«Необыкновенное приключение единственной женщины, прошедшей через всю войну в Эфиопии» – гласила надпись на алом бумажном рукаве, обертывавшем книгу «Бивуаки под звездами» (Bivouacs aux étoiles), опубликованную в феврале 1938 года издательством «Плон». Автор – журналистка Мари-Эдит де Боннёй, а предисловие к ее книге написал маршал Франше д’Эспере, президент Французского географического общества, членом которого она являлась. На протяжении многих месяцев Мари-Эдит сопровождала войска Муссолини, участвовавшие в войне против Эфиопской империи в 1935–1936 годах, и регулярно отправляла репортажи о событиях Абиссинской кампании в ежедневную газету Le Journal. Но стоило журналистке Поль Эрфор увидеть рекламную надпись на бумажной ленте, как ее охватило возмущение. Ведь она тоже сопровождала итальянскую армию. Она тоже публиковала репортажи – в Excelsior и L’Intransigeant. И она тоже готовила к выходу собственную книгу, предисловие к которой должен был написать итальянский генерал Луиджи Фруши. В ярости Поль Эрфор начала настоящую атаку – уже на гербовой бумаге, с угрозами судебных исков и категорическими требованиями немедленно убрать обложки с лживой надписью.
Спор разгорался все сильнее. В прессе Поль Эрфор заявляла: «Я даже была награждена итальянским крестом «За воинскую доблесть» – во дворце в Аддис-Абебе 2 июня 1936 года. Если она сопровождала маршала Бадольо, то я – генерала Грациани!» «Но я тоже была награждена», – возражала Мари-Эдит де Боннёй. «Это так, – соглашалась Эрфор, – но ее наградили в тылу, а меня – прямо на поле боя». В конце концов, скандальный красный рукав с книги де Боннёй тихо убрали при ее следующем переиздании. Но Поль Эрфор не собиралась уступать и решила окончательно расставить все точки над i. Спустя несколько дней вышла ее книга. Она открывалась словами генерала Грациани, лично присутствовавшего при вручении награды, и издательской пометкой: «Поль Эрфор – единственная французская журналистка, принявшая участие в военной кампании, которую вела итальянская армия в Эфиопии. В Эфиопии она была первой награжденной женщиной – и единственной, кто получил награду непосредственно на поле боя». Пусть все знают!
Полемика между двумя журналистками свидетельствует не только о том, что профессия военного корреспондента перестала быть исключительно мужским делом, но и о другом – в ту эпоху открытая ангажированность в репортаже с фронта никого не шокировала. Обе женщины не просто освещали итальянскую кампанию для широкой аудитории, но и откровенно восхищались армией Муссолини, оправдывали агрессию против Эфиопии и превозносили дуче, благодаря которому, как они подчеркивали, у них и появилась возможность работать на линии фронта.
Мари-Эдит де Боннёй была прежде всего заядлой путешественницей. Родившись на острове Маврикий, она после замужества переехала на Мадагаскар, исследовала Южную Африку и даже дошла до пустыни Калахари. В 1921 году она собрала чемоданы, чтобы отправиться в кругосветное путешествие. Спустя десять лет, когда приключенческие репортажи стали особенно популярны в прессе, она начала продавать свои тексты газетам, которые тут же нарекли ее выдающейся «специалисткой по пустыням», в первую очередь по Сахаре. Параллельно этому успеху она завела прочные дружеские связи в Италии, которые привели ее к знакомству с Муссолини и другими фашистскими лидерами. Эти особые отношения открыли ей доступ к закрытым территориям: в 1932 году ей разрешили присоединиться к офицерской роте в Ливии, тогдашней итальянской колонии. Из Рима она отправилась на самолете в Триполи, где в ее распоряжение был предоставлен автомобиль. Он доставил ее через плато Ахаггар в город Рат – религиозный центр сенуситов. На обратном пути в Триполи ее ждал новый перелет – в Бенгази, откуда эскадрилья самолетов доставила журналистку вглубь Ливии, в Куфру – африканскую Мекку.
В общей сложности она преодолела более 2300 километров. Ее рассказ о путешествии по ливийской пустыне, опубликованный в 1934 году, был отмечен премией Амори д’Адемара, присуждаемой Французским географическим обществом. Однако главное достижение экспедиции заключалось в том, что она еще больше укрепила связи журналистки с итальянскими властями. В октябре 1934 года по поручению издания Le Jour она отправилась в Рим на встречу с генералом Валле, заместителем министра авиации. В июле 1935 года, вновь по заданию той же газеты, она вернулась в итальянскую столицу, чтобы взять интервью у Муссолини. Под ее пером портрет дуче получился откровенно панегирическим. В частности, она превозносила его как «руководителя с сильным сердцем, строителя будущего, [который] отдал партии все». Добровольно выступая рупором фашистской пропаганды, она, разумеется, получила разрешение сопровождать итальянские войска, готовившиеся осенью 1935 года к вторжению в Эфиопию.
В вопросах восхваления Поль Эрфор, работавшая в нескольких парижских изданиях, вряд ли уступала Мари-Эдит де Боннёй. Ее восхищение фашистской Италией не знало границ, что особенно ярко проявилось в репортаже «У римлян-фашистов» (Chez les Romains fascistes), опубликованном в 1934 году. В нем она, в частности, вспоминала свою первую встречу с дуче, состоявшуюся 13 октября 1931 года: «Среднего роста, с резко очерченными чертами и широкими плечами – он воплощение римской расы. Римской расы античности».
Свое интервью она начала с восторженных заверений в верности: «Вы совершили чудеса в социальной сфере…», «Вы так много сделали для народа…», «Я заметила <…>, что весь народ гордится режимом…». А к концу разговора ее восхищение достигло апогея: «В этот момент Муссолини представляется мне спокойным императором, одним из тех сверхлюдей, которые рождаются раз в столетие, если не реже. Какой масштаб, какой ум, и при этом какая доброта в этом человеке, который произносит “мой народ” тем же тоном, каким мать говорит “мой сын”». Ослепленная своей привязанностью, она добавляла: «Я больше ничего не вижу – фигура дуче и его индивидуальность настолько ослепительны, что затмевают все вокруг. Это вспышка волшебства, способная озарить весь мир». Нет ничего удивительного в том, что итальянское министерство туризма присудило ей свою первую «Международную литературную премию». И тем более неудивительно, что, когда она обратилась с просьбой сопровождать итальянскую экспедицию после Сомали, фашистские власти, вероятно, дали ей на это разрешение.
Война против Эфиопии, начавшаяся в октябре 1935 года, не сводилась лишь к попытке колониального захвата – хотя и это имело место – и даже к стремлению фашистской Италии стереть унизительное пятно Адуа: в 1896 году, уже предприняв попытку вторжения, итальянцы потерпели сокрушительное поражение от армии негуса Менелика II. Для Муссолини война прежде всего была способом утвердить Италию как великую военную державу, достойную уважения на международной арене, и восстановить национальную гордость. В глазах дуче союзники – Франция, Великобритания и США – отводили Италии второстепенную роль в послевоенном мире, несмотря на то что она входила в лагерь победителей. Фашистская пропаганда неустанно мобилизовывала общественное мнение, а Муссолини вел масштабную военную подготовку, рассчитывая на стремительную и блистательную победу: 330 тысяч итальянских солдат, 87 тысяч аскари (колониальных войск), 100 тысяч военных рабочих, 250 танков, 350 самолетов! Подконтрольная режиму пресса подавала конфликт как миссию цивилизации, как крестовый поход против «дикарей» – отсталых, по словам Муссолини, племен-работорговцев, лишенных централизованной власти. Газеты распространяли истории об актах каннибализма и жестокости по отношению к детям. О чем они, напротив, предпочитали молчать – так это о том, что наступление буксовало: эфиопское сопротивление оказалось упорным, и тогда итальянская армия пустила в ход удушающие газы для устрашения населения, прибегала к расправам над мирными жителями. Поль Эрфор и Мари-Эдит де Боннёй, как и большинство их итальянских коллег, об этом не писали.
5 сентября 1935 года на первой полосе Le Journal появилась фотография Мари-Эдит де Боннёй в окружении генералов и двух сыновей дуче – Бруно и Витторио, оба были военными летчиками. «Перед отправлением в Эритрею. Единственная женщина среди четырех с половиной тысяч мужчин на борту “Сатурнии”», – с гордостью гласил заголовок. На самом деле судно вышло в море четырьмя днями ранее, направляясь в Массауа. Свои впечатления от поездки журналистка описала для читателей Le Journal и накануне прибытия в порт, в частности, писала: «Не без грусти думаю о том, что завтра в Массауа придется проститься с этим кораблем и многими моими спутниками. Вся эта итальянская молодежь, идущая на войну с песней на устах, как когда-то французы – с цветами в дулах винтовок, исполнит свою миссию на африканской земле. Ради славы родины акт жертвы превратил обыкновенное колониальное завоевание в национальную войну».
3 октября де Боннёй уже находилась в Асмаре. Итальянская армия начала наступление на Эфиопию из Эритреи. Вместе с консулом Казертано, руководителем пресс-службы, она последовала за наступающими колоннами генерала Маравиньи, как и несколько других журналистов: корреспондент фашистской Il Popolo d’Italia, английский репортер агентства Reuters, двое американцев и Поль Жантизон, командированный французской ежедневной газетой Le Temps. После двухдневной автомобильной поездки де Боннёй добралась до Адуа. Следующей остановкой стал священный город Аксум, родина легенд о царице Савской. Добраться туда можно было только по проселочной дороге. Машина сломалась, едва наехав на первый камень. Пришлось устроить бивак. «Вы последуете за моей машиной – танком, запряженным мулами», – пообещал ей Маравинья. Но в пять утра, когда она проснулась, «танк» уже уехал, а оседланные мулы исчезли. «Я решила действовать в одиночку», – вспоминала де Боннёй. По тропе в сторону Аксума шли абиссинцы – черные паломники. Она последовала за ними. На передовой ее остановил карабинер: «Куда вы направляетесь? Это невозможно, синьора… 50 километров пешком по горам. Война! Страна находится в pericolosissimo – крайне опасном – состоянии». Но это ее не остановило: «Я не стала его слушать. Показала малиновую нарукавную повязку и только что выданную зеленую карточку военного корреспондента. Все было в порядке. Я пошла дальше». В сопровождении паломников, переходя вброд ручьи, взбираясь на горы и спускаясь в овраги, она наконец встретила колонну аскари, направлявшуюся в Аксум. Один из офицеров уступил ей свое место – и она добралась до древнего города верхом на муле. Для Мари-Эдит де Боннёй военная кампания стала прежде всего приключением, в котором главной героиней была она сама.
За десять месяцев войны репортерка ни разу не побывала на передовой – она появлялась лишь в уже захваченных, спокойных городах. В ее репортажах нет ни погибших, ни раненых, ни разрушений – только безупречно организованная армия, веселые и отважные легионеры, движимые высоким идеалом, командиры, вызывающие восхищение у солдат, и люди, счастливо приветствующие свое освобождение от рабства. Де Боннёй охотно шла навстречу «туземцам», фотографировалась с ними, передавала захватывающие истории из пустыни. Иногда, чтобы уснуть, она, по ее словам, «устраивалась, как в спальном вагоне, прямо на пушечной установке» (Le Figaro, 12 февраля 1938 года). Она писала о горных тропах, жаре и холоде, бесконечных часах, проведенных в машине, грузовике или на спине мула, и о восторге от созерцания пейзажей, захватывающих дух. Но в этот раз опасность уже выходила за рамки романтических путешествий по дальним землям. Во время одного из визитов на фронт ее пригласили к столу с маршалом Бадольо, главнокомандующим армией в Эфиопии. Один из министров отвел ее в сторону, указал на окружающую лагерь панораму и спросил:
«Вам не страшно?.. Мы в самом центре вражеской территории. Нас прикрывают только с флангов. За исключением нескольких черных всадников из охраны, нас могут подстерегать сто тысяч абиссинцев!» Де Боннёй ответила: «Это правда. Полная, таинственная неизвестность прячется там – среди этих изнуренных гор, угрюмых вершин, что душат нас со всех сторон». Читатель, разумеется, содрогался от ужаса… Тем не менее единственным действительно критичным моментом за всю ее экспедицию стал инцидент с мулом, груженным техникой, который неожиданно натолкнулся на нее, ударив прямо в колено.
Поль Эрфор предпочла сопровождать итальянские войска в Сомали, а не в Эфиопии. «В Аддис-Абебе 150 журналистов с ограниченными возможностями передвижения, которые не знают, что сказать и как заинтересовать читателей», – отмечала она. В Эритрее ситуация была не лучше: там теснились «120 коллег, чьи перемещения ограничивались Асмарой и которые выедали друг у друга всю информацию», – писала она в статье «Дурацкий шах» (Échec au lion). Зато в Сомали, граничившей с Эфиопией, репортеров было мало. 20 октября 1935 года Поль Эрфор прибыла в Рим как военный корреспондент от газеты L’Intransigeant. Она знала, что генерал Грациани, командующий армией в Сомали, отказывал в аккредитации любым журналистам, а тем более женщинам. Пришлось обращаться выше – к самому Муссолини. «Я все улажу, и вы сможете отправиться на первом же судне», – заверил ее дуче.
Поль Эрфор принимала более активное участие в военных операциях, чем ее соратница, порой сталкиваясь с сопротивлением военных. В начале 1936 года армия дуче, сосредоточенная в Доло, Итальянском Сомали, готовилась к масштабному наступлению на Негелли – первый крупный эфиопский город за границей. Генерал Грациани разрешил аккредитованным журналистам выезжать на грузовиках к местам боевых действий. Поль Эрфор вызвалась добровольцем, однако пресс-служба приказала ей оставаться в тылу: якобы слишком опасно для женщины. Возмущенная таким отношением, она направила письмо самому Грациани через штаб, расположенный в зарослях неподалеку. Несколько часов спустя полковник, командовавший лагерем в отсутствие генерала, пригласил ее и сказал: «Хорошо. Я помогу вам в этом начинании». Журналистка получила желаемое – возможность присутствовать в Негелли и стать свидетельницей итальянского триумфа.
Статьи, которые Поль Эрфор писала для L’Intransigeant, – это репортажи военной корреспондентки, находящейся максимально близко к фронту и передающей читателю переживания, заставлявшие его вместе с ней пройти через пустыню, пыль, страх и засады: «Тяжелый грузовик. Фургон. Один лейтенант, два шофера и я. Этот небольшой караван должен присоединиться к передовой колонне в Гогору, на Ганале-Дориа. Мы выезжаем на рассвете из Доло. Моя походная кровать, одеяло, несколько туалетных принадлежностей, три бутылки воды, дюжина печений – вот все, на чем мне предстоит прожить… До каких пор?.. Кто знает?» Медленное, мучительное продвижение вперед, проколы шин, песчаные наносы, неисправности двигателя – журналистка с удовольствием отмечала все эти детали, которые усиливали накал ожидания и тревоги.
В отличие от своей соратницы Мари-Эдит де Боннёй, Поль Эрфор без колебаний писала о погибших – но в основном о погибших эфиопах, которые беспорядочно отступали, были убиты сотнями и брошены своими же братьями на обочинах дорог, словно животные. Тщательно подобранные слова вызывают у читателя чувство отвращения, как в статье от 12 февраля 1936 года в L’Intransigeant: «Наевшиеся и напившиеся стервятники отдыхают на вершинах колючих акаций. Они составляют жуткий занавес, скрывающий пиршество. Пока птицы переваривают съеденное, их собратья пляшут на падали. Пачкая когти в крови, они обнажают сердца. Зловонный запах заполняет воздух. Огромные синие мухи липнут к открывшимся внутренностям. Животы хищных птиц – могила абиссинских воинов. Несчастные заслуживали другого погребения». Напротив, когда речь шла о погибших итальянцах, Поль Эрфор в редких случаях подчеркивала уважение к телам и отдаваемые им почести, противопоставляя таким образом варварство одних и цивилизованность других, – этот контраст составлял основу ее репортажей.
Сцена с глобусом – один из самых знаменитых эпизодов в фильме Чарли Чаплина «Великий диктатор». Этот реквизит был создан по образцу глобуса, возвышавшегося в просторном кабинете Палаццо Венеция, где Муссолини принимал гостей, особенно иностранных журналистов. Дуче, обожавший эффектные жесты и стремившийся заручиться поддержкой великих держав, охотно устраивал такие приемы – особенно для женщин, желавших взять у него интервью. Так было и в августе 1925 года, когда он встретился с Грейс Драммонд-Хей. С гордостью он сказал ей: «Юлий Цезарь – мой идеал и учитель, величайший человек, который когда-либо существовал». Именно благодаря бюсту Цезаря, восседавшему рядом с самим Муссолини, журналистка нашла заголовок для интервью, опубликованного в ряде американских изданий, включая The New York Times, Time и Los Angeles Times.
Десять лет спустя, 20 марта 1935 года, когда на глазах Франции и Великобритании Муссолини предстал союзником Гитлера, открыто продемонстрировавшего свои экспансионистские амбиции, настал черед Титаины встретиться с дуче. За несколько дней до этого мировая пресса обсуждала ее недавнюю неудачу на Крите. Пролетая над островом с целью взять интервью у мятежного греческого политика Элефтериоса Венизелоса, Титаина и двое сотрудников Paris-Soir, находившиеся с ней в самолете, были по ошибке обстреляны над городом Ханья. К счастью, пилоту удалось совершить аварийную посадку, и журналистка с коллегами смогли добраться до материка. В Рим они направились уже на автомобиле. Оказавшись в итальянской столице, Титаина решила использовать эту вынужденную остановку, чтобы попытаться взять интервью у самого Муссолини. Однако дуче в то время уже избегал журналистов, особенно тех, кто хотел обсуждать международную обстановку. Титаина знала это – и при подаче запроса на аудиенцию сыграла на своем имидже бесстрашного репортера. Она не собиралась говорить о политике Европы: ее интересовал спортсмен, летчик, человек подвига. Польщенный, Муссолини согласился ее принять.
Хотя Титаину вызвали к семи часам утра, дуче принял ее с опозданием – спустя 45 минут. «Я читал ваш репортаж с Крита, – сказал он. – Вам повезло». А затем добавил: «Вы же знаете, я не могу дать вам интервью! Сейчас слишком много нерешенных вопросов. Я не имею права говорить о текущих переговорах». «Я и не прошу невозможного», – спокойно ответила Титаина. Беседа получилась ни о чем и обо всем сразу. А поскольку перед ним была женщина, речь зашла… о женщинах. «Я феминист, – уверял Муссолини. – Я вижу в женщинах столько мужества, боли, терпения, утонченности!.. Только вот философию, архитектуру и музыку им лучше оставить мужчинам». Аудиенция подошла к концу. Репортаж под заголовком «Визит к Муссолини» был передан по телефону и уже через два дня занял первую полосу Paris-Soir, украшенную портретом диктатора в парадной форме. Никаких откровений встреча не принесла – Титаина вела беседу по наитию. Но сам факт, что ей удалось проникнуть в Палаццо Венеция и поговорить с Муссолини, стал сенсацией, которую бурно обсуждала вся парижская пресса.
Все в том же 1935 году 25-летняя Вирджиния Коулз, молодая американка, совершившая кругосветное путешествие с сестрой Мэри и опубликовавшая свои легкомысленные и остроумные впечатления в Harper’s Bazaar, тоже взяла интервью у Муссолини. Она не претендовала на большее, чем светская хроника: ни в политике, ни в европейских делах, ни в фашистской Италии Коулз ничего не понимала. Но надеялась, что очарование, которое ей не раз приписывали – пусть и с оттенком снисходительности, – откроет ей двери Палаццо Венеции. Коулз уговорила главного редактора отправить ее в Рим. Тот ответил прямо:
«Поезжай, если хочешь, но все расходы оплачиваешь сама. Я заплачу только если ты привезешь что-то стоящее». В Риме она влюбилась в одного итальянца, хорошо устроенного в кругу фашистской элиты. Именно он пригласил ее на ужин, где собрались несколько высокопоставленных чиновников режима, в том числе министр пропаганды Дино Альфьери. Пустив в ход свое умение обольщать, она выпросила у него аудиенцию у дуче. Через неделю встреча была назначена. По собственному признанию, Коулз не имела ни малейшего понятия, как начать и провести интервью. Муссолини, согласившийся уделить ей десять минут, быстро начал раздражаться от ее неуверенности. Интервью вылилось в монолог. Он оказался пустым и бессодержательным – но это все же было интервью, и молодая журналистка получила сенсацию, которая дала толчок ее карьере. Вскоре после этого она отправилась в Ливию – в двухместном самолете вместе с министром авиации и губернатором Ливии Итало Бальбо. Так она стала военной корреспонденткой…
«Когда я вошла в комнату Адольфа Гитлера, я была уверена, что встречаюсь с будущим диктатором Германии. Меньше чем за минуту я убедилась в обратном. Мне и минуты не понадобилось, чтобы почувствовать ужасающую ничтожность этого человека, который привел в смятение весь мир». Американская журналистка Дороти Томпсон написала эти строки после встречи с главой национал-социалистической партии в 1931 году для журнала Cosmopolitan. Она добивалась этой встречи более семи лет – с тех пор, как в ноябре 1923 года провалился мюнхенский путч. Все было напрасно: Гитлер категорически отказывался разговаривать с иностранными журналистами. Но в 1931 году ситуация изменилась. На выборах в сентябре 1930 года нацисты получили более 18 % голосов и 107 мест в рейхстаге – их приход к власти уже казался реальным. На этот раз партия дала Гитлеру зеленый свет.
Дороти Томпсон была по-настоящему смелой журналисткой. В 1921 году, когда ей было всего 28 лет, она выдала себя за медсестру Красного Креста, чтобы приблизиться к свергнутому императору Австро-Венгрии Карлу I, который в то время пытался вернуть себе венгерский престол. Томпсон удалось проникнуть в самое сердце его замка в Швейцарии и взять у него интервью – первое и единственное на тот момент, которого не добился ни один другой журналист. Ее материалы подхватила международная пресса. Осев в Европе, она стала постоянным корреспондентом в Вене, возглавила центральноевропейское бюро Philadelphia Public Ledger, а позже – берлинскую редакцию New York Post.
Итак, в 1931 году национал-социалистическая партия наконец разрешила Дороти Томпсон взять интервью у Гитлера – но только при условии строгого соблюдения регламента. Журналистка должна была заранее передать в секретариат фюрера всего три вопроса – не позднее чем за 24 часа до встречи. Само интервью должно было пройти в центре Берлина, на Вильгельмплац, в отеле «Кайзерхоф» (ныне не существующем), где пресс-секретарь нацистской партии по связям с прессой Эрнст Ханфштенгль забронировал номер для своего начальника. Нервничая, Томпсон прождала Гитлера больше часа. Наконец разговор начался. Но можно ли назвать это интервью? По словам журналистки – вряд ли: «С Адольфом Гитлером невозможно вести беседу, – писала она в Cosmopolitan. – Он все время говорит как на митинге. В его голосе проскальзывает истерическая нотка, он временами почти срывается на крик. Это человек в состоянии транса». Куда интереснее того, что он сказал, оказался созданный ею портрет фюрера: «У него нет фигуры, почти нет лица. Его манера держаться – карикатурна, скелет будто собран из хрящей, а не костей. Он непоследователен, болтлив, не может усидеть на месте, ему не хватает уверенности – архетип маленького человека». Австриец по происхождению, он говорил «на резком наречии своей родной страны». Только глаза она находила примечательными: «Темно-серые, выпученные, они сияют тем особым блеском, который часто отличает гениев, алкоголиков и истериков». После этой встречи Дороти Томпсон окончательно утвердилась во мнении: у Адольфа Гитлера нет будущего.
Гитлер пришел в ярость после публикации интервью и последующих статей. Для нацистов написанное Дороти Томпсон было кощунством: назвать фюрера заурядным существом, вдобавок истеричным и неспособным управлять Германией, означало перейти черту. Ответ был жесток: в 1934 году, чуть более чем через год после назначения Гитлера канцлером, Дороти Томпсон выслали из страны. Так она стала первой американской журналисткой, изгнанной из Третьего рейха. Вернувшись в США, Томпсон начала читать лекции и путешествовать по стране, предупреждая об угрозе нацизма. Она призывала американцев помочь немецким беженцам, особенно евреям, ставшим жертвами преследований. В 1938 году она публично встала на защиту Гершеля Гриншпана – молодого еврея, находившегося в изгнании во Франции. После того как его семья была депортирована, он застрелил немецкого дипломата в Париже – нацисты использовали этот инцидент как предлог для Хрустальной ночи. «Они держат всех евреев в заложниках. Мы, неевреи, обязаны об этом говорить!» – восклицала Томпсон в эфире NBC, где вела программу, за которой следили миллионы американцев. Ее голос был услышан: она основала Фонд защиты журналистов, собравший 40 тысяч долларов. Эти средства позволили нанять известного французского адвоката Венсана де Моро-Жьяфферри, чтобы тот защищал Гриншпана (хотя тот в итоге так и не предстал перед судом). Неудивительно, что после 1939 года Дороти Томпсон стала одной из самых активных сторонниц вступления США в войну – чтобы остановить нацизм.
Не все журналистки испытывали те же предубеждения по отношению к Гитлеру. Поль Эрфор пыталась встретиться с ним трижды, в последний раз – в 1937 году. Тогда она даже обратилась за содействием к немецкому послу в Париже. В своем обращении она не оставила места для двусмысленности: «Вопросы будут такими, какие канцлер сам захочет видеть, – то есть я намерена опубликовать только то, что будет выгодно для его политики». Она также добавила: «Хочу вам сообщить, что питаю большую симпатию к новой Германии – как и к молодой Италии, – и что вы найдете во мне понимающую и доброжелательную иностранку. Кроме того, до сих пор я писала о расизме только в положительном ключе, поскольку являюсь прирожденной антисемиткой». Трудно представить себе более откровенное подобострастие и журналистскую покорность.
Поль Эрфор говорила так не только исходя из собственных убеждений, но и потому, что понимала: для фюрера интервью должно служить его интересам. Именно поэтому он тщательно отбирал тех, кто получал доступ к нему, и сам выбирал момент для общения с прессой. По этой же причине он согласился принять Титаину в 1936 году. Он знал, что ее известность обеспечит широкий резонанс его высказываниям, что Paris-Soir с тиражом более полутора миллионов экземпляров была самой читаемой ежедневной газетой Франции, а для Титаины важнее всего – сенсация, а не проверка фактов. Однако запрос на интервью поступил в непростое время: франко-германские отношения уже как минимум год ухудшались. Гитлер аннексировал Саар, восстановил всеобщую воинскую повинность, начал перевооружение Германии. Франция, в свою очередь, сблизилась с Советским Союзом и подписала с ним пакт о взаимопомощи, правда, еще не ратифицированный, что вызвало острые дебаты в самой Франции. Одним словом, после того как пламя конфликта было раздраконено, настал момент остыть и, положа руку на сердце, заявить: Германии война не нужна. И Титаина могла стать идеальным инструментом для такого послания.
Бринон, Шастене, Лёма, Гой, Боннар… французы брали интервью у Гитлера уже начиная с 1933 года. Но Титаина стала первой француженкой, которой канцлер предоставил аудиенцию. Всего через четыре дня после встречи ее интервью заняло всю первую страницу воскресного выпуска Paris-Soir. Заголовок гласил: «С вами говорит Гитлер». Рядом был помещен фотомонтаж – на фоне нацистского митинга, где единая толпа поднимает руки в приветственном жесте, выделялся немецкий канцлер. Его взгляд устремлен к небу, рука поднята вверх, брови нахмурены, а волосы растрепаны, словно воплощая внутреннее напряжение и решимость.
Чтобы получить интервью, Paris-Soir согласилась на все условия фюрера. Несколько дней до этого газета опубликовала информацию о том, что Гитлер болен раком горла и вынужден по вине еврейских врачей обратиться к специалисту в Бордо. Берлин немедленно потребовал опровержения, которое газета быстро опубликовала. Так был подтвержден прием. 22 января 1936 года журналистка прибыла во Дворец рейхспрезидента в сопровождении пресс-атташе посольства Германии в Париже. Интервью длилось около 50 минут. Титаина написала текст еще до возвращения в Париж и предоставила его Гитлеру для проверки. Фюрер, используя помощь нескольких переводчиков, изучил и внес правки. Но на этом дело не закончилось: в самолете, который вез журналистку обратно во Францию, телеграф непрерывно трещал – Гитлер требовал внести еще изменения.
В итоге интервью получилось на редкость угодливым. Титаина начала так: «Гитлер подходит ко мне с протянутой рукой, и я поражена голубизной его глаз, которые на фотографиях кажутся карими. Мне также кажется, что он значительно отличается от своего образа, и я предпочитаю видеть его таким – с лицом, полным интеллекта и энергии, которое озаряется, когда он говорит. В этот момент я понимаю, в чем заключается привлекательность этого лидера и его власть над толпой». Журналистка довольствовалась заранее согласованными вопросами, не добавляя ни малейших комментариев, позволяя Гитлеру заявить о своем горячем стремлении к миру: «Нет ни одного немца, который желал бы войны. Последняя унесла у нас два миллиона жизней, оставила искалеченными или больными семь с половиной миллионов. <…> Какой государственный деятель сегодня мог бы стремиться к территориальному завоеванию с помощью войны? <…> ЛОГИКА ГУМАНИЗМА ПРОТИВ ВОЙНЫ ЗА ТЕРРИТОРИЮ [прописными буквами в тексте]». Таким образом, фюрер передал единственное послание, адресованное французской общественности и всему остальному миру. Интервью полностью выполнило свое предназначение.
Прежде чем попрощаться, Титаина задала неизбежный вопрос о женщинах: «Неужели вы действительно считаете, что их предназначение – только рожать детей?» Гитлер рассмеялся:
– Кто вам такое сказал?
– Пресса, – ответила журналистка.
Тогда глава Рейха начал свой тщательно продуманный монолог с акцентом на феминизм: «Я СТАВЛЮ ЖЕНЩИНУ НАРАВНЕ С МУЖЧИНОЙ, НО НЕ СЧИТАЮ ЕЕ ТОЧНО ТАКОЙ ЖЕ. ОНА – ЕГО СПУТНИЦА, И НЕЛЬЗЯ НАВЯЗЫВАТЬ ЕЙ РАБОТУ, ДЛЯ КОТОРОЙ СОЗДАН МУЖЧИНА. <…> НЕЗАМУЖНЯЯ ЖЕНЩИНА, КОТОРЫХ У НАС В ГЕРМАНИИ МНОГО ИЗ-ЗА НЕХВАТКИ МУЖЧИН, ИМЕЕТ ПРАВО ЗАРАБАТЫВАТЬ НА ЖИЗНЬ ТАК ЖЕ, КАК И МУЖЧИНА». Интервью завершилось подбадривающей проверкой здоровья: «Фюрер встает. Я убедилась, что он совершенно здоров, и слухи, ходившие на этот счет, – ложь». Гитлер добился своего – о чем свидетельствовали немецкие газеты Рейха, которые с момента публикации интервью единодушно тиражировали один заголовок: «Ни один немец не хочет войны».
В Советском Союзе не брали интервью у Сталина, а журналисты, побывавшие в стране, в основном отзывались о происходящем положительно. Эта история о 24-летней канадской журналистке Рии Клаймен, которая приехала в СССР в 1928 году. В то время родина социализма приступила к первой пятилетке, которая, как заявлялось, благодаря стремительному развитию промышленности должна была быстро позволить Советскому Союзу догнать и затем обогнать капиталистические страны. Однако четыре года спустя Клаймен была депортирована из страны по обвинению в распространении «ложных сведений» в иностранной прессе.
Когда Риа Клаймен впервые сошла с поезда в Москве, она еще не была профессиональным репортером, но очень стремилась им стать. Многие иностранные журналисты уже побывали в СССР, обычно оставались на три недели и успевали собрать множество новостей, которые вскоре выходили в газетах в виде репортажей. Клаймен же хотела задержаться дольше, побывать в тех местах, куда не доходили другие иностранные корреспонденты, и убедить хотя бы одну канадскую редакцию в значимости полученной ею информации.
У Рии Клаймен было трудное детство. Она родилась в еврейской семье из Польши – тогда оккупированной Россией, – которая, спасаясь от антисемитизма и бедности, эмигрировала в Канаду и обосновалась в Торонто. В пять лет она пострадала в аварии: трамвай отрезал часть ее ноги. В шесть лет Риа потеряла отца, а в 11 ей пришлось работать на фабрике, чтобы помогать семье. Все, что она знала, она осваивала самостоятельно – много читала, посещала вечерние курсы, получила диплом в области торговли. Позже работала секретарем у психоаналитика в Нью-Йорке, а затем у генерального агента Альберты в Лондоне. Жила в Париже и Берлине, быстро изучая французский и немецкий языки.
Когда Риа Клаймен приехала в СССР, она не знала ни слова по-русски, у нее не было ни денег, ни работы, ни жилья. Русский язык она выучила быстро. Что касается остального, то на месте она установила контакт с Уолтером Дюранти, местным корреспондентом The New York Times, который взял ее на работу секретарем. Спустя некоторое время ей удалось опубликовать несколько статей в London Daily Express за сдельную оплату, а затем она стала штатной корреспонденткой.
Для восстановления дальнейшего маршрута Клаймен не хватает точных данных. Известно, что весной 1932 года она совершила поездку на север СССР – вплоть до Карелии, которая в основном была закрыта для иностранцев. Журналистка хотела проверить слухи о том, что политические заключенные и кулаки – собственники, сосланные в ходе коллективизации, – в ужасных условиях занимались принудительным трудом в лесах, на лесопильных и горнопромышленных предприятиях, а также на строительстве Беломорско-Балтийского канала. Этот канал, начатый в 1931 году, Сталин представлял как ключевой проект пятилетки. Сейчас известно, что около 170 тысяч заключенных было задействовано в бурении канала и примерно 25 тысяч из них погибло. Клаймен прибыла в портовый город Кемь – закрытый для иностранцев, который она называла городом «живых трупов». Там она встретила жен арестантов и бывших заключенных, которым не разрешали покинуть город. Журналистка находилась совсем рядом с монастырем-крепостью на Соловках – первым сталинским лагерем ГУЛАГа. То, что она увидела и услышала, подтвердило слухи. Она написала несколько статей и сумела вывезти их из СССР, минуя цензуру, что вызвало гнев властей.
Большая часть сосланных кулаков происходила с Украины. Клаймен хотела убедиться в этом лично и летом 1939 года отправилась в экспедицию в сопровождении двух подруг. Когда она поделилась своими планами с главным редактором, тот наполовину с опаской, наполовину с иронией ответил, что без промедления напишет ей некролог.
По прибытии на Украину Клаймен столкнулась с первыми последствиями Голодомора – истребления голодом, унесшего жизни четырех миллионов человек из 31 миллиона жителей. Для Сталина «житница Европы» была в центре политики коллективизации. Крестьян лишили земли и имущества, урожай у них конфисковали, дома разграбили и разрушили. Продовольствие в города больше не поставлялось. В августе 1932 года был принят так называемый «закон о трех колосках»: любое хищение социалистической собственности каралось тюремным заключением или смертной казнью. Этот закон стал предлогом для массовых депортаций кулаков. Вооруженные люди обыскивали дома в поисках даже малейших следов спрятанного продовольствия. С января 1933 года начался новый этап: украинцам запретили покидать свои деревни, тем самым обрекли их на голодную смерть.
Когда Риа Клаймен прибыла в Украину, увиденное потрясло ее до глубины души. В статье для Toronto Telegram от 16 мая 1933 года она писала: «Деревни выглядели странно заброшенными и пустыми. Сначала я не могла понять почему. Дома стояли покинутыми, двери распахнуты, крыши обрушились… Мы проехали десять, Пятнадцать таких деревень – и тогда я начала понимать. Это были дома тысяч крестьян, лишенных собственности – кулаков, – которых я видела позже на севере, в шахтах и на лесозаготовках». В одной из деревень к ней подошли женщины и попросили хлеба. Они рассказали о детях, вынужденных есть траву, как животные. Одна из матерей раздела своих детей, чтобы показать их измученные тела: кожа да кости, раздутые животы – живые скелеты. Клаймен побывала и в Харькове, тогдашней столице Украины: «Большой украинский город умирал от голода, – писала она. – Улицы были наводнены нищими, магазины – пусты. Рабочим только что урезали хлебный паек: с двух фунтов в день на человека до одного и четверти».
Деревенские жители не осознавали, что их страдания были следствием решений, принятых на самом верху. Они винили местные власти – настолько, что умоляли Рию Клаймен передать петицию в Кремль: «Скажите Кремлю, что мы умираем от голода. У нас нет хлеба! Мы – хорошие, трудолюбивые крестьяне, преданные советские граждане. Но сельсовет отобрал у нас землю. Мы вступили в колхоз, но не получаем зерна. У нас забрали все – землю, коров, лошадей. Нам нечего больше есть». После этих встреч Клаймен уже не сомневалась: официальная версия властей, сводившая причины голода к якобы произошедшей засухе, не выдерживала никакой критики. Прежде чем вернуться в Москву, она отправилась в Грузию и остановилась в Тбилиси – родном городе Сталина. Именно там, в преддверии депортации, ее арестовали по обвинению в распространении ложной информации.
В сентябре 1932 года ведущие газеты Северной Америки – The New York Times, Boston Globe, Toronto Star и десятки других – писали о депортации Рии Клаймен и причинах, вызвавших скандал. В течение нескольких месяцев она публиковала одну за другой статьи, рассказывая о том, что видела в ГУЛАГе и какие ужасы переживали люди, страдая от голода. Основная часть ее свидетельств выходила на страницах Toronto Star. Но вскоре общественное внимание угасло, и Риа Клаймен обратилась к другой диктатуре. В конце 1933 года дочь польских еврейских эмигрантов отправилась в нацистскую Германию. Она поселилась в Мюнхене и в течение пяти лет под анонимным именем писала репортажи для London Daily Telegraph. Ей даже удалось взять интервью у Юлиуса Штрейхера – основателя ядовито антисемитского издания Der Stürmer, – который хвастался, что может «учуять еврея с двадцати шагов». В конце разговора он, не ведая, с кем говорит, сказал: «Если что-нибудь понадобится, обращайтесь ко мне – не стесняйтесь». Но в 1938 году, когда в Германии начались открытые антисемитские погромы, Клаймен решила бежать. Вместе с друзьями-евреями она села в самолет, направлявшийся в Амстердам. Лайнер потерпел крушение. Многие пассажиры погибли. Клаймен выжила, но получила тяжелую травму – перелом позвоночника, который едва не оставил ее парализованной. Позже она переехала в Нью-Йорк. Не вышла замуж, не завела детей – и вскоре о ней забыли. А ведь именно она, вместе с британцем Гаретом Джонсом, одной из первых рассказала миру правду об одном из величайших преступлений сталинской эпохи – Голодоморе.
Освещая события в диктатурах – с симпатией или с критикой, – женщины ясно дали понять: отныне не существует сфер, зарезервированных исключительно за мужчинами. Газеты быстро уловили коммерческий потенциал этого сдвига: когда интервью с Гитлером берет мужчина – это вполне обыденно; когда же с ним разговаривает женщина – возникает эффект исключительности, а значит, и прибыль. Так началась эпоха вовлеченной журналистики, в которой женщины без колебаний заняли свое место. Испанская война стала ярчайшим подтверждением их решимости и участия.