— Убийца хочет информацию о Тифоне. Единственный оставшийся учёный, у которого она есть, пропал без вести. Единственный другой человек, который о нём знает — это вы. Давай, посчитай.

Флемминг отступил на шаг.

— Я не уйду отсюда. Не буду бегать. Не буду прятаться.

— Помогите нам — и не придётся.

— Откуда я знаю, что это не ловушка?

— Какая может быть ловушка?

— Я здесь двадцать два года. Знаете почему?

— У вас эксцентричный вкус в декоре?

— Из-за статьи о Проекте 192. В 69-м, уже в 70-м. Я тогда был репортёром. Чёртовски хорошим. Статья была динамитом. Лучшее, что я когда-либо делал. Она была готова к печати, за два дня до выхода. Мы готовились к большому воскресному сенсационному материалу. Хотели максимального эффекта. Я шёл домой после свидания, счастливый, мечтал о повышениях, Пулитцеровской премии, книжных сделках. Увидел фургон, стоящий у моего дома. Синий «Форд». Тогда я не придал этому значения. Теперь никогда не забуду. И никогда не забуду запах капюшона, который они натянули мне на голову. Мой мир погрузился во тьму. И оставался тёмным, казалось, неделями. На самом деле это было три дня. Сначала в фургоне. Потом в крошечной комнате. Не знаю, где это было. Где-то холодно. Пол и стены были из голого бетона. Ни кровати. Ни стула. Ни туалета. Мне почти не давали воды. Никакой еды. Потом наконец зажглась лампа. Глазам было больно. Вошёл парень. Он стоял. Я лежал на полу. Не мог пошевелиться. Он дал мне выбор. Отдать все мои записи, черновики и фотографии и никогда никому не рассказывать, что я знал, или провести остаток жизни в такой же комнате. В темноте. Холодно. Голодно. Одиноко.

— И Сарбоцкий помог вам со статьёй?

— Он был источником, да. Думал, что использует меня, наверное. Я думал, что использую его. Правда? Наверное, и то и другое. Но я никогда не печатал ничего, что не было бы правдой. Я перепроверял каждую деталь трижды. Я не был советским агентом. Я не предатель.

— Значит, вы отдали тому парню в комнате то, что он хотел, а потом пришли сюда?

— Чёрт возьми, да, я отдал ему то, что он хотел. И я пришёл сюда не сразу. Я пытался вернуться к работе. Но это было бесполезно. Парень сказал, что они будут следить за мной. Если я когда-нибудь создам проблемы, суну нос не в своё дело, привлеку внимание любым способом — все ставки отменяются. Он сказал, что комната будет готова для меня, просто на всякий случай. Сказал, что они уже повесили табличку с моим именем на дверь. Буду честен, это повредило мою голову. Я не мог написать историю, не думая о том, как её можно интерпретировать. Не мог пройти по улице без сердечного приступа каждый раз, когда видел припаркованный у обочины фургон. Решил, что лучше исчезнуть.

— Вы думаете, мы здесь, чтобы проверить вас. Посмотреть, готовы ли вы снова мутить воду.

— В моей жизни, когда люди появляются из ниоткуда, это чтобы причинить мне боль, а не помочь. Почему сейчас должно быть иначе?

— Что, если кто-то поручится за нас?

— Кто?

— Сарбоцкий. Вы его знаете. И он уже договорился с правительством. Он получил, что хотел. Ему нет смысла вас продавать.

Флемминг задумался на мгновение, потом сказал:

— Ладно. Думаю, это может сработать.

Ричер сказал:

— Мы отвезём вас к нему. Вы поговорите. И сразу же привезём обратно.

— Я не уйду. Я же сказал. Мы ему позвоним.

— Как?

Флемминг указал на дверь в стеклянной стене в дальнем конце помещения.

— Вы трое идите первыми. Не пытайтесь ничего делать.

* * *

Дверь вела в квадратный внутренний двор. Он был полностью окружён четырьмя стенами здания, за исключением въездных ворот, которые теперь были забаррикадированы старыми шинами. Ричер предположил, что изначально ворота использовались для доставки, а пространство — для проникновения света во внутреннюю сторону палат. Возможно, это также было местом для прогулок пациентов. Может, там были сады, дорожки и скамейки. Может, за ними ухаживали. Но сейчас на земле ничего не росло, кроме нескольких сорняков, выглядывавших из-под куч битого кирпича. Центр площади был пуст. У трёх стен не было ничего, кроме граффити. Но у западной стены, вплотную прижавшись к кирпичной кладке, стояли три трейлера. Их обшивка была алюминиевой, тусклой, но Ричер предположил, что в новом состоянии они блестели.

Флемминг указал на тот, что слева. Он сказал:

— Тот — мой офис. Средний — моя гостиная. Другой — где я сплю.

Он откинул дверь офисного трейлера и закрепил её открытой. Наклонился, щёлкнул выключателем, и зажёгся свет. Жестом пригласил остальных забираться внутрь первыми. Под окном стоял стол. Простой, утилитарный, с металлическим каркасом и простыми деревянными поверхностями. Стул на колёсиках, видавший лучшие дни. Обивка была порвана во многих местах, и из неё грязно-оранжевыми комками вылезал наполнитель. И кожаное кресло, которое было не в лучшем состоянии. Остальное пространство было заставлено полками. Они выглядели самодельными. Они были забиты книгами, папками, кипами бумаг и стопками журналов. Одна стена была увешана предметами в рамках. Дипломы. Награды. Репринты статей. И единственная фотография. На ней Флемминг был гораздо моложе. Он был тоньше, и волосы у него были тёмно-коричневые. Он был на лодке, пересекающей реку в джунглях. Похоже на Вьетнам.

Ричер кивнул на груду бумаг на столе и сказал:

— Всё ещё работаете?

Флемминг пожал плечами. Он сказал:

— Держу себя занятым. Я больше не пишу. Не под своим именем. Это слишком рискованно. Но помогаю кое-кому. Исследования, корректура. Вроде того. — Он переложил бумаги на столе, обнаружил телефон и снял трубку.

Смит сказала:

— Эта штука работает?

Флемминг сказал:

— Думаете, я буду делать вид, что разговариваю? Конечно, работает. Всё работает. Проведите столько времени, сколько я провёл в некоторых странах, о которых я мог бы вам рассказать, и вы научитесь хорошо занимать вещи. Немного электричества тут. Немного воды там. Немного гудка между. У меня есть кабель в двух других фургонах.

Флемминг продолжал держать дробовик, зажал телефон между плечом и подбородком и набрал номер по памяти. Ричер слышал медленные, ленивые гудки. Потом глубокий рокочущий голос. Слов он разобрать не мог.

Флемминг сказал:

— Извини, чувак. Да, я знаю, сколько времени. Но это срочно. У меня тут трое, говорят, ты их послал. — Он описал Ричера, Смит и Найлсена, затем слушал несколько мгновений. Потом сказал: — Спасибо. Доложу, как пойдёт.

Флемминг бросил трубку на рычаг и поднял ружьё. Уперев приклад в плечо, нацелил его на Ричера и сказал:

— Сарбоцкий вас не знает.

Ричер сказал:

— Перезвони ему. Напомни про пожар. Я был очень конкретен насчёт того, где он окажется, когда я его начну.

Флемминг опустил ружьё. По лицу скользнула едва заметная тень улыбки, и он сказал:

— Сарбоцкий сказал, если вы вернётесь с этим, вы свои. Итак. Что вы хотите знать?

Ричер подошёл ближе. Он сказал:

— Правда ли, что существовала параллельная программа, работавшая одновременно с Проектом 192? Которая создавала наступательное биологическое оружие? Проект «Тифон»?

— Да. Абсолютно. Хотя это название пришло от КГБ. Оно никогда не было официальным.

— Откуда вы о нём знаете?

— Исследовал. Я был хорош, помните, когда-то. Вложил много труда. Здесь и в Индии. Я знаю отчасти благодаря фактам, которые собрал. Какие химикаты доставлялись на объект. Какое оборудование использовалось. Какая защитная одежда завозилась. Какие меры предосторожности принимались. Обрывки, которые я подслушал от лаборантов и уборщиков. Но в основном из-за тел.

— Люди погибли?

Флемминг кивнул.

— Боюсь, что да.

— На них ставили эксперименты?

— Нет. Произошла авария. Утечка. Одной ночью в декабре 69-го.

Ричер сказал:

— Авария? Вы уверены? Потому что, когда я слышу об аварии и знаю, что было задействовано ЦРУ, мой счётчик лжи зашкаливает. Без обид, Найлсен.

Найлсен сказал:

— Без обид. Я подумал о том же.

Флемминг помедлил.

— Позвольте я уточню. Я неправильно объясняю. Инцидент, приведший к смерти, был диверсией. На сто процентов. Нет никаких сомнений. Но она была направлена против Mason Chemical Industries. Гражданской корпорации, которая использовалась как прикрытие для тайной операции. Парень, который это сделал, был просто недовольным сотрудником. Его звали Морган Сэнсон. Он понятия не имел о существовании Проекта 192, не говоря уже о параллельном проекте по созданию наступательного оружия. Он задел их случайно.

— Такова была его история?

— Печальная, на самом деле. У него были претензии. Всякие. Зарплата. Условия. Недостаточно отпускных дней. Отсутствие возможностей для продвижения. Руководство его не слушало. Профсоюза не было, так что индивидуально он ничего не мог добиться. И ему пришла в голову гениальная идея испортить оборудование. Стоить компании денег. Привлечь внимание таким образом. Однажды ночью он перекрыл подачу воды, которая питала систему охлаждения. Он думал, что это что-то незначительное. На самом деле это было совершенно критично для 192 и Тифона, но, очевидно, никаких табличек об этом не было. Ничего в инструкции на объекте. Повышение температуры вызвало избыточное давление в резервуаре для хранения, он лопнул, и вытекла куча газа. Погибло много людей. Гражданских. Местных жителей. Это было некрасиво. Я был там. Я сделал снимки.

— Сколько жертв?

Флемминг поднял палец.

— Вот тут самое интересное. — Он подошёл к одной из своих полок и на секунду уставился на всё, что там навалено. Затем вытащил папку, сдул с неё пыль, пролистал, пока не нашёл нужную страницу, и протянул Ричеру. Смит и Найлсен приблизились с обеих сторон, и все трое вместе прочитали статью. Она была из «Нью-Йорк Таймс». Дата — 13 января 1970 года. Газета пожелтела, выглядела тонкой и хрупкой внутри защитного пластикового пакета. В верхней части страницы была фотография женщины в лабораторном халате. Волосы зачёсаны назад. В очках. Она выглядела молодой, серьёзной и симпатичной. Текст, окружавший её фотографию, отражал часть того, что сказал Флемминг. В нём говорилось о радикально настроенном сотруднике. Вандализме. Утечке газа. Экспериментальном дезинфицирующем средстве, которое принесёт огромную пользу малообеспеченным сообществам, как только получит одобрение регулирующих органов. Упоминалось о семи погибших и подчёркивалось, что число жертв было бы гораздо больше, если бы не быстрая реакция аварийной команды компании. Вторая фотография показывала тела. Они лежали в поле высокой травы и цветов. Они были одеты в чистую светлую одежду. Их лица выглядели спокойными. Почти безмятежными. Будто они возвращались домой с прогулки за город и решили вздремнуть на полуденном солнышке.

Ричер по очереди посмотрел на Смит и Найлсена. Это было не то, что он ожидал прочитать или увидеть. По их выражениям лиц он понял, что они тоже удивлены. И не в хорошем смысле. Он чувствовал, что земля под ногами немного сдвинулась. Статья рассказывала о трагедии. Это уж точно. Но ей не хватало шокирующей силы. Она не давала достаточного мотива для многочисленных убийств. Он чувствовал, как их теория начинает шататься.

Флемминг взял папку и сказал:

— Вот что появилось в «Таймс». Это не то, что написал я. — Он взял другую папку с полки и передал Ричеру. — Моя статья здесь. Помните, я не должен был её иметь. Я поклялся, что всё отдал. Вы никому не можете говорить, что видели её.

В этой папке была не газетная бумага. Простые листы для пишущей машинки, покрытые текстом через два интервала. Она рассказывала историю, которая в некоторых аспектах была похожа. В ней были диверсант. Утечка газа. Погибшие гражданские. Но в других отношениях она была совершенно иной. В ней участвовали секретные правительственные исследования. ЦРУ. Нервно-паралитические агенты. Корпорация в панике из-за потенциального пиар-кризиса. Операция прикрытия. Но самое драматическое расхождение касалось количества погибших. Эта версия сообщала не о семи жертвах. В ней утверждалось, что погибла 1007 человек.

— Переверните страницу, — сказал Флемминг, увидев по их лицам, что они закончили чтение. — Но только если у вас крепкие желудки.

В следующем пластиковом конверте была фотография. Десять на восемь дюймов. На этот раз цветная и более чёткая, чем газетное изображение. На ней было поле другого рода. Ни цветов. Ни растений. Ничего живого вообще. Только пыль, камни и трупы. Это был широкий кадр, чтобы показать масштаб сцены. Он захватывал огромное пространство, и всё оно было заполнено телами. Они были скручены в неестественные, искажённые позы, словно жертвы содрогались в невыразимой агонии в момент кончины.

— Переверните ещё, — сказал Флемминг.

В следующем конверте была ещё одна фотография. Крупный план лица жертвы. Её глаза были крепко зажмурены. Кожа обтягивала скулы. Рот был раскрыт в вечном крике. Кожу покрывали странные фиолетовые пятна.

— Ещё.

В папке было ещё тридцать четыре фотографии. Все трупов. Некоторые сами по себе. Некоторые переплетённые. Все явно погибшие в ужасных мучениях.

— Ужасно, — сказала Смит. — Просто ужасно. Я понимаю, почему правительство было в отчаянии, пытаясь не допустить утечки этой истории. Хотя это не оправдывает того, что они сделали с вами.

— Спасибо. — Флемминг забрал папку и поставил её обратно на полку.

Ричер сказал:

— Я хочу знать больше о диверсанте. Об этом парне Сэнсоне.

— О нём больше нечего сказать. Он был учёным. Недовольный работой, но, по слухам, довольный дома. Был женат. Его жену звали Алиша, кажется. У них было четверо детей. Робби, Ронни, Ричи и... как звали другого мальчика? Райан, может быть?

— Что с ним случилось после инцидента?

— Его распяли в прессе. Его роль не раскрывалась пару дней, но когда раскрылась, дела пошли плохо, быстро. Даже когда люди считали, что на его руках только семь смертей. Была ли это травля, или он знал правду о количестве, и это было слишком тяжело, я не знаю. Но через две недели, вернувшись в Штаты, прямо перед Рождеством, он покончил с собой.