попадания токсоплазм в организмы кошачьих, где они могут размножаться. Человек редко достается кошкам на обед, так что для паразита это тупик, но Toxoplasma gondii все равно может влиять на наше поведение. Есть данные, что у зараженных повышен риск развития некоторых психических расстройств, особенно шизофрении[204].

Хотя одомашнивание обычно считается делом рук человека, оно, как мы уже убедились, не всегда носит преднамеренный характер. Поэтому было бы неправильно игнорировать аналогичные процессы у других видов. Грань между симбиозом и одомашниванием порой может быть очень тонкой – взять хотя бы лишайники. Большинство фотобионтов в лишайниковом симбиозе встречаются и в свободноживущем состоянии, так что их нельзя считать одомашненными, однако цианобактерии рода Rhizonema обитают только в лишайниках[205]. Rhizonema образует симбиоз с различными лихенизированными грибами, не состоящими в родстве, что указывает на их способность перемещаться от одного вида к другому путем горизонтального переноса – подобно тому, как семена культурных растений кочуют между полями разных земледельцев и по пути совершенствуются. Неслучайно лишайники называют «грибами, придумавшими сельское хозяйство».

Если лишайники – это грибы, придумавшие сельское хозяйство, то муравьи-листорезы – насекомые, открывшие грибоводство[206]. Муравьи-листорезы из тропических лесов Америки срезают кусочки листьев высоко в кронах деревьев, спускают вниз по стволам, тащат по лесной подстилке и приносят в огромный муравейник. Листья идут не муравьям на обед, а на корм грибам, которых муравьи разводят в муравейнике: взамен те производят богатые белком наросты – лакомство для муравьев. Основывая новый муравейник, матка-основательница берет с собой кусочек гриба из родного гнезда – в точности как земледелец засаживает новое поле клубнями прошлогоднего урожая. По сути, муравьи «одомашнили» грибы так же, как мы – наши сельскохозяйственные культуры, только муравьиное грибоводство насчитывает более 50 миллионов лет, а некоторым грибным клонам, что передаются из муравейника в муравейник много поколений подряд, около 20 миллионов лет[207]. Эксперимент по обмену грибами между двумя родственными, но разными видами муравьев-листорезов показал, что и муравьи, и грибы чувствовали себя хуже, чем с привычными партнерами[208]. Долгий союз позволил эволюции отточить взаимное соответствие между партнерами, что увеличило их обоюдную выгоду.

У собак, первых из прирученных животных, проявился набор признаков, известный как синдром одомашнивания. У собак уменьшились размеры тела и мозга, уши стали висячими, хвосты закрутились, а окрас приобрел пятнистость. Отбор не производился намеренно ни по одному из этих признаков, но собаки и многие другие животные, которых человек отбирал за послушность, несут печать этого синдрома одомашнивания.

Почему же отбор по поведенческим признакам вызывает столь причудливый набор анатомических изменений, раз за разом повторяющихся у свиней, собак, коров, овец, лошадей и прочих домашних животных? Чарлз Дарвин подметил эту закономерность и ломал над ней голову, когда писал свой двухтомный труд «Изменения животных и растений в домашнем состоянии»[209], но в те времена, когда генетика еще не родилась, он блуждал впотьмах[210]. Именно в надежде постичь законы наследования он корпел над тысячестраничным фолиантом, записав все известные ему факты об изменчивости домашних животных, – но в итоге произвел на свет несостоятельную теорию пангенезиса.

Ирония истории науки заключается в том, что Дарвин, как и все его современники, не оценил значимости опытов Грегора Менделя по скрещиванию гороха – результаты которых, впервые опубликованные в 1866 году, позднее стали краеугольным камнем генетики. Читая в книге Дарвина об одомашнивании описания его собственных опытов по скрещиванию цветов, мы, зная, что было дальше, видим, как необычайно близко он подобрался к результатам, схожим с менделевскими, – и как, увы, далек он был от их истолкования в духе Менделя. Истории еще только предстояло доказать, что для выявления глубинных причин обнаруженного Дарвином синдрома одомашнивания мало одной генетики – нужен был и значительный прогресс в эмбриологии.

Рис. 11. Бык зебу (Bos indicus)

Все необходимые элементы для убедительного объяснения синдрома одомашнивания сложились воедино лишь в 2014 году, когда Адам Уилкинс, Ричард Рэнгем и Уильям Текумсе Фитч предложили гипотезу, основанную на биологии развития. Они предположили, что многочисленные и, казалось бы, никак не связанные проявления синдрома одомашнивания на самом деле имеют общую основу: все они так или иначе восходят к тканям, развитие которых зависит от структуры зародыша позвоночных, известной как нервный гребень[211]. Напомню: разнообразные признаки синдрома одомашнивания сами по себе не были мишенью искусственного отбора. Ни один селекционер не говорил себе: «Вот было бы забавно, если бы у моих свинок, как у собачек, висели ушки и закручивался хвостик», а затем тратил время на воплощение этой прихоти. Нет, селекция совершенно точно велась на покладистость и послушность – одним словом, «приручаемость».

Эволюция приручаемости связана со снижением страха и стресса, а их регулируют гормоны надпочечников (парные эндокринные железы, расположенные над верхней частью почек). И у одомашненных животных, и у особей, отобранных на приручаемость в экспериментальных целях, надпочечники меньше. Сам по себе размер надпочечников никак не связан с пестрым букетом признаков синдрома одомашнивания, но – внимание! – на развитие надпочечников влияет число клеток нервного гребня. Уилкинс и его коллеги полагают, что отбор на покладистость благоприятствует животным с небольшими надпочечниками, которые, в свою очередь, представляют собой естественное следствие сокращения числа клеток нервного гребня в ходе эмбрионального развития. Уменьшение числа клеток нервного гребня сказывается на всех путях развития, в которых они участвуют, – прежде всего на росте мозга, развитии лицевого скелета и зубов, на меланоцитах, отвечающих за пигментацию кожи, и на хрящах хвоста. Таким образом отбор на приручаемость и дает столь причудливый набор побочных эффектов.

Эта оригинальная гипотеза наверняка привела бы Дарвина в восторг, но еще больше изумило бы его то, что она была проверена генетическими методами. В ходе одного исследования ученые сосредоточились на последовательностях 11 ключевых генов нервного гребня, выискивая признаки недавнего отбора этих генов у домашних животных[212]. Они сравнили 15 различных одомашненных видов – от домовых мышей до кроликов, собак и верблюдов – с их дикими сородичами, и в результате выяснилось, что у большинства генов наблюдаются изменения, соответствующие искусственному отбору. Неудивительно, скажете вы, ведь эти животные одомашнены. Однако 11 других случайно выбранных генов, никак не связанных с нервным гребнем, признаков искусственного отбора у домашних животных не имели. Результаты исследования подтверждают гипотезу о том, что в синдроме одомашнивания задействованы клетки нервного гребня, но и помимо этого есть немало данных.

Мы окружили себя домашними животными и растениями, генетически отточенными под наши нужды, но не могли ли мы заодно одомашнить… самих себя? В 1872 году английский социальный теоретик Уолтер Бэджет писал, что человеку «пришлось одомашнить самого себя; ему пришлось самого себя приручить»[213]. Бэджет полагал, что самоодомашнивание возникло в результате группового отбора, однако мы уже видели, что склонность человека к сотрудничеству объясняется естественным отбором, а групповой отбор – куда менее вероятное объяснение: ведь его так легко сводят на нет мошенники.

В 1871 году в книге «Происхождение человека» Чарлз Дарвин предположил, что социальность развилась из того, что мы сегодня назвали бы кооперативным размножением:

Наслаждение, доставляемое обществом, проистекает, вероятно, от расширения чувства родительской или детской любви, так как общественное чувство, по-видимому, развивается у молодых животных, остающихся долгое время при своих родителях; а это расширение [чувства привязанности] может быть преимущественно отнесено на счет естественного отбора, но до некоторой степени и на счет привычки. Между животными, выигрывавшими от жизни в сплоченных сообществах, те особи, которые находили наибольшее удовольствие в обществе своих, всего легче избегали различных опасностей, тогда как те, которые мало заботились о своих товарищах и держались в одиночку, погибали в большем числе[214].

Этот проблеск дарвиновской интуиции – один из многих примеров поразительной прозорливости в его трудах. Лишь в 2014 году, 144 года спустя, сравнительное исследование показало, что «детская любовь», или степень кооперативного размножения, очень тесно коррелирует с уровнем просоциальности у разных приматов[215]. Мы знаем, что социальное поведение эволюционирует и что это породило (и у нас, и у других видов) сотрудничество как между родственными, так и неродственными особями, но применительно к нам стоит ли это рассматривать как самоодомашнивание? Мысль, безусловно, любопытная и в чем-то даже провокационная, но означает ли это «самоодомашнивание» нечто большее, чем просто отбор на кооперацию? Сторонники этой идеи полагают, что да.

Антрополог Джозеф Хенрих считает, что стимул к самоодомашниванию исходит от культуры:

Итак, культурная эволюция запустила процесс самоодомашнивания, направляя генетическую эволюцию так, чтобы сделать нас более просоциальными, сговорчивыми, дисциплинированными, считающими, что миром правят социальные нормы, которые контролируются и поддерживаются сообществами[216].

В таком понимании самоодомашнивание человека – такой же продукт культуры, как и одомашнивание растений и животных. Но проявляются ли у человека биологические и генетические признаки синдрома одомашнивания, наблюдаемого у других животных?

Конечно, у нас нет ни закрученного хвоста, ни висячих ушей, ни пятнистой шкуры, но в нашей недавней эволюционной истории отмечается некоторое уменьшение объема черепа и «феминизация» лица[217]. А что говорят гены? В человеческом геноме примерно 25 000 генов, небольшая часть которых несет характерные признаки недавних изменений под действием естественного отбора. В одном исследовании ученые сравнили эти измененные гены с теми, которые, как известно, находились под давлением отбора у одомашненных собак, кошек, лошадей и коров, – чтобы выяснить, совпадают ли они[218]. Если человек одомашнил сам себя, логично ожидать значительного сходства между генами, на которые действовал отбор у человека, и генами, которые отбирались у домашних животных.

Выяснилось, что у человека и по меньшей мере у одного из одомашненных видов давление отбора испытал 41 ген, что является статистически значимым совпадением. Это говорит об общем сходстве эволюционных сил, действующих на человека и на животных, которых мы одомашнили. Однако лишь 1 из 41 гена, изменившегося у человека, изменился также у всех четырех домашних видов, что указывает на ограниченность этого сходства даже между различными одомашненными животными. Следует также задаться вопросом, действительно ли эти действовавшие селективные силы были связаны с одомашниванием. Возможно, нет, поскольку за последние 10 000 лет все виды испытывали и другие воздействия – в частности, климатические.

Итак, что из этого следует? Покладистость, приручаемость – единственная черта, присущая всем домашним животным и человеку. Все прочие признаки, относимые к синдрому одомашнивания, – скажем, уменьшение мозга или висячие уши, – у разных одомашненных видов также различаются[219]. Гипотеза о роли в этом нервного гребня представляется многообещающей для объяснения связи между отбором на покладистость и другими признаками, но, как всегда в биологии, можно ожидать вариативность этого признака у разных видов – что, собственно, мы и наблюдаем. Между одомашниванием животных и отбором человека на просоциальность есть параллели, но есть и различия.

Ведет ли одомашнивание к большому эволюционному переходу? БЭП происходит в два этапа. На первом формируется команда, на втором происходит трансформация: размножение членов команды подчиняется размножению команды как целого. Тут-то и рождается новый тип организмов. Все растения и животные, одомашненные человеком, можно считать членами команды, чья судьба искусственным отбором приведена в соответствие с человеческими потребностями. Однако плоды одомашнивания животных и растений человеком, сколь бы ни были они нам полезны, ни разу не вплетались в наше размножение так тесно, что это повлекло бы за собой БЭП. Собаки – это вам не митохондрии. Совсем не митохондрии.

Если считать симбиоз лишайников с Rhizonema или взаимоотношения муравьев-листорезов с их грибами примерами одомашнивания, тут действительно возникли новые типы особей, а значит, и произошли большие эволюционные переходы. Но, по сути, эта трансформация – результат симбиоза, а не одомашнивания как такового. Едва ли аналогия с культурными растениями и животными что-то добавляет к нашему пониманию лишайников, муравьев-листорезов или эволюции. Что, если задаться тем же вопросом о самоодомашнивании человека: привело ли оно к БЭП?

Чтобы ответ был утвердительным, сотрудничество между особями должно было зайти дальше, чем кооперативное размножение, приблизившись к определенному подобию эусоциальности, как у голых землекопов. Этого не случилось и едва ли случится. Однако возможен и другой ответ, если исходить из иного определения БЭП. Я придерживался определения, ныне принятого в эволюционной биологии, в соответствии с которым для того, чтобы изменения считались БЭП, необходимо возникновение нового типа организмов[220]. Но это более узкое определение, чем изначально предложенное Мейнардом Смитом и Сатмари в 1995 году: ученые специально подчеркивали, что при большом переходе меняется способ передачи информации.

А поскольку гены несут информацию, все рассмотренные нами примеры под это определение подходят. Гены и записанная в них информация упаковываются по-новому, когда лихенизированный гриб объединяется со своим фотобионтом или когда бактерии из бактериома насекомого передаются через его яйца, и возникают новые типы особей. Более широкое, более полное определение БЭП и более узкое, на которое опирался я, дают, строго говоря, одну и ту же картину – пока речь не заходит о культуре и языке.

Культура и язык эволюционируют, но они построены на биологических началах (мозг, социальное поведение), не будучи сами по себе чисто биологическими. Итак, привела ли человеческая эволюция и самоодомашнивание к большому эволюционному переходу, когда появился язык? Если отталкиваться от полного определения БЭП – да, ведь с языком появился новый способ передачи информации. А если от более узкого, подразумевающего образование нового типа организмов, – нет[221]. Согласно последнему, язык – эмерджентное явление, возникшее благодаря общению людей в группах. Сами же эти группы организмами не являются. Размножаются люди, а не группы в целом.

В нашем странствии по вершинам сотрудничества и глубинам истории жизни на Земле мы подошли к еще одному большому эволюционному переходу. Все особи, о которых шла речь, состоят из клеток. Как получилось, что клетки образовали столь слаженные команды? Как им удается сотрудничать друг с другом?