Международная пресса единодушна: в октябре 1928 года британская журналистка Грейс Драммонд-Хэй совершила двойной подвиг. Она не только была единственной женщиной на борту дирижабля «Граф Цеппелин», который впервые пересек Атлантику, но и стала единственным пассажиром, не испытавшим… воздушной болезни!
Грейс Драммонд-Хей была состоятельной и независимой женщиной. В 33 года она, бездетная вдова дипломата-пэра, который был старше ее на 49 лет, унаследовала от него страсть к путешествиям и значительное состояние. Вскоре после его смерти, в 1926 году, она решила покинуть Великобританию и переехать в США. Там она продолжила карьеру журналистки, сотрудничая с изданиями газетного магната Уильяма Херста, в частности с Chicago Herald and Examiner. Драммонд-Хей любила путешествия, управляла собственным самолетом и наслаждалась светской жизнью. Она восхищалась Германией и постоянно искала сенсаций. Поэтому ей и предложили стать пассажиркой первого коммерческого трансатлантического рейса на дирижабле «Граф Цеппелин». Вместе с ней в рейсе участвовали пять журналистов, в том числе Карл фон Виганд – ее товарищ и коллега по прессе Херста. Отправившись с аэропорта во Фридрихсхафене (Германия, недалеко от Боденского озера), дирижабль достиг военно-морской базы в Лейкхерсте, штат Нью-Джерси, за 111 часов 44 минуты. Репортаж «единственной женщины» на борту цеппелина, опубликованный в США и Европе, вызвал настоящий фурор.
В следующем году Херст пошел дальше – он стал спонсором громкого события: дирижабль «Граф Цеппелин» совершит кругосветное путешествие, и Грейс Драммонд-Хей вновь станет единственной женщиной среди более чем 50 пассажиров. При этом Херст настоял, чтобы полет начался в США, а не в Германии. После первой остановки во Фридрихсхафене цеппелин пролетел над Европой и сделал следующую посадку только в Японии. Однако над Тихим океаном дирижабль попал в сильнейший шторм. Связь была прервана на два дня, и многие опасались, что «Граф Цеппелин» потерпел крушение. В итоге он благополучно вернулся в исходный пункт, совершив кругосветное путешествие чуть более чем за 21 день, из которых 9 дней заняли остановки.
Во время путешествия, вооруженная переносной пишущей машинкой, репортерша регулярно писала статьи, которые передавала по радиосвязи. Среди пассажиров находился французский журналист Лео Жервиль-Реаш, который в своей книге «Вокруг света на “Цеппелине”» (Autour du monde en Zeppelin), опубликованной в 1930 году, с легкой иронией подшучивал над кокетством Грейс Драммонд-Хей: «Она взяла с собой бесчисленное количество платьев, а также огромное количество копировальной бумаги, усердно меняет наряды и не менее усердно нажимает на звонкие клавиши своей машинки. Нарядиться, выйти в свет, вызвать восхищение – и вот еще одна статья от леди Грейс Драммонд-Хей». Он подчеркивал ее обаяние и позволял себе очень мужское замечание: «Вот так – можно быть журналисткой, оставаясь при этом элегантной и привлекательной».
Можно быть уверенным в одном – Драммонд-Хей вовсе не была авантюристкой. Главное в этом круизе – комфортабельные каюты и изысканные блюда, подаваемые на роскошном фарфоре. Более того, международная пресса приглашала ее рассказывать о путешествии, она посещала обеды и банкеты, организованные на берегу, и подробно описывала поданные в Китае блюда – она была «в полном восторге!» – или в Японии – «слишком острая кухня!»
В 1936 году французская журналистка Элизабет Сови, известная как Титаина, освещала для газеты Paris-Soir очередной трансатлантический перелет на цеппелине. Зайдя в свою каюту, она увидела на двери табличку с надписью: «Леди Драммонд-Хей». Поздно пришедшая после ужина Грейс подошла к ней и сказала: «Я давняя пассажирка цеппелинов, если вам что-нибудь понадобится, скажите мне, если нужны сведения – обращайтесь ко мне». Ценный совет, которым Титаина пользовалась во время всего путешествия.
Титаина, которую коллеги часто называли «Альбером Лондром в юбке», была настоящей звездой журналистики. Это звание она заслужила благодаря своим путешествиям в самые отдаленные и негостеприимные уголки мира, где умела не только проявить себя, но и создать вокруг своей личности легенду. Она сыграла важную роль в становлении жанра репортажа о путешествиях – повествования от первого лица, в котором переплетаются реальные события и вымысел, способного вызвать у читателя сильные эмоции и стать популярной литературой.
«Людоеды» (Mangeurs d’homme), «Караван мертвых» (La Caravane des morts), «Женщина среди охотников за головами» (Une femme chez les chasseurs de têtes)… – заголовки репортажей Титаины, публиковавшихся в прессе и книгах, вызывают настоящий холод в душе. В ее текстах читатель ощущает изнуряющую жару, удушающую влажность, тревожную тишину и угрожающую природу. Она ведет нас по следам опасности, преодолевая пустыни на спинах верблюдов или плывя в лодках, встречая ухмыляющихся «дикарей» и воинов с беспокойными глазами, вдыхая тошнотворные запахи разлагающихся тел – всегда находясь в двух шагах от катастрофы. Титаина знакомит читателя с таинственными народами и древними обрядами, которые порой поражают, а порой пугают. Так, в 1943 году вместе с гидом она отправилась навстречу «охотникам за головами» на индонезийском острове Сулавеси. Прибыв в деревню народа тораджа, она увидела тело мертвого человека, привязанного к седлу и находящегося в процессе разложения – часть погребального ритуала. Когда душа покинет тело, начнутся церемонии прощания и почитания усопшего.
Перо Титаины наслаждалось тем трепетом, который она сама вызывала у читателей. Например, в январе 1933 года, пересказывая свое путешествие по Мексике в журнале L’Image, она с легкой иронией высмеивала панический страх публики перед змеями. Вспоминая повседневную жизнь среди племени на Юкатане, она писала: «Однажды вечером я вернулась в комнату, где спала без света, и собиралась вслепую лечь в гамак, когда какой-то инстинкт подсказал мне включить свет. Я пошла искать карманный фонарик и направила его вперед: великолепная кобра, ослепленная светом, застыла в метре от меня. Прежде чем надеть ботинки, я всегда берусь за их пятки и вытряхиваю содержимое подальше. Мы находимся в стране змей». Но змеи – это лишь начало. Репортерка описывает скорпионов, тарантулов, «которыми кишат хижины вдоль тропинок», плотоядных крыс, комаров – «кровососущих вампиров», блох, вцепляющихся в кожу, и даже мошкару, которая забивается в глаза и уши.
Титаину вдохновляли этнологи и исследователи, с которыми она часто встречалась и даже принимала у себя в парижской студии на улице Раффе. Многие из них, как Поль-Эмиль Виктор и Робер Жессен, возвращались из сложных экспедиций, например в Гренландию в 1937 году, зачастую без денег, обремененные долгами, и ночевали прямо на полу в спальных мешках. Однако сама Титаина не занималась глубокими научными исследованиями – перед каждой поездкой она лишь бегло просматривала доступные материалы. Ею руководил собственный инстинкт – она собирала впечатления, запоминала самые эффектные и яркие моменты, которые могли взволновать и захватить воображение читателя. Ее экспедиции в далекие края могли длиться несколько месяцев, но как только сюжет завершался – публикация выходила в прессе, использовалась в лекциях, – она сразу же двигалась дальше, отправляясь исследовать новые уголки мира.
«Титаина» – псевдоним, взятый из легенды Каталонии, родины журналистки. Элизабет Сови родилась в 1897 году в семье богатых виноделов в поместье Ришмон, недалеко от Перпиньяна. Она была старшей из пяти детей, среди которых был ее брат Альфред – будущий демограф. Отец Элизабет, хорошо образованный человек, добровольно ушел на фронт в Первую мировую войну и погиб в 1918 году в одном из сражений. После смерти отца Элизабет провела восемь лет в монастыре, где получила строгое воспитание, обеспечившее ей глубокие знания о религиях, но одновременно оказавшее на нее подавляющее воздействие. Она покинула родной Руссильон при первой возможности и уехала в Париж. Там в июне 1922 года она импульсивно вышла замуж, но уже к ноябрю 1923 года брак был расторгнут – дети и семейная жизнь не были ее призванием. Она погрузилась в парижскую светскую жизнь, посещала модные кабаре с джазом, сблизилась с высшим обществом, предпочитала мальчишеский стиль в одежде и короткую стрижку. Элизабет работала моделью для ведущих кутюрье и расширяла свой круг знакомств, что помогло ей получить неожиданную работу – стать фрейлиной японской принцессы Китасиракавы, сестры императора Японии. Вместе с принцессой она объездила всю Европу. В апреле 1923 года произошла трагедия: княжеская чета попала в автомобильную аварию по дороге в Довиль. Принц погиб, а Элизабет, находившаяся в машине, выжила, получив лишь переломы ног.
В 1923 году Элизабет пережила и более радостный момент – публикацию своего первого романа «Просто» (Simplement) под псевдонимом Титаина. Уже тогда она проявляла заметную смелость и дерзость: однажды она зашла к известному писателю Жоржу Куртелину в его любимое кафе с просьбой написать предисловие к ее книге. На его вопрос: «Должен ли я ее прочитать?» – она ответила коротко и уверенно: «Нет, мсье». Куртелин улыбнулся и сказал: «Ну, тогда положитесь на меня».
Титаина умело использовала свои связи и репутацию, приобретенные во время сопровождения японской княжеской четы, чтобы войти в круг влиятельных людей. В 1924 году князь Николай Румынский пригласил ее прочитать лекции о французских женщинах и предоставил ей самолет для передвижений – в эпоху, когда гражданская авиация только зарождалась. Эта поездка стала для Титаины настоящим откровением: она решила освоить пилотирование и прошла курсы в Виллакубле. Получив диплом пилота, она увидела в самолете не просто средство передвижения, а символ свободы и силы. Титаина стала известна как женщина-авиатор и авантюристка – она летала вместе с Морисом Мермозом на самолете Бреге 14 (Breguet 14), даже перевозила его мотоцикл на своем самолете. Скорость, риск, действие и дух приключений – все это было ее стихией. Вопреки устоям своего времени, она присвоила себе атрибуты мужественности: кожаные куртки, моторные самолеты и независимость, ломая представления о роли женщины.
Титаина, принятая султаном Марокко и представителем французской власти, маршалом Лиоте после военной миссии на юге Марокко, привлекла внимание прессы своим бесстрашием и решимостью. В ноябре 1924 года ей удалось добиться поистине сенсационного успеха – взять интервью у Мустафы Кемаля Ататюрка для газеты Le Matin. Президент Турецкой Республики обычно отказывался принимать иностранных журналистов, но Титаина не сдалась. Она отправилась в Анкару на самолете, однако над Черным морем двигатель вышел из строя, и самолет совершил вынужденную посадку на песчаную отмель недалеко от турецко-болгарского побережья. Без припасов и средств она пешком пересекла Восточную Фракию, спала просто на земле, а затем смогла сесть на поезд в Стамбул. Добравшись до Анкары, сначала тщетно пыталась получить аудиенцию у Ататюрка и уже собиралась возвращаться в Париж. Но накануне ее предупредили, что президент примет ее на следующий день в кабинете Национального собрания. Это интервью 25 ноября 1924 года появилось на первой полосе Le Matin. В нем Ататюрк рассказал о планах посетить Францию в ближайшее время. С триумфом Титаина вернулась в Париж на «Восточном экспрессе», укрепив свою репутацию бесстрашной и целеустремленной журналистки.
Началась эпоха ее зрелой журналистской карьеры – Титаина стала специальным репортером и элитной внештатной сотрудницей, самостоятельно финансировавшей свои поездки благодаря доходам от статей и книг, основанных на этих путешествиях. Помимо печатных материалов, она привозила из Китая, Мексики и других стран документальные фильмы, которые использовала для лекций и публичных выступлений. Только к 1935 году, замедлив темпы своих бесконечных странствий, она получила постоянное место ведущего репортера в одной из самых популярных ежедневных газет того времени – Paris-Soir.
«Я люблю свое дело, но никому не советовала бы им заниматься – оно слишком тяжело», – объясняла Титаина в «Голосе» (La Voix) в августе 1928 года. Она добавляла: «Многие женщины не смогли бы это выдержать, как, впрочем, и самолет тоже… Большинство моих подруг, которые летели на “Латекоэр” рейсом Тулуза – Касабланка, выходили в Малаге, совершенно измотанные. Оставаться месяцами на грузовом судне, в компании лишь местных моряков – немногие мои коллеги согласились бы на такую жизнь. Никогда не иметь возможности одеваться элегантно, ежедневно носить короткие бриджи и синюю рубашку, а в качестве развлечения чистить корабль, когда он грязный… это, конечно, совсем другая жизнь, нежели парижская».
Титаина вовсе не претендует быть примером для женщин. Гордясь своими достижениями, она уверена, что может состязаться с мужчинами-журналистами, просто потому что она – Титаина. Ее феминизм весьма неоднозначен. С одной стороны, она возмущена тем, что мужчины из журналистской среды всеми силами препятствуют женщинам пробиться в серьезные разделы газеты – политику, международные отношения, экономику, – как она сама говорила в интервью Трибуне для прессы в апреле 1935 года. С другой стороны, Титаина жалуется на «недостаток уверенности в себе» у своих коллег-женщин. Еще десять лет назад, в марте 1925 года, в интервью газете Paris-Soir она выразила сомнение по поводу права женщин голосовать, объясняя так: «Разве не разумно было бы, наоборот, стремиться приспособиться к существующим законам? Прислушаться к словам графа де Сегюра: “Мужчины творят законы, женщины формируют нравы”. Законы меняются, а нравы остаются». В ее консервативном взгляде на общество, подчиненное установленному порядку, Титаина не ставит под сомнение покорность мусульманских женщин своим «хозяевам», то есть мужьям. В газете L’Intransigeant в июне 1925 года она писала: «Не стоит жалеть этих женщин и стараться резко открыть двери их клеток – великий день был бы болезненным для этих драгоценных птиц, чьи крылья не смогут внезапно вырасти».
«Неукротимая амазонка» (Le Carnet de la semaine, 3 января 1932); «Ничто не остановит Титаину» (L’Ami du peuple, 12 февраля 1932); «Лучший репортер нашего времени, рискнувший двадцать раз жизнью ради самых опасных заданий» (Lyon républicain, 31 марта 1935)… Титаина – настоящая звезда, за которой пресса следит повсюду: «Титаина отправляется в Юкатан и Чьяпас» (Paris-Soir, 5 июля 1930); «Госпожа Титаина вернулась» (Paris-Soir, 19 ноября 1931); «В путь на Ближний Восток Титаина отправилась вчера на корабле “Шампольон”» (Le Petit Provençal, 27 июля 1935)… Стоит сказать, что она умело создает шум вокруг своих поездок: объявляет о них заранее, сообщает о возвращениях, снабжает прессу фотографиями, где она изображена среди аборигенов, дает интервью – всегда щедро приправленные анекдотами – и принимает журналистов у себя дома. Перед каждой поездкой в дальние края она устраивает коктейль в своем парижском особняке на бульваре Перейр, в районе Плен-Монсо, не забывая пригласить туда своих коллег из прессы. «Гостей прибывает множество: знаменитая пианистка… художники… писатели… иностранные журналисты… немецкий авиатор, которого любезная хозяйка с глазами феллахийки и ртом милой демоницы знакомит с соотечественницей – блондинкой и голубоглазой нереидой из-за Рейна», – писал L’Intransigeant 23 января 1930 года.
Регулярно по вечерам светская львица Титаина устраивает у себя дома «коктейльные вечеринки», на которые гости приходят в так называемых «пижамах» – свободных брюках, надетых под платья ярких, причудливых расцветок. Сама хозяйка предпочитает кимоно. В этих салонах можно встретить эстрадных танцовщиц, таких как Эдмон Ги или Колетт Андрис, актрис вроде Эдит Мера, музыканток вроде скрипачки Люсьен Радисс, а также журналисток, сотрудничающих с женскими изданиями, например Жюльетту Ланкре или Эву Режис-Леруа. Среди гостей бывают и мужчины – писатели и журналисты Морис Бурде и Флоран Фельс, а также знаменитый танцор Джек Форрестер.
Среди гостей журналистки – писатель Пьер де Тревьер. В мае 1931 года он посвятил Титаине статью в журнале Femmes de France. Начинает он с описания ее жилища, словно наслаивавшегося с каждым новым путешествием: «Под потолком подвешена массивная таитянская пирога, контрастирующая со стройной испанской каравеллой с точно воспроизведенным парусным вооружением. Повсюду на драпировках – панно, трофеи, коллекции, возвышающиеся над низкими диванами, покрытыми персидскими коврами, кашемировыми шалями, африканскими звериными шкурами. В глубине – небольшая комната, словно святилище, где под светом лампы в форме земного шара сверкают редчайшие лаки и неведомые нефриты». Он также упоминает «поразительные образцы доколумбовой скульптуры, чудесную маску из черного обсидиана. Рядом – ожерелья из раковин, головные уборы и вуали, которыми украшаются танцовщицы Папеэте. А вот и Африка – с ее фетишами, смеющимися масками, шлемами колдунов и ступками для кускуса. И вся Китайская империя – с ее богами и нищими, с тысячелетними изделиями из слоновой кости, отшлифованными лаками…»
Экзотические предметы, накопленные и привезенные ею со всех уголков мира, которые она с готовностью показывает фотографам, становятся частью ее личного имиджа. Ее тонкое чутье на визуальный эффект особенно ярко проявляется в 1928 году – после возвращения из Индокитая. 18 апреля Титаина появляется на обложке журнала Vu с провокационным заголовком: «Голова Будды из Ангкора похищена парижским журналистом. Зачем?» У многих это вызывает ассоциации с делом молодого Андре Мальро, пятью годами ранее он пытался вывезти из кхмерского храма скульптуры и был за это на время заключен в тюрьму в Сайгоне. С тех пор он стал писателем, но в статье его имя ни разу не упоминается.
«Да, я украла», – признается репортерка, прежде чем начать рассказ. В Ангкоре она замечает голову Будды, отделенную от тела. Средь бела дня она ее забирает, садится в машину и отправляется в Сайгон – в 630 километрах оттуда. Там она садится на пароход, идущий в Марсель, прячет скульптуру в служебном проходе и запирается в своей каюте. Полиция следит за перевозками и подозревает неладное. Она является на борт с ордером на обыск, но уходит ни с чем. Тогда Титаина достает голову и успешно доставляет ее в Париж. Она вызывает своих друзей-фотографов – Мана Рэя и Жермену Круль. Первый устраивает студийную фотосессию, вторая снимает репортерку на фоне парижских достопримечательностей: на площади Согласия, у Эйфелевой башни, у института. У Ман Рэя Титаина позирует с головой в руках – то в платье, то в своем авиационном шлеме. На одном из снимков шлем надет… на голову Будды. Вот тут и кроется ответ на вопрос «зачем?». По словам Титаины, она хотела продемонстрировать, насколько просто разграбить Ангкор. Там ей даже предлагали купить скульптуру. Она собиралась вручить свою «священную кражу» министру искусств, но тот уехал в избирательный тур. «И тогда, подавленная тяжестью своей вины, я решила передать свою добычу под печатью исповеди господину Дюбуа [кардиналу Парижа]», – говорит она. И добавляет: «Моя миссия завершена».
Все могло обернуться скандалом. Но Титаина добивалась другого – ей нужно было вписать в свою коллекцию еще одну историю о приключениях, чтобы вновь оказаться в центре внимания. В этом смысле цель была достигнута: о ней снова говорили все.
Титаина покоряла женщин и вскоре стала любимицей женских журналов – те даже обращались к ней за советами по уходу за собой. Мужчины тоже редко оставались равнодушны к ее обаянию. И она этим не пренебрегала: охотно позировала фотографам в довольно откровенных образах, напоминавших роковых женщин из голливудских фильмов. В глубине души Титаина была уверена, что уже доказала свою состоятельность в жанре путешественнического репортажа – области, считавшейся мужской. При этом она никогда не отказывалась от образа женщины независимой и соблазнительной. Она порвала с традиционным образом женщины-репортера: в длинном платье, на верблюде, с ворохом чемоданов и толстым кошельком. Вместо этого Титаина надевала брюки, ботинки, легкую рубашку, брала с собой лишь одну сумку и уезжала налегке. В июле 1937 года в интервью для Marie-Claire она рассказывала: «Перед посадкой в самолет надеваю юбку, двусторонний жакет – снаружи твид, внутри шелк. Вечером, добравшись до гостиницы и захотев спуститься к ужину, я просто пристегиваю подол – он крепится на кнопках, удлиняя юбку на 25 сантиметров, – и вот уже в длинной юбке. Затем выворачиваю жакет наизнанку – и получаю вечерний смокинг». Именно такие детали и делали образ современной журналистки особенно привлекательным.
Женщина в стране «дикарей» – иначе говоря, «слабое по природе» существо в чуждой и враждебной среде, – Титаина разрушала гендерные стереотипы, отказываясь подчиняться ограничениям, навязанным ее полом. Героиня приключенческого романа, но в реальной жизни именно такой образ обеспечивал ей высокий тираж и особенно притягивал внимание читательниц. В 1930-х годах крупнейшие массовые ежедневные газеты начали регулярно публиковать ее репортажи.
В 1933 году газета L’Intransigeant опубликовала 17 масштабных репортажей на самые разные темы. Только три из них принадлежали женщинам. Писательница Мириам Арри, признанный востоковед, представила исследование, посвященное последним гаремам в Сирии, Палестине и Египте. Поль Малардо подготовила цикл статей под общим названием «Женщины в новой жизни» (Les Femmes dans la vie nouvelle). А самым впечатляющим оказался репортаж Одетт де Лабру: она провела неделю в Экваториальной Африке, чтобы встретиться с племенем пигмеев.
«Женщина в гостях у пигмеев» – так называлась первая часть репортажа, опубликованная 10 января. Но еще 3 января L’Intransigeant анонсировала материал, а в последующие дни все больше подогревала интерес публики. «Эти крошечные негры живут в первозданных лесах. Из всех народов Экваториальной Африки они самые свирепые. Они исчезают в зарослях лиан с поразительной ловкостью. Возможно, именно поэтому среди чернокожих бытует поверье, что пигмеи умеют становиться невидимыми» (3 января). «Мадемуазель де Лабру потребовалась исключительная храбрость, твердая решимость и изрядная доля удачи, чтобы выжить среди этих маленьких неизвестных чернокожих» (5 января). На месте ее сопровождала группа проводников, отвечавших за ее безопасность.
10 января на первой полосе L’Intransigeant появилась фотография улыбающейся Одетт де Лабру. Она была одета в белую рубашку и брюки, на ногах – ботинки, на голове – колониальный шлем. Журналистка позировала, сидя в пироге. Свой рассказ она начала так: «Я их еще не видела. Но они, скрытые в тени, могли наблюдать за мной, когда я шла по таинственному лесу среди исполинских деревьев. Возможно, я почти столкнулась с ними – и не узнала об этом. Возможно, моя жизнь уже в их руках…» Далее она писала: «В Конго они где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки. Скитаются малыми племенами. Передвигаются по деревьям, как обезьяны. Часами прячутся в листве, поджидая добычу, чтобы метко метнуть дротик или выпустить отравленную стрелу. <…> Позволят ли эти пигмеи приблизиться к себе? Или, чтобы не дать мне выйти на их след, подсыплют яд в воду – тот самый яд, что прочищает разум, стирает воспоминания и вычеркивает человека из мира живых? Или просто убегут – навсегда, безвозвратно исчезнув в чаще леса?» В конце концов, де Лабру все же встретила пигмеев – в «волшебном лесу». Ее рассказ оказался насыщен описаниями примитивных ритуалов и сценами колдовства.
Совсем не пытаясь скрыть свою «женскую уязвимость», Одетт де Лабру выставляет ее напоказ. Так, в ту ночь, когда гид оставил ее одну в лесу и соорудил для нее что-то вроде гамака, она пишет: «Никогда не думала, что быть одной ночью на дереве – без огня и без единого человека рядом – в огромном лесу может быть так страшно. Обезумевшая от страха, если я и не кричу, то лишь потому, что из моего сжатого горла не вырывается ни звука. Малейший шелест листьев заставляет меня дрожать. Это пантера? Кровь стучит в ушах… Внезапно одной рукой я касаюсь… чего? Это липкое, холодное и изгибается под моим прикосновением. Может, змея?.. Нужно проверить. Нервно сжимаю сильнее, ожидая укуса. Но это – всего лишь влажная лиана». Этот рассказ, появившийся на первой полосе, держал читателей в напряжении целых две недели.
Одно из самых негостеприимных мест на планете – пустыня. Именно туда в конце 1934 года газета Le Matin направила Марсель Пра, которая отправилась в путешествие через Египет, Ливию, Судан и Абиссинию. Ее репортажи были опубликованы в январе–феврале 1935 года. Племянница Мориса Леблана и жена Бертрана де Жувенеля, она была знакома с интеллектуальной средой: к 38 годам уже выпустила четыре романа и время от времени сотрудничала с газетами. В этом приключении она искала материал для новых рассказов. Путешествие на верблюде, песчаная буря, ночь под звездами – все составляющие, способные разжечь воображение, были собраны вместе. Однако, помимо живописных описаний, репортерка обращала внимание на фурор, который вызывало появление женщины в этих местах. В одной из ливийских деревень «женщины в ужасе разбегались с моего пути, ползали вдоль стен, ломились в двери: “Христианка… Христианка… Это к несчастью!”» Подобная сцена повторилась и в Судане: «Вся деревня переполошилась: женщина, да еще белая… Новость распространилась – такого здесь никогда не видели. Группы местных жителей окружали меня и разглядывали, словно я редкое животное. <…> Если так пойдет дальше, мое присутствие здесь действительно вызовет катаклизм, потому что все сойдут с ума, крича: “Белая женщина! Белая женщина!”» Ее «женская чувствительность» проявлялась и в возмущении судьбой «маленьких девочек, похожих на кукол», которых «продают любому жирному арабу». «Часто, – добавляла она, – у этих пятнадцатилетних девочек уже было около тридцати мужей».
Марсель Пра совершила и другие поездки по пустыне. В 1938 году она отправилась в Испанское Марокко для газеты Paris-Soir. «В этих проклятых землях даже присутствие христианки оскорбляет гордость непокорных кочевников», – подчеркивало издание в анонсе репортажа. В центре внимания оказался «подвиг женщины в стране мужчин в синем[27]» – так называли это расследование, – единственной журналистки, которая осмелилась приблизиться к «святому Сахары» – Меребби Реббо, знаменитому воину, который до 4 марта 1934 года возглавлял сопротивление европейским войскам и которого в то время смог выбить с позиций лишь генерал Катру, вытеснивший его из резиденции в Кердусе.
«Я – первая христианка, вошедшая в шатер Меребби Реббо», – писала Марсель Пра 4 сентября 1938 года. Создавая контраст с охраной повстанца, она передала напряженные ощущения и подчеркнула собственную храбрость: «Под тюрбанами из темной шерсти эти мужчины скрывают головы с растрепанными косами, длинными прядями, спадающими на лицо. У них уже не видно ни рта, ни подбородка – все заросло щетиной. В своей неподвижности они похожи на трупы. Испуганная, я наблюдаю за этой группой дикарей, которых я скорее представляла занятыми грабежом и предательством, вонзающими сабли в спину врага, чем подчиняющимися приказам. В их смуглых руках современное оружие кажется чужеродным, куда уместнее выглядели бы наконечники стрел. Внезапно мне кажется, что я перенеслась в эпоху вандалов – эти люди остались в первозданном виде с самого сотворения мира».
Если журналистика открывала путь к путешествиям, то и путешествия нередко приводили к журналистике. Швейцарка Элла Майяр стала ярким примером этой закономерности. «Она родилась с любовью к риску и презрением к комфорту, – писали о ней в Le Petit Parisien в апреле 1934 года. – В ней живет смелость, не сломленная ни тяжелейшими испытаниями, ни мучительными лишениями, ни усталостью». Прежде всего Майяр была известна как спортсменка. В 1924 году, в возрасте 21 года, она представляла Швейцарию в парусном спорте на Олимпийских играх в Париже – единственная женщина в этом виде соревнований. Позже она четырежды участвовала в чемпионатах мира по лыжным гонкам (1931–1934). Увлечение путешествиями и стремление к открытиям стали естественным продолжением ее спортивной жизни. В 1930 году она одна пересекла Россию – от Москвы до Кавказа, – а по возвращении опубликовала книгу «Среди русской молодежи» (Parmi la jeunesse russe), принесшую ей признание. Этот успех дал ей возможность отправиться в новое путешествие – в Центральную Азию, к киргизам, узбекам, казахам, – в 1932 году. И снова – в одиночку, с одним лишь рюкзаком и камерой «Лейка». Без визы, через горные перевалы на высоте три тысячи метров, она избегала милицейских проверок и продолжала путь, ведомая страстью к неизведанному.
Для Эллы Майяр на первом месте всегда были приключения – письмо же оставалось лишь средством, необходимым для их осуществления. Но даже самым отважным путешественникам нужно было как-то финансировать свои поездки. В 1934 году Майяр решила отправиться в Маньчжурию – регион, завоеванный Японией и превращенный в марионеточное государство Маньчжоу-го. Вдохновившись модой на репортажи из дальних, экзотических стран, она обратилась к главному редактору Le Petit Parisien Эли-Жозефу Буа и сумела убедить его отправить ее в командировку. Своими глазами она увидела насилие, творимое японскими военными, и сама стала его жертвой. В одном из репортажей, опубликованном 22 декабря 1934 года, Майяр рассказывала об инциденте в поезде недалеко от Токио. Она попыталась пройти через вагон, но солдаты преградили ей путь. «Уверенная в своих правах, – писала она, – я спорю с ними, опираясь на скамью, как вдруг меня оглушает пощечина. На мгновение я замираю от изумления, затем хватаю солдата за локоть и резко высказываю протест. Моя реакция ошеломляет – все застывают. Но удар в ребра служит сигналом: начинается шквал побоев. Моя шляпка падает. Но самое ужасное в этом безумном моменте – это выражения лиц, искаженных злобой, с которыми они на меня смотрят. Каждая черта отражает ярость, первобытную ненависть, вышедшую из самых темных глубин – и я никогда этого не забуду».
Но путешествие Эллы Майяр, продлившееся более восьми месяцев, на Маньчжурии не закончилось. Она добралась до Пекина, где вновь встретила Питера Флеминга – репортера The Times и брата Яна Флеминга, будущего автора Джеймса Бонда и шпиона МИ5. С ним она была знакома еще по Лондону. Вместе они решились на дерзкое предприятие: без виз и разрешений, фактически нелегально, пересечь Китай. Их маршрут пролегал до Кашмира – семь тысяч километров сумасшедшего пути, преодоленного пешком, верхом на лошадях, мулах, по таким негостеприимным тропам, что даже полиция не пыталась их отслеживать. «Так уж я устроена, – писала Майяр, – что всегда хочу побывать в местах, которые кажутся мне запретными». Эти слова открывали ее репортаж «В Азии, где поджидают хозяева завтрашнего дня» (En Asie où guettent les maîtres de demain), опубликованный в Le Petit Parisien в декабре 1935 года. Позже этот опыт лег в основу книги «Запретные оазисы» (Oasis interdites), изданной в 1937 году. Восхищенная журналистка Le Populaire Мадлен Пас восторгалась: «Это было безумно. Неосуществимо. Невозможно. Это был вызов самой судьбе… Элла Майяр сделала это. Она справилась с пустынями, горными вершинами, ледниками, песками, генералами, диктаторами, с чиновниками, возомнившими себя божествами».
Вскоре Элла Майяр вновь отправилась в путь по Азии – континенту, который ее неотвратимо влек. В 1939 году она отправилась в Афганистан вместе с еще одной выдающейся путешественницей – молодой соотечественницей Аннемари Шварценбах, одаренной писательницей и фотографом, но истерзанной зависимостью от наркотиков и алкоголя. Это далекое путешествие должно было, как надеялась Майяр, стать для нее спасительным лечением. Известность их репортажей помогла им заполучить автомобиль Ford Roadster мощностью 18 лошадиных сил – специально оборудованный для передвижения по горным серпантинам и пескам пустынь. Все складывалось как в приключенческом романе, пока в августе 1939 года не разразилась Вторая мировая война. Женщины расстались: Элла Майяр отправилась дальше – в Индию, а Аннемари Шварценбах вернулась в Европу, где снова оказалась во власти разрушительной зависимости.
В совершенно ином жанре проявила себя Элен Гордон – будущая мадам Лазарева и основательница послевоенного журнала Elle. В 1935 году она вовсе не была ни искательницей приключений, ни страстной путешественницей: в то время она изучала этнологию в Париже. И уж тем более нельзя было представить ее в роли странствующей репортерши – разведенная женщина с шестилетней дочерью, которой тогда было всего 26 лет. Тем не менее именно поездка в Африку стала поворотным моментом, предопределившим ее судьбу.
Элен Гордон проводила исследования под руководством Марселя Гриоля – ключевой фигуры в становлении профессиональной этнологии во Франции. Он активно развивал это направление в Институте этнологии и Музее Трокадеро, а с 1928 года возглавлял главные французские этнологические экспедиции в Африку, сосредоточившись прежде всего на мифологии догонов в Мали. В начале 1935 года Гриоль готовился к своей третьей миссии к догонам, организованной при поддержке министерств народного просвещения и колоний. Помимо этнологов и музыковедов, он планировал взять с собой женщину-социолога и кинорежиссера. Элен Гордон с настойчивостью уговаривала его включить ее в состав экспедиции. Гриоль колебался, но в конце концов уступил.
Шорты, юбки-кюлоты, рубашки с карманами, пуловеры, ботинки для прогулок, пробковый шлем и белое полотно… Молодая исследовательница собирала снаряжение в дорогу. Экспедиция выехала из Алжира, пересекла Сахару за двенадцать дней на двух фургонах и достигла величественных скал Бандиагары в излучине реки Нигер, в стране догонов. Участники жили в хижинах, делили скромные трапезы за общим столом, спали в спальных мешках под москитными сетками. Элен Гордон не оставалась в стороне – ее активно включали в работу. Ей даже поручили исследовать ритуалы, связанные с женским миром, особенно обряды, сопровождавшие смерть женщин, умерших при родах.
Она вернулась с ворохом полевых заметок и сразу же принялась их систематизировать. Уговаривала себя: эти записи не только представляют научную ценность, но вполне могут стать основой для рассказа – или, что еще лучше, для настоящего репортажа… в духе Титаины. Элен не только зачитывалась ее статьями, но и часто слышала о знаменитой журналистке-авантюристке, приютившей у себя в парижской студии на улице Раффе этнологов, оказавшихся в трудном положении. Гордон захотела поведать о том, что увидела сама. Несколько дней она лихорадочно печатала текст на машинке, а затем, собрав всю смелость, отнесла статью в редакцию L’Intransigeant. Боялась, что ее даже слушать не станут, но материал приняли. Более того, репортаж, разделенный на части и озаглавленный эффектно и пугающе – «В логове кровопийц» (Dans l’antre des buveurs de sang), – стал заметным событием в майском номере газеты 1935 года.
Первая часть репортажа вышла под заголовком «Женщина прибывает к догонам» (Une femme arrive à Dogon). Элен Гордон живо и откровенно передала эмоции, которые испытывала, наблюдая чуждую и порой пугающую культуру. Так, описывая сцену жертвоприношения собаки, – ритуал, совершаемый «поедателями собак», – она писала: «Я заткнула уши, чтобы не слышать радостных криков людей и слабых завываний беззащитной собаки». И тут же с облегчением добавляла: «Женщины, к счастью, не имеют права присутствовать на церемонии». Именно женщинам посвящена значительная часть ее рассказа. С тонкой иронией она замечает: «Женщины – существа опасные, нечистые, сакральные. Мы все это знаем. Догоны относятся к ним с подозрением и защищаются тысячью способов. Впрочем, и у нас происходит то же самое – просто мы настолько привыкли, что уже этого не замечаем».
О своей публикации Элен Гордон не поставила в известность ни коллег по экспедиции, ни Марселя Гриоля, ни Жоржа-Анри Ривьера – куратора музея Трокадеро. Впрочем, последний не держал на нее зла: он сам порекомендовал ее Пьеру Лазареву, главному редактору Paris-Soir, зная, что она твердо решила стать журналисткой. Элен была немного уязвлена, когда Лазарев ответил, что «подумает», прежде чем принять ее в штат. Но вскоре он не только начал публиковать ее статьи, но и в апреле 1939 года женился на ней. Правда, в дальнейшем Элен Гордон больше не писала репортажей из дальних стран.
Когда Андре Вьоли отправлялась в Афганистан или Китай, ею двигала не страсть к путешествиям, а острая потребность в информации – необходимость собственными глазами увидеть, как разворачиваются международные кризисы, и желание оживить для читателей текущие события.
В мае 1933 года специально для журнала Marianne она преподала суровый урок журналистики, критичный к репортажам-зрелищам. «Многие думают, – писала она, – что достаточно купить ручку “Эвершарп”[28], блокнот и занять каюту в роскошном лайнере, отправляющемся на Дальний Восток или в Америку, чтобы называться репортером». Сегодня «страницы газет часто заполняются “суперрепортажами”, стоимость которых едва превышает потраченные на них средства, что дискредитирует как жанр, так и всю “корпорацию” журналистов». Настоящий репортер прежде всего должен овладеть ремеслом: «Он не может и не должен начинать карьеру с длительных поездок и масштабных расследований. Постепенно, в рамках ограниченных возможностей, он заслужит свой опыт. Как и все, он должен будет брать в работу темы вроде трех близняшек из Фонтенбло, столетия Исси-ле-Мулино, королев красоты, авиакатастроф, выставок цветов, собак, исторических сувениров или бытовой техники и при этом находить в этом и удовольствие, и пользу для себя».
В той же статье она подробно описала свой метод работы: прежде чем отправиться за границу, «я начинаю с изучения истории, религии и обычаев той страны, куда меня направляют. Но – и, возможно, это самое важное – оказавшись на месте, я стараюсь сразу же забыть все это, словно стираю мелом запись с доски. В этом состоянии восприимчивой, пластичной поверхности я, можно сказать, теряю весь свой жизненный опыт и даже сознательные воспоминания о том, что удалось узнать». Однако на этом процесс не заканчивается: вернувшись во Францию, она погружается в дополнительную, часто научную документацию, чтобы тщательно доработать репортаж перед публикацией.
Объездившая в 1920-е годы всю Европу – Англию, Италию, Португалию, Ирландию и другие страны, – Андре Вьоли была одной из немногих женщин, освещавших важные международные события в своих репортажах, что принесло ей большое уважение в профессиональной среде. Ее соратники, как и соратницы, подчеркивали контраст между ее хрупкой внешностью и бесстрашием на местах событий. В октябре–ноябре 1929 года Афганистан потрясла революция: Хабибулла Калакани, известный как Бача-и Сакао, свергнувший эмира всего несколько месяцев назад, сам был свергнут и казнен в Кабуле 1 ноября. Из страны, которую покинули европейцы, не поступало ни одного сообщения. Вьоли решилась отправиться в Кабул в одиночку, чтобы осветить события для газеты Le Petit Parisien. Прибыв в Москву, она обратилась в афганское посольство за визой. После долгих переговоров ей наконец выдали документ, освобождающий афганские власти от всякой ответственности. Оставалась лишь задача добраться до Афганистана. Вьоли убедила двух советских пилотов доставить ее туда. Самолет пролетел над хребтом Гиндукуш на высоте шести тысяч метров и приземлился в охваченной насилием столице. Ни один другой французский журналист не осмелился отправиться туда. Едва вернувшись во Францию, Вьоли отправилась в Индию, где движение Ганди против англичан поднимало индуистское население на борьбу.
В сентябре 1931 года Андре Вьоли сопровождала миссию министра по делам колоний Поля Рейно в Индокитай, который недавно пережил жестокое подавление восстаний. Там журналистка столкнулась с суровой реальностью колониализма: жестокостью армии и полиции, применением пыток, эксплуатацией труда коренных народов, голодом и ежедневными унижениями, через которые проходил колонизированный народ. Свои впечатления и возмущение увиденным она сначала изложила в прессе, а затем – в книге «Индокитай SOS» (Indochine SOS), опубликованной в 1935 году с предисловием Андре Мальро.
Завершив инспекцию, официальная делегация вернулась во Францию, а Андре Вьоли решила продолжить путешествие в Китай, подвергшийся нападению японских войск. Она прибыла в Шанхай и встретила там известных французских репортеров – Альбера Лондра и Жоржа Лефевра. В начале 1932 года, когда японцы начали бомбардировку города, однажды ночью, в разгар налета, ее везли в центр Шанхая. Водитель, охваченный паникой, внезапно бросил машину и скрылся, а Андре, не теряя присутствия духа, продолжила путь пешком. «Представьте себе, – рассказывала она читателям, – что в Париже целый квартал между крупными отелями и “Оперой-Комик” превращен в поле боя. Пустые улицы, витрины и решетки магазинов закрыты, но за прутьями виднеются лица китайцев, искаженные страхом и гневом. Пули, летящие неизвестно откуда, свистят, щелкают и рикошетят от стен и мостовой».
Весной 1932 года она готовилась вернуться в Париж, но тяжелая болезнь заставила ее провести три недели в городской клинике. Не было ли это предвидением судьбы? Ей предстояло отправиться обратно на лайнере «Жорж-Филиппар» вместе с Альбером Лондром – судно, которое 16 мая затонуло в Аденском заливе, унесло жизнь знаменитого репортера. Однако сразу после выздоровления Андре Вьоли продолжила свои репортажи и по собственной инициативе отправилась в Йокогаму, чтобы понять, как японцы воспринимают агрессию своей армии. В общей сложности она провела вне Парижа десять месяцев, регулярно отправляя в свою газету длинные и подробные телеграммы.
16 октября 1936 года писатель Жан Кассу, ее друг, внес свою лепту в создание этого восхищенного портрета Андре Вьоли в журнале Vendredi – крупном левом еженедельнике:
«Великий международный репортер словно обшит кожей, покрыт шрамами, испещрен застежками-молниями, окован железом и усеян гвоздями, неся на плече полрынка своего ремесла. Но подобно львиному охотнику, которому Тартарен задал вопрос – не возьмет ли он с собой зонтик, – Андре Вьоли, встречая опасности огромного мира, одевается как настоящая леди. Она непременно берет с собой зонт – простой дамский зонтик, и, никогда не забывая белые перчатки, блузку с рюшами и соломенную шляпу из Италии, пересекает Азию на самолете, ночует в палатке, торопится привезти свидетельства с мест сражений и страданий – будь то истерзанная Ирландия, Индокитай или Испания. <…> И когда после тысячи перипетий и препятствий появляется статья Андре Вьоли, это – самый ясный и точный текст, какой только можно пожелать: все в нем продумано, понято и упорядочено, каждая деталь на своем месте, а за совокупностью этих деталей, увиденных, запечатленных и осмысленных, ярко мерцает острый ум, подкрепленный живым сердцем. Я говорю об этом с радостью – особенно в газете, где эта добрая соратница дает столько полезных советов: Андре Вьоли – честь французской журналистики».