– Вы это, братку не видали? – спросил рабочий.

Он опоздал на завтрак, но и теперь, придя в столовую, не торопился садиться. За нашим столом из восьми мест занята была лишь половина. Усердно жующий кашу Артур покачал головой. Бледный Рюмин с загипсованной рукой не ответил, отстранённо ковыряя ложкой свою порцию. Его отращённые сбоку для маскировки лысины волосы уже не лежали, где задумывалось, а растрёпанные торчали в стороны, делая его похожим на нахохлившегося старого воробья. Еля посмотрела на меня.

– Нет, – ответил я.

Мне было трудно отличить Олега от Алика, поэтому я не понимал, с кем говорил и кто из них пропал. Обычно чем дольше общаешься с близнецами, тем лучше их различаешь – начинаешь подмечать индивидуальные черты и привычки у каждого. А с этими ребятами такого не происходило. Словно был у мамы один сын, а второго она себе на 3D-принтере по готовым меркам распечатала. Похоже, по этой причине Артур и прозвал их Одинаковыми.

Парень выглядел встревоженным. Он стянул свою промасленную шапку чумазыми руками с обгрызенными ногтями и плюхнулся за стол. Склонившись над ним, он перекинул чётки и поманил нас рукой.

– Мы ж сюда с ним чего, – говорил он, понизив голос. – С Сабетты-39 переметнулись…

– Откуда? – не понял Григорян.

Он чуть не подавился и запил кашель чаем.

– Вахтовый посёлок в паре-тройке километров отсюда, – пояснил я. – Там тоже буровая.

– Верняк, – подтвердил рабочий. – Вон инженер и переманил. Зэпа, мол, выше, условия – кайф, а работы – малец. Говорит, охренеете…

– Ну и как, охренели? – прокашлявшись и сверкнув перстнем, с улыбкой спросил Артур.

Рабочий даже не заметил издёвки. Наоборот – воодушевился от того, что его внимательно слушали.

– Да блин, – отмахнулся он, перебросив чётки ещё пару раз. – Опрокинули нас, втоптали слова в землю. Ни аванса, ни зэпы. Мы обратно, а нас не пускают. Алик говорит, сматываться надо, а я вон подумал, вы с Москвы раз, то с вами точно заплатят. Ну и попросились на раскопки. Братка-то всё одно – убегу. Так может и убежал, а? Говорят, снегоход пропал вчера.

– Может быть, – хмыкнул я. – А что ж он тогда вас не взял с собой?

– Да контуженный он, баллон из пожара тянул, тот рванул, крантиком по башке и втрепало. У него дыра в черепе была от гайки штуцера вот тут, – рассказал он и ткнул себя пальцем в стык височной и теменной костей над ухом. – Странный он после этого временами. Вчера вон будил меня ночью, слышь-слышь говорит, а я отпихнул по привычке… У вас есть, может, мобила, а? Вахтовикам бы набрал, может там он уже…

– Послушайте, к сожалению, связь тут не ловит, – сказал Еля. – Попросите Нойко о помощи, может, не откажет.

Судя по ответу Конюковой, она тоже так и не научилась отличать братьев.

– Да этот-то пёс? – нахмурился рабочий, яростно щёлкнув пластинами чёток друг об друга. – Ща, конечно.

Он встал и пошёл к группе других рабочих за соседним столиком.

– Здорово, мужики, братку моего не видал кто? – спросил он.

Я поглядел на своих коллег и подумал, не рассказать ли им о том, что для людей там, на большой земле, все они пропали без вести? Сомневался, что они мне поверят. Без доказательств скорее сочли бы поехавшим.

– Константин, вам кажется, он и правда уехал отсюда? – спросила Еля. – Или пропал, как другие?

Я был уверен, что одного из братьев забрала тундра, однако предпочёл пока не говорить об этом. Мне следовало накопить побольше информации о происходящем и собрать доказательства. А пока правильнее было бы успокоить команду.

– Вчера ночью я видел снегоход, – соврал я. – Он выезжал из деревни.

– Как по мне, эти Одинаковые оба немного того, – сказал Григорян, крутанув большим пальцем у виска. – С капающим «крантиком».

– Почему это? – спросил я, отпив немного уже остывшего чая.

– Да выдумщики они, – ответил Артур. – Про дырку от гайки он наверняка нафантазировал после того, как вчера отковыряли скелет с похожей травмой.

Я было взял брусок белой пастилы, положил в рот боком, зажал зубами, утопил их в сладкой мякоти, но остановился. Убрал лакомство в сторону. Меня посетила параноическая догадка, которая бы вряд ли понравилась всем нам.

– Подождите, там точно семь тел, не восемь? – спросил я.

– Константин, их однозначно семь, – ответила Конюкова. – Это на что-то влияет?

– Да нет, – ответил я.

Хотя сам считал, что ещё как влияет. У одного европеоида внутри черепа оказалась аналогичная моей костная опухоль. У второго – травма головы, повторяющая полученную одним из братьев. Словно там и впрямь лежали наши собственные останки. Только нас в команде было восемь, а тел – семь.

– Все мужчины? – спросил я.

– Из троих, что пока отчистили от мерзлоты, – да, – ответил Григорян.

На столе лежал прямоугольник пастилы с отпечатком моего прикуса. Его вид вызвал смехотворную идею, отказаться от которой всё равно было трудно. Я взглянул на отстранённого Рюмина. Он так и не притронулся к еде. Продолжал зачёрпывать кашу ложкой и сбрасывать обратно в тарелку, производя премерзкое чваканье.

– Вячеслав, вы это будете? – спросил я, указывая на его кусочек пастилы.

Этнограф покачал головой. Я забрал его сладость, вместе со своей аккуратно завернул в салфетку и положил в карман толстовки.

Покончив с едой, мы выбрались наружу. Громада комплекса «Арктика» закрывала собой большую часть неба, чернея впереди беззвёздным пятном. Когда мы вошли внутрь, Еля сразу же отправилась исследовать мамонтёнка в биологическую лабораторию. Слава и Артур вместе со мной спустились к в раскоп.

В моё отсутствие коллеги сумели освободить от ледяного плена три тела, включая моего европеоида с саркомой. Все были облачены в традиционную ненецкую одежду. От неё осталось немного – клочок тут, лоскут там, пучок ниток здесь. Кое-где на выцветшей серо-коричневой ткани угадывались геометрические черты традиционных ненецких орнаментов.

Ближайший к спуску-лестнице сапиенс распластался на боку, широко расставив ноги и заведя одну руку назад, а вторую, согнутую в локте, приподняв перед собой. Он словно бежал. Видимых переломов у него при беглом осмотре заметить не удалось.

Следующий скелет также лежал на боку, но голову держал вполоборота. Его поза немного отличалась – одна нога была согнута в колене, а руки приблизились к туловищу, точно он собирался поменять их положения. Погибший продолжал движения предыдущего скелета. С правой стороны в точке соединения височной и теменной костей у него на черепе действительно было затянувшееся костной тканью повреждение в форме шестигранной гайки. Склонившись, я присмотрелся к форме головы. Угадывались признаки как европеоида, так и монголоида. Он явно обладал характерным для евроазиатской большой расы носом, но его скулы были уплощены, а клыковые ямки – сглажены, как у представителя азиатско-американской большой расы. Это был метис. А ведь наши близнецы – тоже.

Вернувшись к первому сапиенсу, я изучил кости лицевого отдела и подметил, что ширина его челюсти была похожа на характерную для Греции и Малой Азии. Сам человек имел рост ниже среднего.

– Какой у вас рост, Артур? – спросил я, взглянув на него.

– Сто шестьдесят шесть, – ответил он. – А что такое?

Пока Григорян говорил, я вгляделся в подбородок, пытаясь визуализировать его челюсть.

– Что, испачкался? – спросил он и протёр губы. – Нормально?

– Это можно отсюда достать, не повредив? – избавил меня от ответа подошедший Рюмин.

Он держал в руках кусок льда с вмороженным в него фрагментом одежды. На торчащем снаружи уголке ткани едва проглядывался бледный узор в виде каких-то ромбиков и идущих к ним волнистых линий.

– Не видел такого орнамента, – заинтересовался Артур.

– Это варк' ня' – «пасть медведя», – пояснил Рюмин. – Считается, наделяет владельца мощью, силой и бесстрашием.

– Постараемся сохранить, – сказал Григорян.

Они пошли в камеральную лабораторию извлекать, изучать и упаковывать находки. Я направился к европеоиду с костным формированием в черепе. Дождавшись, когда останусь один, сбросил перчатки, расстегнул куртку. Достал из кармана салфетку и развернул.

Пастилу с оттиском своих зубов отложил в сторону, а ту, что забрал у этнографа, осторожно поднёс к верхней челюсти скелета. Замер на секунду.

– Господи, ну и чем я занимаюсь? – проговорил я и скривился в ответ на зарождающееся внутреннее волнение.

Сбить его не удалось. Несмотря на попытку мыслить рассудительно, древняя жажда потустороннего толкала вперёд. Уже не сопротивляясь ей, упёр сладость в зубы древнего человека и с усилием утопил их в ней. Также бережно начал снимать пастилу, опасаясь, что в ней могут остаться резцы европеоида.

Ничего необычного отпечаток челюсти погибшего сорок с лишним тысяч лет назад мне не явил. Зубы как зубы. Однако стоило поднести к свежему образцу второй, как мои руки дрогнули. Лакомства выпали и скользнули по льду в разные стороны. Подобрал их и положил рядом на ладонь. Уже было невозможно разобрать, где чей слепок – они оказались идентичными.

От останков на льду отбросило. Желудок сжался, выгоняя наружу недавнюю трапезу. Длительное время не дававшая о себе знать опухоль запульсировала. Окружение завертелось перед глазами. Ни думать, ни воспринимать происходящее я уже не мог. Заплетающиеся ноги сами понесли меня наружу – подальше от проклятой груды костей, от буровой, от необъяснимого. Вдохнул полной грудью. Вращение замедлилось, однако жар в затылке лишь распалялся.

Словно пьяный, перелез через указывающие путь верёвки, пробрёл между домами с обратной стороны от их лицевых фасадов в сторону выхода из Тамбея. В голове клокотали обрывки мыслей, выводов и планов. Я отказывался верить, что исследую собственные останки, и в то же время не мог объяснить, возможно ли настолько редкое совпадение, как идентичность прикуса у двух людей из разных эпох. Хотел верить именно в стечение случайностей, однако испробовавшее мистического сознание требовало ещё.

Сами собой появлялись предположения о том, что там, под буром «Арктики» в раскопе лежал не только я, но и остальные члены моей команды. Хотя нас было восемь, а тел – семь. Спасся кто-то один. Но кто и от чего? И как можно было погибнуть более чем за сорок тысяч лет до своего рождения?

Каскад сверхъестественных допущений оборвался разноцветными вспышками за углом. Сперва подумал, что это вновь засиял харп, однако синие с красными пульсации света шли с земли. Остановившись за узлом связи, скрытно выглянул на главную улицу.

Полицейский «Трэкол» со сверкающими проблесковыми маячками и бортовым номером «585» стоял на дороге посреди Тамбея, а прямо перед ним, уперев руки в бока, возвышался Нойко, не позволяя проехать дальше. Двое полицейских топтались у открытых дверей автомобиля.

– Нам нужен Константин Папочка! – перекрикивая рёв мотора, сказал полицейский. – Поступил сигнал, что он прячется тут.

– Он в розыске! – добавил водитель.

– Как вы сказали? – переспросил Нойко, делая вид, что не расслышал.

Всё ведь он слышал. Притворялся, и это было видно со стороны. Слишком плохо ему удался этот блеф.

Вездеход заглох. Полицейские захлопнули двери и шагнули вперёд, держа руки на поясах.

– Константин Спиридонович Папочка, – повторил моё имя водитель.

– Нет у нас тут таких, – сказал инженер.

– Как это нет, сволочь? – пробубнил я себе под нос.

Уже было начал выбираться из своего укрытия навстречу прибывшим спасителям, как вдруг кто-то потянул меня за воротник. Разворачиваясь, боковым зрением увидел крохотное тело в традиционной ненецкой одежде. Уже ожидал увидеть ту девочку из обморочного видения после падения с обрыва, но за спиной оказалось пусто.

С главной улицы раздались выстрелы. Я рухнул вниз. Угодил голыми ладонями в снег, проломил ими ледяную корку и поцарапал кожу. Рядом пролетела и зашипела в снегу дымящаяся пороховыми газами гильза. От едкой вони заслезились глаза. Отполз, пытаясь собственным криком заглушить чужие стоны и хрипы.

Оглядевшись, увидел вдали за «Арктикой» стоянку кочевников, у края которой стоял человек. В темноте на фоне снега был виден только его силуэт, держащий возвышающийся над ним хорей для погона оленей.

Неизвестный поднял руку и приветственно помахал. Затем опустил её и замер. Я неуверенно повторил его жест. Тогда некто с шестом поманил меня к себе. В этот момент общество оленеводов для меня показалось настоящим избавлением от опасности. Даже задумался уйти из Тамбея вместе с ними. Вопрос был только в том, как скоро они собирались менять становье. Могло сложиться, что в этой безумной и почти всегда безлюдной деревне долго я бы протянуть не смог.

Увязая в снегу, черпая его ботинками, понёсся к кочевникам. Уже на подходе к становищу почувствовал запах недавнего костра. Чуть позже к нему присоединился олений душок. Животные, похоже, тоже почувствовали меня и начали фыркать паром, заволновавшись внутри загона между нартами. Проходивший мимо мужчина в возрасте остановился и принялся их успокаивать. Залаяли стоявшие до этого неподвижно и глядевшие в мою сторону собаки.

Вокруг четырёх чумов стояло бессчётное количество гружёных и пустых нарт, несколько снегоходов. Чуть поодаль чадил трубой балок. За ним тарахтел масляными выхлопами бензиновый генератор. Всюду сновали люди, смеялись, о чём-то говорили. Но, увидев меня, как-то постепенно смолкли и разбрелись по жилищам.

На улице остались только я с погонщиком, что звал меня. Мне стало неловко из-за своего непрошенного появления, однако уходить сразу я не стал. Ощущение, что от общения с оленеводами я мог получить какую-то пользу, только окрепло.

– Здравствуйте, – поприветствовал незнакомца я. – Меня зовут Константин. Разрешите мне погреться? Уже совсем не чувствую рук и ног.

В ответ немногословный мужчина в малице и кисах указал рукой на дымящееся кострище с тлеющими углями. Рядом с ним лежала оленья шкура. Он подошёл к очагу, поднял из кучи разноразмерных деревяшек одну и принялся с помощью хара срезать с него тончайшую стружку. Куски дерева собирались в завитки.

– Может лучше в чум пригласите? – спросил я. – Ну или в балок… Где вы гостей принимаете?

Ответа не последовало. Натесав достаточно деревянных лент, скрутившихся в бутоны розочек, кочевник забросил их в угли. Дерево занялось огнём. Сверху отправились мелкие щепки. Затем пошли более крупные фрагменты древесины. Полыхнуло жаром, и кровь сразу побежала по организму. Он отозвался дрожью, требовал ещё. Наконец, я сел на шкуру. Начал греться.

Откуда-то появилась женщина с термосом. Его мутное содержимое отправилось в котелок, который открыл мужчина. Поставили греться над огнём, подвесив на палку между двумя другими, вбитыми в землю.

– Что это? – спросил я. – Еда?

Хозяин молча присел напротив и начал неподвижно глядеть на меня сквозь огонь.

– Зачем вы меня позвали?

Он жестом дал мне понять, что пока не пришло время разговоров, и уставился на котёл. Я последовал его примеру. Тот был весь чёрный от копоти, со следами подтёков. Крышка почему-то осталась чистая, блестящая. Спустя какое-то время из-под неё сначала заструился, а затем забил плотный пар. Запахло бульоном. Рот сразу заполнился слюной, а живот неприлично громко заурчал. Только в этот момент я осознал, насколько сильно проголодался.

Капли побежали по чёрным бокам котелка и зашипели в огне. Кочевник снял крышку. Женщина принесла поварёшку. На её одежде я заметил вышитый орнамент «лисий локоть», который мне уже был знаком. Рисунок на поясе мужчины я видел впервые – какие-то ни то плотно расставленные ромбики, ни то поваленные квадратики.

Горячий бульон переместился в плошки, одну из которых вместе с ложкой вручили мне. Вторую принял молчун. Он уставился на меня, а я – на него, ожидая, когда тот начнёт есть. Похоже, пока угощение было слишком горячим. Однако, когда оно немного остыло, он всё ещё не ел – наблюдал за мной. В бульоне дразняще покачивались несколько крупных кусков тёмной оленины. Дышать дурманящим ароматом становилось уже невыносимо, а дожидаться, когда еда остынет окончательно – глупо. Отбросив приличия, я отправил в рот ложку и обомлел. Казалось, ничего вкуснее в жизни я ещё не пробовал. Сразу после меня начал есть и хозяин.

Порции опустели стремительно. Меня попросили встать. Сразу после этого ждущая рядом женщина достала из наплечной сумки бутылку с водой, казалось, начала пить, однако вместо глотка повернулась ко мне и обдала облаком капель прямо изо рта. От неожиданности я отпрянул.

– Настой жжёной чаги – тюнаць, – наконец подал голос мужчина. – Так надо. Обряд очищения.

Убрав каплю из уголка глаза, я подошёл обратно к костру. Прыснули и в лицо хозяину. Затем кочевница нагребла в металлическое блюдце углей из костра и забросила сверху комки чего-то коричневатого. Вверх потянулся едкий дымок, похожий на жжёную шерсть. Потом отправилось ещё что-то скукоженное. Дым от второго ингредиента, смешавшись с первым, придал ему крепкий запах.

Оленевод поднёс лицо к дыму и умылся им. Затем с блюдцем подошли ко мне.

– Что это? – с сомнением спросил я.

– Торабт для очищения, – сказала женщина. – Главное глаза. Кыф-кыф-кыф. Всё очистится.

Она окурила меня с ног и поднесла тлеющие угли к подбородку. Я послушно направил дым ладонями себе в лицо. На мгновение перехватило дух, а затем стало легче вдыхать.

– Теперь можно и поговорить, – сказал хозяин. – Тебе нужно встретиться с тадебе.

– С каким ещё тадебе? – не понял я.

– С самбдорта, – ответил мужчина.

Он поманил меня за собой мимо чумов к балку.

– Самбдорта – это которые проводники между умершими и живыми? – спросил я, силясь вспомнить слова Ани о её работе. – Сопровождающие души в загробный мир?

– Тадебе Нижнего мира, – подтвердил кочевник.

– Но я же ещё жив, – удивился я необходимости общения именно с таким шаманом.

– Уверенность страшнее знаний, – сказал собеседник. – Потому что с ней не победить.

– Кого?

– Того, кто тебя готовит для отца.

Даже не стал спрашивать, что означал этот набор слов. Оленевод жестом попросил остановиться, а сам, скрипнув дверью, скрылся в балке. Я огляделся и заметил, что вновь остался единственным человеком на улице. Начинало подмораживать. Приобнял себя и ощутил запах очищающего дыма. На одежде он распадался на две составляющее, определить которые я никак не мог. Торабт. Был бы интернет – обязательно бы проверил, что это. Мне начинало нравиться – пахло даже съедобно.

Кочевник не возвращался слишком долго. Вспомнив нашу трапезу, предположил, что вновь не разобрался в местных обычаях. Поэтому, коротко постучав, отрыл дверь в балок.

Посреди не такого уж и большого помещения, в углу которого шумела буржуйка, стоял человек в меху. На голове у него была лисья шапка со шторкой-бахрамой, покрывающей глаза. Там, где они располагались, на шторке висели два металлических кольца. Третье, к которому были подвязаны какие-то кости, блестело чуть выше между ними на лбу. Вся малица незнакомца была увешана различными подвесками, оберегами и колокольчиками. На месте сердца блестел круглый металлический овал. В центре груди – подвеска, точно идентифицировать изображение которой я не сумел – было похоже на контур фигуры чёрта. Пояс украшали лапы, когти и клыки каких-то зверей, клювы птиц. Здесь же висела колотушка для бубна. Внизу малица также имела бахрому.

Левая рука шамана, облачённая в меховую перчатку, сжимала обитый мехом овальный бубен, который, если мне не изменяла память, ненцы называли пензером. Мембрана была украшена схематичным рисунком оленей, чума и оленевода, а по бокам на нём болтались подвески-колокольчики. В правой он держал увешанный оберегами посох. Кроме него в помещении никого не оказалось.

На скамейке позади тадебе я увидел одежду гостеприимного хозяина и догадался, что именно он и был шаманом.

Под потолком горела одинокая лампочка, меняющая яркость в зависимости от положения поршня в генераторе. На столе белел электрический чайник. Нишу в стене занимал небольшой телевизор. Провод антенны от него уходил под потолок.

Самбдорта отставил посох в сторону. До этого держал его, будто специально, чтобы произвести наличием этого предмета какое-то дополнительное впечатление. Взялся за колотушку. Приседая и пританцовывая, начал что-то петь красивым тягучим голосом. Бил в бубен. Кружил по комнате, огибая меня и юрко проносясь мимо печи и стола, не задевая их. Звенел колокольчиками.

Пение его становилось всё более напряжённым, голос менялся и распадался на составляющие. Трещал и клокотал. Периодически из груди шамана вместо слов и звуков вырывалось карканье вороны или рык медведя. Не подражание этим звукам, а именно они. Точно в комнату заглядывали звери. На фоне жидкокристаллического телевизора этот обряд выглядел ещё более сюрреалистическим, чем его можно было себе представить посреди тундры.

Ритм ускорялся, колокольчики на одежде и пензере шамана звенели яростнее. Он затрепетал, дошёл до како-то экстаза и внезапно смолк, уронив руки и голову.

– Зачем ты здесь? – спросил он не своим рычащим голосом.

Пришёл я сюда, потому что он меня позвал. Но по всей обстановке и такому длительному представлению стало понятно, что время было не для споров.

– Ты – тадебе Нижнего мира, проводник к мёртвым, – начал я. – Хочу поговорить со своей женой.

– Хм… – прохрипел шаман.

Он склонил голову, прислушиваясь к чему-то. Колокольчики коротко звякнули. Поднял лицо, точно увидел меня сквозь шторку на глазах.

– Не сейчас, – сказал он. – Она ещё в Среднем мире.

– То есть жива! – обрадовался я. – Где же она?

– Тебе нужен я нянгы, – оборвал тадебе. – В Среднем мире ищи помощи у него. Ради чего же ты тревожишь духов Нижнего?

Я задумался. Было трудно сообразить, какую информацию следовало выудить у самбдорта. Все мысли заглушало радостное известие об Ане. Пусть и выдуманное шаманом.

– Тогда хочу поговорить с Лукерьей, – сказал я. – Это…

Шаман поднял руку, заставляя меня замолчать.

– Ты по-прежнему ищешь встречи с я нянгы, – проговорил он. – Перед тобой открыт мир мёртвых, не говори о живых.

После этих слов я окончательно удостоверился, что передо мной актёр, а не настоящий шаман. Невозможно было выжить в тундре в ту пургу. Получалось, если представить, что действо шамана – правда, а не спектакль, сияние уводило людей, но не убивало их. Тогда откуда же взялись все те скелеты в раскопе?

– Как я умру? – спросил я.

– Будущее открыто только для выду тана, – вновь отрезал самбдорта. – Нижний мир для другого. С тобой хотят поговорить духи предков.

– Ладно, хватит этого балагана, – нахмурился я и схватился за дверную ручку.

– Не уходи, Котя! – раздался за спиной заставивший остолбенеть голос.

Это был голос моей мамы. Моей давно умершей мамы. Причём во времена её молодости. Когда я был ещё совсем мал, а она ласково называла меня Котей. Никто так больше не называл никогда. Только она. На глазах выступили слёзы. Подступающий плачь перекрыл дыхание. Сзади звякнули колокольчики.

Обернувшись с надеждой, я увидел смотрящего в пол хмурого кочевника. В руках он держал свой шаманский головной убор. Волосы на его вспотевшей под ним голове слиплись и блестели.

– Верните её! – попросил я.

– Камлание – это тебе не хохма, – ответил он севшим голосом. – Не гневай духов. Ступай.

Я подлетел к нему и, схватив за плечи, встряхнул. Пропели колокольчики на его одеянии.

– Прошу вас, дайте мне поговорить с мамой! – взмолился я.

– У тебя была возможность, – оставался непреступным он. – В тот мир не звонят, как по телефону, и на прогулки не ходят.

– Вы говорили про я нянгы…

– Не я, – поправил он. – Самбдорта.

Шаман отошёл к лавочке и начал разоблачаться. Первым снял пояс. Затем принялся за подвески.

– В чём он мне поможет?

– Это тадебе Среднего мира. Он знает, как найти потерянное. И потерянных.

– А шаман Верхнего мира, выду тана…

– Расскажет о твоём будущем.

Казалось бы, всё, что я видел и слышал на протяжение всего камлания, было фальшивкой. Но эти три последних слова – «Не уходи, Котя» – они всё изменили. Я по-прежнему не верил, но, похоже был готов к этому. Скажи она… Или он ещё что-нибудь, ответь на пару моих вопросов, и стало бы ясно, существует ли нечто оккультное. Теперь я был в подвешенном состоянии и захотел повторить опыт. Изучить шаманов. Понаблюдать за ними. Уж не они ли – лучшие помощники в борьбе с выходками распоясавшегося северного сияния?

– Где мне их найти?

– Сильного выду тана знает один мой знакомый, – ответил мужчина. – Как я знаю самбдорта. Он в Салехарде. Туда ехать надо.

– А я нянгы?

– Каслает по ту сторону Обской губы, – он махнул рукой в сторону скованного льдом водоёма. – Пока через Обь не переходил. У него красные нарты.

– А вы мне ещё позволите поговорить с мамой? – спросил я. – Не сейчас, потом.

– После камлания тадебе Верхнего и Среднего миров ты захочешь говорить не с ней, – с фантастической уверенностью произнёс он.

Его слова звучали настолько убедительно, что у меня не осталось никаких сомнений: именно так и будет. Попрощавшись, я покинул балок и ступил на пену крупных снежинок. Лениво кружа, те медленно спускались вниз. А где-то там наверху, где они формировались, скользили полосы света, мерцали занавеси, светились короны всех возможных оттенков. Лисьи огни были необычайно яркими.

Пространство гудело. В чумах спали люди. В загоне сопели олени. Мороз, играючи, покусывал лицо и руки. Атмосфера всеобщего умиротворения охватила Тамбей и его окрестности. Так он был по-настоящему прекрасен.

Единственное, что мешало всецело отдаться моменту и насладиться им – понимание того, что эта небесная красота из огненной тесьмы заберёт ещё одного из нас. И кто это будет – заранее определить невозможно.

Пока глядел на игру света на небесном куполе, в голове появилась давно отсутствующая лёгкость, напомнив на мгновение, насколько прекрасно жить, не ощущая ничего лишнего в собственном мозгу. Захотелось избавиться и от другого лишнего – дурных мыслей, пустых мечтаний, жажды бессмысленных свершений и суеты. На миг я прочувствовал вкус жизни, обычно загрязнённый всей этой рутинной шелухой. Он был блеклым в начале, буйным после, продолжительное время ровным и чуть терпковатым сейчас. А в конце? Каков вкус у неё был в конце? Я не знал. Но куда интереснее казались не его финальные нотки, а послевкусие. Ведь оно есть, это послевкусие. Правда, мам?