Доктор проследил за качающейся стрелкой тонометра и, открыв клапан на груше, с шумом спустил лишний воздух из манжеты.

– Порядок, – проговорил он, вынимая из ушей стетоскоп. – Но я бы не рекомендовал вам оставаться тут в таком положении. Вам бы в Салехард.

Аня спустила рукав свитера и поспешила надеть парку. Несмотря на работающий вовсю электрообогреватель, в медблоке было прохладно.

Убрав прибор в футляр и отложив его в сторону, врач поглядел на меня.

– Какие-то вопросы в этот раз? – спросил он.

Не обращая внимания на его издёвку, мотнул головой и помог Ане встать. Медик протянул мою кредитку.

– Взял за шестнадцать, – сказал он мне. – Курс сейчас сам знаешь, туда-сюда.

– А когда у нас что дешевело? – вместо меня ответила Аня.

Я вообще-то и не собирался.

– До свидания, – попрощался я с врачом.

– Да уж не болей лучше, – отмахнулся он.

Температура была умеренной, однако становилось зябко из-за порывов косого ветра. Облизываемая им дорожка покрылась хрустящей корочкой. По ней погремушкой щёлкали обледеневшие снежинки, сметаемые с крыш.

– Тебе и правда лучше уехать, – сказал я. – Тут небезопасно.

– Пожалуй, – согласилась Аня.

Я даже остановился. Слишком уж легко она пошла на уступку. Совсем не было похоже на неё. С другой стороны, над ней вполне могли возобладать материнские инстинкты. Давно было пора. И всё же от её возвращения веяло каким-то абсурдом.

– Чего завис? – спросила она, утягивая меня вперёд.

– А куда ты идёшь?

Она рассмеялась.

– Какой ты мнительный стал. Тут одна улица. Не в сугробы же между домами нам лезть. Если мы пришли с той стороны, то нам в эту. Разве нет?

– Ты совсем ничего не помнишь?

Вместо ответа Аня пихнула меня в плечо, заставляя прекратить поток лишних вопросов. Вот это уже было похоже на неё. Сняв с шеи цепочку с кольцом, отцепил его и, догнав жену, вложил ей в руку. Та улыбнулась, чмокнула меня в щёку, но кольцо надевать не стала – положила в нагрудный карман.

Подошли к дому Нойко. Я постучал, и дверь почти сразу открылась. Хозяин выглянул из-под притолоки и пригласил нас к себе.

На столе уже дымился морошковым отваром чайник. Стояли три кружки. В центре желтела гора сушек на плоской тарелке.

– Мы не вовремя? – спросил я. – Ждёте кого-то?

– Да, – ответил Нойко. – Вас.

Откуда ему было знать, что я приду и буду не один? Усевшись на лавочку и заняв всю её ширину, инженер почесал за ухом антенной рации. Вот он и ответ – должно быть, доложил кто-то из рабочих, увидев, как мы возвращались в деревню.

– Нойко, это Аня, моя жена, – представил я. – Аня, это Нойко, инженер по бурению.

– Мы, кажется, виделись? – задумалась она.

– Неужели? – спросил я.

– Когда же? – поинтересовался Нойко.

Он всмотрелся в лицо моей супруги и улыбнулся.

– А-а-а, – протянул инженер. – Летние раскопки.

– Вообще-то двухлетние. Вы ещё мне подарили это, – сказала Аня, извлекая из-под одежды подцепленный на шнурок медвежий коготь.

Чай переместился в чашки. Мы с женой сели на одну лавочку напротив хозяина. Оставил шапку с перчатками на краю стола. Аня свои снимать не стала и сразу же сделала глоток. После этого к чаю притронулся Нойко.

– Как результаты той экспедиции? – спросил он. – Находки уже отправили в музеи?

– Что-то да, что-то – нет, – пространно ответила Аня.

Она взяла две баранки и передала одну мне. Приняв её, столкнул с края стола свои перчатки. Одну удалось поднять сразу, но другая откатилась дальше.

– Хар, конечно, был бесподобен, – проговорил Нойко. – Искусная работа.

– И время совсем не тронуло лезвие, – добавила супруга.

– Не резались им? – вдруг спросил инженер, сосредоточив взгляд на Ане поверх кружки, из которой пил.

Аня покачала головой, разгрызая твёрдое угощение. Я наконец сумел дотянутся до второй перчатки под столом, сунул её в карман и взялся за сушку. Зубы взвыли от её твёрдости – точно кость пытался разгрызть.

– Даже не кожу не поцарапали? – уточнил инженер.

– Мы к вам по делу, Нойко, – прервал его расспросы я, так и не сумев раскусить зачерствевшую сушку.

Аня больно пихнула меня локтем в ребро. Даже дыхание перехватило.

– Чего? – шепнул я.

– Здесь некультурно взрослых по имени называть, – сказала она.

То-то Нойко на меня с самого начала взъелся. Оказывается, для него моя вежливость звучала оскорблением.

Инженер грыз баранку и делал вид, что не слышал наших перешёптываний.

– Ане нужно в Салехард, – сказал я, потирая ушибленное место. – Так будет безопаснее для неё и ребёнка.

Нойко скосил взгляд на живот Ани, будто только что заметил её беременность.

– Надо думать, – сказал он. – Попрошу подготовить вездеход. Но ты не поедешь.

– Почему? – спросила жена.

– Нас торопят с бурением скважины, – ответил инженер. – Осталось всего два дня на раскопки, нужно пошевеливаться.

– Работы ещё много, – подтвердил я. – Приеду позже.

Зашипела казавшаяся хрупкой в руках Нойко рация.

– Говорит Нойко, приём, готовьте «Русак» до Салехарда, – сказал он.

– Парк на связи, – после электронного писка отозвалась рация молодым голосом. – Понял вас, приём.

– Конец связи.

Щёлкнул выключатель. Инженер потянулся было долить чая Ане. Та прикрыла рукой кружку и перевернула её вверх дном.

– Малейв, – сказала она.

Нойко улыбнулся и потянулся к моей кружке. Я повторил действия и слова Ани. Инженер тоже отказался от добавки чая.

Окно задрожало от вибраций мощного двигателя. Посигналили. Звук был немногим тише рога сихиртя. Когда мы вышли, перед домом стоял огромный восьмиколёсный вездеход «Русак» кислотноо-апельсинового цвета. Его мотор оказался настолько мощным, что приходилось кричать.

– Тебе нужно в полицию! – старался переорать машину я. – Расскажи кто ты, они знают о твоей пропаже! Позвони родителям, назови адрес, пусть взломают дверь в квартиру и привезут твои документы! Нужно пристроить тебя в перинатальный…

Она рассмеялась и прервала мои наставления поцелуем.

– Разберусь, подсказка не нужна, – сказала она.

– Вот, держи, – я отдал ей свою кредитку.

Несмотря на большой живот, Аня ловко взбежала по четырём ступенькам «Русака», точно делала это уже сотни раз, и скрылась за массивной оранжевой дверью. Обдав меня облаком выхлопов и пара, вездеход помчал прочь из Тамбея, стремительно уменьшаясь в размерах.

Я глядел ему вслед и изнывал от тоски. Во-первых, из-за расставания, столь же стремительного, как и воссоединение. Во-вторых, от того, что не мог сесть рядом с Аней и вместе с ней навсегда покинуть это проклятое место. Ну и в-третьих, глубоко внутри окончательно оформилось понимание, что мне уже не суждено будет проделать отсюда обратный путь до цивилизации. Однако меня не пугало внезапное откровение о том, что эта утонувшая в мерзлоте деревушка станет моей могилой. Ведь согревало то, что Аня жива. Она теперь в безопасности. С ней и с ребёнком всё будет хорошо.

Осознание принесло облегчение. Теперь, несмотря на всю свою обречённость, я обязан был разобраться, что происходит. А для этого мне следовало вывести Нойко на чистую воду. Но для начала следовало попрощаться с Елей.

Время было позднее, однако, заглянув в домик, не обнаружил её там. Вещи лежали на местах. Одежда – на вешалке. Постель аккуратно заправлена.

Рассудив, что она могла быть только в «Арктике», поспешил туда. Впереди за зданиями пульсировали голубые вспышки, точно в проулке заблудилась молния. Однако звучавшие рядом с источником света голоса давали понять, что там не происходило ничего сверхъестественного.

Шумели возле склада, поравнявшись с которым, увидел, как трое рабочих приваривали металлические решётки к окнам. Один из них, скреплявший ещё одну решётку из прутьев арматуры прямо на снегу, поднял голову и повернулся ко мне, будто мог рассмотреть через тёмное стекло маски. И вот в этом движении уже улавливалась какая-то бесовщина. Вроде бы обычный сварочный шлем с затемнением, а эффект от него такой, словно в глаза дьяволу взглянул.

– Еля, вы тут? – позвал я, входя в буровую.

Мой голос прокатился по ребристым стенам и вернулся обратно с металлическим звоном.

Заглянул в раскоп, в котором всё также неестественно, точно движение за движением демонстрируя походку, вот уже сорок с лишним тысяч лет семеро убиенных водили хоровод вокруг пня доисторической лиственницы.

Как и ожидал, обнаружил Конюкову в биологической лаборатории. Та сидела с окаменелым лицом и спутанным вывко в руках. Глядела в стену и немо плакала. Слёзы неустанно выкатывались из её глаз, скользили по щекам и срывались на куртку, которая уже успела вымокнуть внушительным пятном.

Не знал, как её успокоить. Никогда не умел поддерживать людей. Я им сочувствовал, но вот как выразить это сопереживание – не понимал. Казалось, любые слова и действия со стороны в трудной ситуации для человека выглядят как лицемерие. По этой причине первой же мыслью было по-быстренькому смотаться отсюда, пока она меня не заметила. Однако я через силу подавил это желание. Тем более, она вполне уже могла меня увидеть, просто не считала нужным обращать на меня внимание.

– Мне тоже жаль Артура, – промямлил я, потоптавшись с ноги на ногу. – Да всех жалко… Но с вами всё будет в порядке. Это точно. Не стоит так…

– Она живая, – прервала меня Еля.

Похоже, её волнение было вызвано вовсе не бесследной пропажей шести человек.

– Кто живая? – опешил я. – Лукерья?

– Кровь, – пояснила Конюкова и подняла на меня взгляд.

Её голос был ровным. Лицо не искажали рыдания. А слёзы продолжали течь. И в этом эмоциональном сбое читалась какая-то обречённость. Глаза Ели так и говорили: «Ты не прав, мне конец. И тебе конец. Нам всем конец».

– Кровь живая… – повторил я.

Запутался и оглядел лабораторию в поиске подсказки. На столе перед зоологом стоял микроскоп. Рядом с ним – несколько пробирок с кровью.

– В смысле, у мамонтёнка кровь живая? – предположил я.

– А ты взгляни, – предложила она.

Повернула микроскоп, чтобы мне было удобнее глядеть в него стоя. Под объективом лежало предметное стекло. На нём бурела капелька.

С сомнением покосился на коллегу, а затем прильнул к окулярам. Размывшееся пятно быстро обрело чёткость, и я увидел, как в капле крови бежали крохотные икринки эритроцитов, тщетно пытавшиеся отыскать направление, в котором следовало тащить молекулы кислорода.

– У извлечённых из мерзлоты мамонтов и раньше находили жидкую кровь, – проговорила Еля. – Точнее, это была уже не кровь – бурая жидкость со следами гемоглобина, разрушившимися эритроцитами и остатками иммунных клеток… Но это… Другое…

– Ну не был же он живой, – сказал я.

Еля молча смотрела на меня.

– Не был же? – уже с сомнением спросил у неё.

– Я уже ни в чём не уверена, – ответила она.

– Ну не сбежал же он, – посмеялся я.

Мой смех оборвало по-прежнему безэмоциональное выражение лица Ели.

– Его забрали, – сказала она. – Лаборатория была открыта, а я закрывала накануне.

Вспомнил следы снегохода, уходящие от Тамбея к подземной пещере сихиртя. Вероятность того, что мамонтёнок отпрянул от древнего сна (если он вообще был древним) и хоботом смог расстегнуть молнию на двери, была куда больше, чем спецоперация подземных человечков метрового роста по освобождению животного. Им бы потребовалось где-то раздобыть «Буран», инструкцию к нему, научиться его заводить… Абсурд. Либо же мамонтёнка к мифическим карликам отвёз кто-то из людей Нойко.

Если это действительно так, то моё первое впечатление о мамонтёнке оказалось верным. Кто-то и впрямь принёс, положил его в центр раскопа уже после обнаружения тел. Позаимствовал у сихиртя, а затем вернул.

– Кому это может понадобиться? – я скорее подумал вслух, чем спросил у Конюковой.

Не видел возле той пещеры ни мотосаней, ни посторонних, которые могли ими управлять. Ну, кроме Ани.

– Нойко и его людям, – ответила Еля.

– Ну нет, – отбросил я её предположение.

Не могла же Аня быть заодно с обитателями Тамбея на пути к их неведомой цели. А чего они вообще хотели добиться?

– Мамонтёнок был нужен, чтобы заманить сюда меня и Лукерью Валерьевну, – продолжала отвечать на мои не заданные вопросы Еля.

– Прекрати! – попросил я, сжимая загудевшую голову.

Рассуждения Конюковой сбивали с мыслей. Я не смог их развить и остался без выводов, к которым был уже близок.

– Простите, Еля, – выдохнул я. – Вы в безопасности, тут нет вашего тела.

– Константин, вы не думали, что тел может быть не семь? – спросила она. – Почему именно семь? Потому что это важное число для самоедов? А вдруг не семь жертв в захоронении, а семь захоронений по семь жертв? Может, тут веся деревня под землёй усеяна подобными погребениями.

– Вот увидите, сегодня ночью пропаду я сам, – попытался успокоить её я.

– Константин, какая разница, кто умрёт последним? – спросила Конюкова. – Если мы оба обречены?

Я не мог с ней согласиться. Никаких иных, кроме тел в раскопе, доводов в пользу версии об исчезновении лишь семерых членов нашей команды у меня не было.

– Ну хотите, я вас пристегну цепями к кровати ночью для спокойствия? – предложил я. – Конечно, надо бы кого-то предупредить об этом, а то ведь после моего исчезновения вас кто-то должен будет отстегнуть…

– Вы над этим всю неделю думали или просто так ляпнули? – раздражённо спросила она. – Материальное бессильно перед тем, с чем мы столкнулись.

Не знал, что ответить. Она была права. Для борьбы с нематериальным злом нужен был союзник, умеющий работать с тонким миром. И у меня такой был. Нойко ведь не единственный самбдорта поблизости. Тот шаман-кочевник, похоже, был прав, что я вернусь к нему с другим вопросом. Мне нужно было поговорить с кем-то из нашей команды. Они уже пропали и до конца знали, что происходило. Это знание могло помочь нам с Елей остаться в живых.

– Константин, вы что-то придумали? – спросила она.

– Я скоро вернусь, – ответил я. – Надеюсь, с полезными новостями.

Покидая «Арктику», натянул поверх шапки капюшон и достал из карманов перчатки. Продел руку в одну и уставился на вторую. Липучка удерживала несколько серо-сизоватых крохотных пёрышек. Снял одно и покрутил. Выглядело не старым. Даже очин стержня был ещё мягким. Понюхал. Ещё пахло птицей.

Цвет перьев не оставлял сомнений – это было перо гагары. Такой же, как я видел после аварии. Такой же, какая сбила самолёт в моём сне. Но как это было возможно? Разве эти птицы зимуют на севере?

Решил отложить первоначальный план и пошёл к Нойко. Приставшие к липучке перчатки перья находились на полу его дома. Больше им взяться было неоткуда. Я должен был в этом разобраться. Вдруг у него ручная гагара, которая украла проклятый хар и принесла ему? А зачем ему этот хар? Чтобы обезопасить людей? А могла ли эта птица пролететь с тяжеленным ножом две тысячи триста с лишним километров?

Вопросов было слишком много, но все они испарились и уступили места новым, когда я увидел за домом Нойко оранжевый борт «Русака». За такое короткое время Аня не могла успеть добраться до Салехарда. Её вернули назад? Отвезли куда-то ещё? Что-то случилось в пути? Или это другой вездеход?

Не желая мучить себя вопросами, бросился к дому со всех ног. Влетел в дверь и едва не упал, опешив. Внутри Ани не было. Зато из-за стола обернулся ко мне сидящий спиной ко входу старик. Его дряблая кожа обвисла, скрывая черты и делая невозможным любые попытки угадать национальность мужчины. По краям лысины висели остатки длинных седых волос. А кустистые пепельного цвета брови нависали над глазами без радужки.

Я ужаснулся, но вовремя понял, что и радужка, и зрачки у незнакомца были, просто их покрывали огромные бельма. Несмотря на это, старик, судя по всему, утратил зрение не окончательно. Он изучил меня взглядом и улыбнулся, демонстрируя где-то трёхсантиметровый железный клык, торчащий на нижней челюсти слева вместо обычного. По всей длине зуб был покрыт гравировкой орнамента «пасть медведя». Да и сам клык был медвежьим, а не человеческим.

– Железный клык… – проговорил я под нос, вспомнив слова я нянгы о нужном мне выду тана.

Это был тот самый шаман Верхнего мира из Салехарда, о котором все вокруг говорили. Стоило отдать должное, над имиджем он поработал хорошо – все странности в его внешности отлично сочетались и сообща работали на вызов благоговения у собеседника. А ведь мы даже не начинали говорить.

– Да-а-а, – с наслаждением протянул шаман и повернулся к пьющему чай Нойко. – Хворь и впрямь сильна.

– Костя, знакомься – Йико, сильнейший выду тана из тех, что ещё с нами, – сказал инженер. – Приехал специально по твоему вопросу.

Я ещё раз более внимательно взглянул на тадебе.

На нём была вытертая малица неопределённого цвета, увешанная вперемежку колокольчиками, бубенчиками и пучками металлических цилиндриков.

На груди висели сразу три бляхи. Центральная была в форме солнца со скрученными, точно рукава млечного пути, лучами. Может это и не солнце вовсе было, а галактика? Две подвески по бокам выглядели чуть меньше и изображали каких-то неведомых существ с неопределённым набором конечностей. При этом один был антропоморфен, а второй походил скорее на птицу. Они изображали духов-покровителей шамана.

Украшенный незнакомым мне узором пояс был пуст.

Кожа на руках старика сморщилась курагой. Да и сам он был настолько глубоко стар, как трёхсотлетняя черепаха. Движения его были медлительны и не точны. Он с третьей попытки просунул дрожащий палец в ручку и неспешно потянул кружку ко рту. Там она звякнула об его оттягивающий нижнюю губу зуб, и он начал пить.

Вид выду тана разом уничтожил все мои намерения и вопросы. Помявшись, я присел сбоку стола на табурет. Нойко передал мне уже заполненную чаем кружку. Старик глядел на меня и совершенно не моргал. Из-за этого в его взгляде было что-то рыбье. Причём по хищному рыбье.

– Хабча Минрена и Хансосяда, говоришь? – усмехнулся шаман, покачав головой.

– Простите, я не понял…

– Это злые духи, – начал объяснять Нойко. – «Приносящий болезни» и «Уносящий разум», я полагал, что из-за них твой недуг.

Старичок сквозь кашель посмеялся в кружку и утопил свой смех в чае. Он даже несколько раз булькающе хохотнул, прежде чем замолчать. И как он не захлебнулся?

– У тадебе другое мнение, – подметил инженер.

– Тадебе не мнит, – повысил голос шаман. – Он знает.

Нойко приготовил чайник, но шаман, опрокинув остатки напитка, перевернул кружку донышком кверху.

– Ёльцейв, – сказал Йико и упёр свои сухие руки в края стола, растопырив трясущиеся локти.

Покачиваясь на ногах, он поднялся, прошаркал в центр комнаты и расставил руки в стороны, точно готовясь к распятию.

– Тадебе будет камлать, – известил он.

Нойко поспешил к своей постели, взял с неё тяжеленный от висящих предметов широкий кожаный ремень и нацепил его на гостя. На поясе была варежка из собачьего меха, пушистая колотушка для пензера, лапа росомахи, клык медведицы, по форме и размеру повторяющий железный клык самого тадебе, клюв лебедя и бивень моржа. Между предметами висели кожаные лоскуты. Слева чуть, в стороне от других магических атрибутов, белела целая шкурка песца – казалось, животное ещё было живо и по какой-то причине послушно позволило закрепить себя на ремне.

Я не знал, откуда мне известны названия всех этих предметов, но понимал, что не ошибался в их происхождении.

Инженер подал выду тана головной убор. Он отличался от тех, что я прежде видел у других шаманов, отсутствием бахромы. Это скорее был кожаный шлем с вшитой спереди глухой деревянной маской без отверстий для глаз и дыхания. В геометрически идеальном деревянном овале было выстругано юношеское лучезарное лицо, чем-то отдалённо даже напоминавшее загадочно улыбавшегося Будду. С той разницей, что веки маски были распахнуты. В искусно вырезанной радужке глаз узнавались крохотные солнца. Искусственное лицо было окружено седым мехом белого медведя. Из него по бокам свисали металлические серьги с зеркальными круглыми жетонами и цветными перьями-отвесами. Затылок утягивали бесчисленные разноцветные ленты, сплетённые в тугие длинные косички, падающие на спину до поясницы.

Надев маску, выду тана распрямил сгорбленную спину и подтянулся. Я был готов поклясться, что услышал хруст его суставов, принявших правильное положение под воздействием внезапно налившихся силой мышц.

Чудесным образом избавившиеся от тремора руки шамана отвязали с пояса один за другим два кожаных лоскута и протянули их нам с Нойко.

– Наденьте, – потребовал голос под маской.

Это был уже не старческий голос, а голос полного сил мужчины в своей лучшей форме. Властный, твёрдый бас с завораживающей хрипотцой.

Едва взяв в руки кожаную ленту, я понял, что она представляла из себя снежные очки. Вместе с тесёмками они были сделаны из единого куска мягкой кожи. Вместо линз в него вделали две медные пластины с узкими горизонтальными прорезями для глаз миллиметра два в ширину и около пяти сантиметров в длину.

Инженер ловко надел очки, повязав тесёмки бантом у себя на затылке.

– Зачем они нам? – спросил я, но всё равно сделал то же самое.

У меня вышло не так хорошо, как у Нойко. Видно стало намного хуже – точно свет в лампаде приглушили.

– От лишнего света, – спокойно пояснил очевидное тадебе, продевая левую руку в трёхпалую собачью варежку.

Неспешной, но уже не старческой походкой он подошёл к кровати и развязал холщовый чехол, под которым скрывался бубен из кожи винного цвета с такими же как у пензера Нойко выступами на торцах. Однако если у инструмента самбдорта их было всего четыре, то на этом – около четырнадцати, и они делали его похожим на огромную шестерёнку. Бубен шамана кроме сложной формы и необычного оттенка больше не имел никаких украшений – ни символов с рисунками, ни меха, ни подвесок или лент.

– Не касайся его, – шепнул Нойко. – Нельзя пока камлает.

– Руку, – приказал шаман, глядя на меня деревянными глазами-солнцами.

Протянул ему правую. Он склонил голову и сжал воздух вокруг моей ладони, не касаясь её. Повернул, и ставшая неподвластной мне конечность последовала за его движениями, будто он и впрямь держал меня за пальцы. Перебрав пустоту вокруг них, он провёл своим кривым ногтем над прозрачным шрамом и повернул маску к Нойко. Звякнули бубенцы с колокольчиками.

Затем он обошёл меня и растопырил пятерню напротив моего затылка. Волосы ощутили какое-то давление, хотя он так и не прикоснулся к ним. Шаман зашептал что-то неразборчивое. Помолчал. Снова шепнул. Он говорил с кем-то невидимым. Хмыкнул и резко отступил от меня. Снова обменялись музыкой колокольчики, бубенчики и цилиндрики.

– Душа твоя в Верхнем мире, – сказал он.

– Как это? – удивился я. – Разве не злые духи насылают болезни?

– Забрать её любой может, – ответил Йико. – И разные причины могут быть.

Он снял с пояса колотушку и потряс кистью, разминая её. Одеяние отозвалось музыкой.

– Минлей душу спрятал, – объяснял тадебе. – Не без воли Нума это произошло. Отправлюсь к нему узнавать причину.

Нойко как-то нервно переступил с ноги на ногу и отшагнул подальше к стене.

– Что это значит? – спросил у него я.

– Минлей – сын Нума, и Йико придётся призвать его, – ответил инженер. – Потому что к Нуму можно попасть на самом Минлее – птице с семью парами крыльев…

– Что хочешь знать наперёд? – поинтересовался выду тана.

– Что будет с моей женой и ребёнком, – ответил я. – Куда исчезли люди из моей команды и как это остановить.

Шаман шумно потянул воздух. Дыхание было сиплым, громогласным и очень длительным. Человеческие лёгкие вряд ли смогли бы в себя столько вместить. Однако тадебе продолжал втягивать его, издавая уже нечеловеческий писк на вдохе, раздуваясь в груди и плечах, отводя колотушку подальше от пензера. Вдруг он со свистом выдохнул, словно впустив в комнату ветер, который разметал лёгкие предметы и поднял в воздух столбы пыли с мелким мусором.

Бубен взорвался грохотом, заставляя уши зазвенеть от оглушения. В ту же секунду крыша дома исчезла – улетела куда-то вверх, где небо полярной ночи заслонило нечто титаническое. С железным блеском воздух в разных направлениях рассекали грохочущие громом гигантские крылья. Их было не счесть. Вниз сорвалось перо, пробившее между нами с Нойко пол словно оторвавшаяся лопасть вертолёта. Оно с треском пронзило верхний слой вечной мерзлоты под домом и застряло в ней. Перо и впрямь было из металла.

Чудовище взмыло вверх, проворковало электрическим скрежетом миллиона молний, обняло себя крыльями и спикировало вниз прямо на Йико. Тот, отставив одну ногу назад для большей устойчивости, поднял над головой бубен, точно щит. Выду тана без труда остановил удар клюва размером с половину небосклона. Ударная волна от бубна скользнула мимо нас, снесла стены дома Нойко и вспахала Тамбей во всех направлениях. Она до почвы счистила весь снег и ободрала стены домов. Некоторые потеряли крыши. Что-то в далеке даже рухнуло.

– Заслоните глаза! – крикнул тадебе.

Уже давно лежащий на земле, я перевернулся вниз лицом и вдавил его в предплечье. Однако, несмотря на это, вспышка оказалась такой мощности, что перед глазами всё побелело. Слышались звон металла, шорохи ног Йико, электрическое воркование Минлея. Постепенно слепящий свет ушёл, и я рискнул взглянуть, что происходит.

Прыгая, точно тибетский монах, шаман изворотливо сновал по голове зажмурившейся металлической птицы. Сквозь щёлочку её глаза блестели молнии. Йико перемахнул с пера не перо и исчез где-то в вышине.

Минлей взвыл и, запрокинув голову, ударил крыльями. Шаман крохотной бусиной сидел у неё на шее. Железная громада унеслась прочь в пустоту. Всё стихло. С неба хлопьями повалил снег.

Осмотревшись, я понял, что Нойко исчез. Даже не мог предположить, в какой момент это произошло.

Кое-как добравшись до покосившегося пункта связи, я побарабанил в дверь и свалился у порога. В полусознательном состоянии слышался скрип двери. Вой ветра. Грохот грома. Чьи-то невнятные голоса, которые оборвало прикосновение к щеке.

Распахнув глаза, увидел сидящего перед собой Йико. Тот был уже без маски и, по-прежнему не моргая, глядел на меня бесцветными глазами. Рукой он опирался на резной деревянный посох. Без всяких предисловий старик начал давать принесённые на четырнадцати железных крыльях неизвестно откуда ответы на мои вопросы.

– С твоей женой всё хорошо будет, вреда ей никто не причинит, – проскрежетал шаман. – Ребёнок у неё родится сильным. А людей твоих забрал Нга.

Огляделся и не узнал помещение. Я лежал на постели прямо в одежде. Стены были вплотную к кровати. Узкий проход к ней перекрывал стул, на котором сидел тадебе. За его спиной жевал бутерброд заинтригованный Геннадий.

– Как это, Нга? – пытался понять я. – А как же харп? Он забирал их…

– Дыхание Нума, – подтвердил Йико. – Он уводит их из рук Нга, а тот всё равно забирает. Это борьба.

– Зачем им бороться за археологов? – хохотнул Гена и отпил что-то из кружки.

– За души, – спокойно поправил старик. – Твою душу забрал Минлей, чтобы помочь отцу, не без его ведома, и чтобы помешать Нга. Нум примет её сегодня, если ты пожелаешь. Но, может, ты хочешь вернуть душу?

– Конечно!

– Однако тогда Нга сможет её забрать, не спрашивая, – пояснил тадебе. – А он попытается, для этого тебя и выбрали. Только дарованный сыном Нума недуг спасал тебя до сих пор.

Я задумался. Умереть сегодня же от болезни во время очередной потери сознания или попытаться побороться с самим злом за собственную жизнь? Раз уж был выбор, хотелось жить. Ради Ани и Платона. У них и так всё будет хорошо, но я желал им лучшего и стремился бы дать его.

– Мне нужна моя душа.

– Есть и третий путь, – предупредил старик. – Ты уже начал болеть, можно закончить.

– Вы про рак? – спросил я.

– Про шаманскую болезнь, – проскрежетал он и наклонился ко мне. – Ты видишь метку на своей руке. Ты слышишь харп. Ты знаешь, что нужно для костюма выду тана. И ты молод. А я почти испустил дух. Но у меня есть сила. Она может стать твоей.

– Что в таком случае будет с моей семьёй?

– У тебя нет её, – ответил тадебе. – И никогда не было.

Звучало как-то двояко. Он говорил про настоящее или про исход в случае принятия его силы?

– Подумай, – продолжал шаман. – Мои знания больше не повторятся и уйдут со мной. Либо перейдут к тебе.

– Я просто хочу свою душу назад, – ответил я. – И мне не нужна никакая сила в обмен на счастье.

Старик посмеялся, точно слушал рассуждения ребёнка.

– Хорошо, Нум найдёт другой ответ для Нга, – кивнул Йико. – А для тебя за домом привязан олень. Подари его Минлею, и тот вернёт душу.

Старик с трудом поднялся и, охая, поплёлся к выходу.

– В смысле… Как это, «подари»? – не понял я.

– Нужно задушить его во имя Минлея, – сказал он.

Встретился глазами с Геной. Тот пожал плечами и отправил в рот печенье.

Поднявшись, последовал за стариком. На улице Нойко помогал Йико залезть в вездеход. Я обошёл здание и неуверенно заглянул за него. Там действительно стоял привязанный к колышку олень. Он побил копытами пока ещё небольшой слой снега и повернул рогатую голову ко мне.

Медленно подошёл к нему и погладил мягкую морду. Тот вытянул шею, упёрся головой мне в живот. Я погладил рога. По какой-то причине они оказались по-весеннему бархатные снаружи. Правда, внутри всё же оставались твёрдыми. Приобнял животное за шею.

– Ну что, дружок, ты или я? – сорвалось с моих губ.

Мы вместе тяжело вздохнули, выпуская густой пар. Страшный выбор я уже сделал, отвечая на вопрос Йико.

Внезапное облегчение в голове позволило забыть случившееся только что, и я, не оборачиваясь, вернулся к главной улице. «Русак» давно увёз выду тана обратно в Салехард. Нойко перебирал груду мусора, оставшуюся от его жилища. Не глядя на него, поспешил в наш домик.

– Еля! – позвал я.

Ответом стало лишь неровное мерцание её ночника-звёздочки на стене в углу. Ощупал пустые кровати и побежал к «Арктике». Но и та была пуста – ни в раскопе, ни в боксах лабораторий Конюковой не нашлось.

Выйдя через главные ворота, я заметил свежие следы, уводящие от буровой куда-то в тундру между столовой и складами, на дверях и окнах которых теперь рыжели металлические решётки.

Снова вернулся в «Арктику» и спустился к телам. Скелетов по-прежнему оставалось семь. И последний, судя по всему, всё же принадлежал Еле, а не Лукерье. Куда же тогда пропала Лука?