Январь 1890 года. На углу Маркет-стрит и Кирни, в самом центре Сан-Франциско, из трамвая вышла женщина. Спустя несколько мгновений она потеряла сознание и рухнула на землю. На ней была бедная одежда, а в пустой сумочке лежала лишь одна монета. Полицейские, проезжавшие мимо, остановились, грубо встряхнули ее, протащили по мостовой, усадили в фургон и спустя двадцать минут тряской дороги доставили в больницу. Для Сан-Франциско подобная сцена была не в диковинку. Но на этот раз женщиной оказалась Уинифред Бонфис – молодая журналистка San Francisco Examiner. Ради расследования о том, как оказывается неотложная помощь в городских больницах, она инсценировала приступ. Актерский опыт – по ее словам, «не особенно блестящий» – оказался как нельзя кстати: она даже заранее заметила кучу картонных коробок, смягчивших падение.
Последующее оказалось поразительно показательным. Когда Бонфис доставили в больницу, медперсонал, решив, что она находится под действием алкоголя или наркотиков, попытался вызвать у нее рвоту, заставляя выпить отвратительную смесь теплой воды с горчицей. Она отказывалась глотать, кричала, сопротивлялась. Тогда на помощь вызвали доктора Харрисона, главного врача больницы. Осмотрев пациентку, он поставил диагноз – «истерический припадок» – и с усмешкой бросил: «Дайте ей хорошую взбучку – и она примет лекарство!» В своем репортаже Бонфис писала: «<…> доктор схватил меня за шею обеими руками и сжал затылок большими пальцами. Я закричала от боли и ярости, изо всех сил оттолкнула его. Похоже, это его взбесило. Он вцепился мне в плечо с такой силой, что вывихнул его. <…> затем грубо швырнул меня обратно на койку и прорычал: “Если она поднимет шум, привяжите ее”».
Раскрыв свою подлинную личность и покинув больницу, через несколько дней Уинифред Бонфис опубликовала в San Francisco Examiner резонансную статью под заголовком «Позор города». Этот материал стал частью масштабного расследования, вскрывшего вопиющую некомпетентность отделения неотложной помощи и повседневную жестокость, особенно в обращении с женщинами. Без тени смущения доктор Харрисон даже дал объяснение журналистке: в случае истерики у пациентки он бы «посоветовал родителям как следует выпороть свою дочь». Спустя некоторое время его отстранили от должности, а город, потрясенный скандалом, принял меры и наконец организовал полноценную службу скорой помощи.
Так началась карьера Уинифред Бонфис, известной под псевдонимом Энни Лори. В этом имени – прямой поклон Нелли Блай: как и легендарная предшественница, Бонфис взяла в качестве псевдонима название популярной шотландской баллады. И, как она, выбрала путь журналистики под прикрытием – того самого stunt journalism[20], как называют его в США: журналистики с элементами трюка, живого репортажа, где личный опыт автора становится способом рассказать правду. Этот жанр, родившийся в Америке в конце XIX века, к 1920-м годам покорил Европу. И именно женщины стали в нем особенно заметны – в том числе во Франции.
Stunt journalism стал способом для женщин, которым был закрыт путь в «благородные» жанры журналистики – политику и международные отношения, – вырваться из рамок модных рубрик и страниц с разномастными мелочами. В лучшем случае им поручали социальные темы, интерпретируемые через призму «женской чувствительности». Чтобы избежать этой рутины, они стремились к настоящему репортажу – к расследованию на месте событий. Женщины хотели доказать, что способны работать не хуже мужчин: быть такими же смелыми, как их коллеги, брать темы под прикрытием – метод, ставший популярным в США в конце XIX века. Они стремились быть не только как мужчины, но и как Нелли Блай, проложившая им путь.
При этом принадлежность к женскому полу порой становилась преимуществом: она позволяла проникать в те среды, которые были закрыты для мужчин. Журналистки, работавшие под прикрытием, обычно были молоды – чаще всего младше тридцати лет – и только начинали свой профессиональный путь. Их громкие расследования становились мощным трамплином для дальнейшей карьеры.
В 1888 году, спустя несколько месяцев после публикации знаменитых статей Нелли Блай о психиатрической больнице на острове Блэкуэлл, разразилась настоящая волна репортажей под прикрытием, проведенных женщинами. Весной Ева Макдональд Валеш, работая под псевдонимом Ева Гэй, провела для газеты The St. Paul Daily Globe расследование условий труда на нескольких фабриках Миннесоты. В частности, она проникла в мастерские швейной фабрики, принадлежащей компании «Шотуэлл, Клерихью и Лотманн», где застала бесконечные рабочие часы, вредные для здоровья условия и возмутительно низкие зарплаты. Еве Валеш было всего 22 года, но, несмотря на юный возраст, она уже работала в типографии и в статье для Daily Globe от 15 апреля 1888 года выступала как бывший член профсоюза, направляя работниц: «Мне сказали, что существует союз работодателей, облегчающий им навязывание низкого уровня заработной платы… Я предложила девушкам объединиться, чтобы защитить себя…» Они последовали ее совету: уже через месяц после публикации репортажа работницы объявили забастовку и добились повышения зарплаты. В одночасье журналистка стала звездой профсоюзного движения Миннесоты!
В июле 1888 года настала очередь Хелен Кьюсак, подписывавшейся как Нелл Нельсон, опубликовать в Chicago Daily Times репортаж из 21 части о фабриках, на которых работали женщины. Для расследования она устроилась на текстильную фабрику «Джулиус Стайн энд ко» на Маркет-стрит, соглашаясь на мизерную зарплату. «Никогда не ходите к Стайну, – предостерегла ее подросток, уже работающая там. – Это ужасное место». Шум, жара и влажность были там невыносимы. Затем Хелен перешла на швейную фабрику Эллинджера на Мэдисон-стрит, где «труд – это рабство, работница – рабыня, а плоть и кровь ценятся меньше, чем иголки и нитки. <…>. Женщины тесно прижимаются друг к другу, их локти соприкасаются вдоль линии швейных машинок <…>. Никто не смеет жаловаться ни на запахи, ни на холод, ни на головную боль, ни на условия работы, зарплату или правила. Но кому могли пожаловаться эти мученицы?» Кроме того, Хелен Кьюсак подняла тему сексуализированных домогательств со стороны бригадиров к молодым работницам, которые, если опаздывали на несколько минут или не выполняли дневную норму, подвергались шантажу. Проступок забывался в обмен на услугу сексуального характера. Самые слабые сдавались, остальные же рисковали потерять работу или ежедневно становились жертвами нападок. Заголовок репортажа – «Город рабынь» (La ville des filles esclaves) – точно отражал ужасающие условия труда женщин на фабриках Чикаго.
В октябре 1888 года Элиза Патнэм Хитон опубликовала в нескольких газетах, включая Times Union и Brooklyn Daily Times, статью «Путешествие фальшивой эмигрантки в Нью-Йорк». Ее задача заключалась в том, чтобы выдать себя за британку, желающую эмигрировать в США. Именно поэтому она пересекла Атлантику, чтобы добраться до Ливерпуля. Там она села на борт королевского почтового судна «Орания» (Aurania), принадлежащего компании «Кунард Лайн». «Я хотела, – писала она, – попасть на корабль, груженный человеческим товаром: пережить те же печальные или радостные приключения, разделить ту же хорошую или плохую участь тех, кто покидает дом и родную страну, чтобы спать на нижней палубе». В целом ее рассказ носит оптимистичный характер: США остаются «землей обетованной», а новоприбывшие все еще полны надежд.
Наконец, в ноябре 1888 года в Chicago Times был опубликован репортаж с загадочной подписью – «Девушка-репортер» (Girl Reporter). Это было масштабное и неоднозначное расследование на запретную тогда тему – аборты. За 15 лет до этого Сенат, приняв закон Комстока, криминализовал аборты, запретив даже инструменты и лекарства, используемые для искусственного прерывания беременности и контрацепции. «Девушкой-репортером» была Кейт Свон. Она посетила десятки врачей в Чикаго, примеряя роль отчаявшейся молодой женщины, желающей сделать аборт. Ей отказывали и даже оскорбляли, но большинство врачей согласились провести операцию за крупную сумму денег. Особенно запомнился доктор Сильва, известный в Чикаго. Он принял Кейт в сопровождении мужчины, который якобы был ее братом. Доктор объяснил ей риски, но в итоге согласился выполнить операцию за 75 долларов, добавив: «Это должно остаться в строжайшей тайне. Если хоть слово выйдет наружу, это навредит вам, этому мужчине и мне». Она также встретилась с доктором Ноллом на Вашингтон-авеню. Он сказал: «Это противоречит закону, но моя совесть – мой закон. Когда ценности моей совести расходятся с законом, я нарушаю закон и подчиняюсь совести. Когда вижу заблудшую беременную женщину, <…> я готов сделать все, чтобы спасти ее имя и избавить от позора. У женщины должны быть те же возможности, что и у мужчины, но общество слишком все усложняет. Когда я могу помочь одной из них – я это делаю».
– Выполнять работу будете вы? – спрашивала Кейт Свон.
– Если не сделаю это сам, то найду того, кто сделает.
Благодарна ли она за предложенную помощь? Вовсе нет – Кейт Свон была категорически против абортов, и ее репортаж под прикрытием имел цель продемонстрировать, что закон попросту не соблюдается.
Список «работавших под прикрытием» можно продолжить. Еще один пример – Элизабет Бэнкс, которая в 1892 году, когда ей было около 20 лет (хотя точный возраст она всегда скрывала), уехала из Нью-Йорка в Лондон, чтобы узнать жизнь бедняков изнутри. Для Weekly Sun и других американских изданий она перевоплощалась в уличную уборщицу, лавочницу, прачку, домашнюю прислугу… Однако с годами тяга к расследованиям под прикрытием у нее иссякла, особенно после того, как Первая мировая война открыла новые возможности для американских журналисток.
В Европе, особенно во Франции, немногие женщины решались на расследования под прикрытием. В 1896 году Северин попробовала свои силы в этом для La Fronde, присоединившись к работницам сахарной фабрики. «Почти целый день, сливаясь с этими бедными девушками, одетая как они, я бродила под пристальным взглядом сержантов мимо безлюдной фабрики в угрюмом товариществе непривычной праздности», – писала она. Однако это явление так и не достигло масштабов, сопоставимых с американскими. Тем не менее после войны, когда пресса по-прежнему маргинализировала женщин, ограничивая их так называемыми «женскими» рубриками, репортажи под прикрытием неожиданно стали возможностью выделиться и произвести впечатление. В частности, выбор в пользу такого жанра сделали Мариз Шуази и Мариз Керлен в конце 1920-х годов.
«В “Месяце среди девушек” я хотела взглянуть на проституцию свежим взглядом. Не глазами потребителя – то есть мужчины; не глазами продавца – куртизанки; и даже не глазами статистиков из комитета, которые скорее напоминают вычислительные машины. На этих девушек следовало посмотреть глазами честной женщины». Так в 1928 году Мариз Шуази объясняла свой подход в предисловии к переизданию книги, основанной на ее репортаже о проституции. Ее издатель, Обье, изначально выпустил книгу тиражом всего в три тысячи экземпляров, но, по его словам, планировал реализовать до 450 тысяч. Книга имела огромный успех: ее адаптировали для сцены в пьесе, поставленной в 1930 году в театре «Амбигю-Комик».
Происходившая из очень обеспеченной семьи, воспитанная гувернантками и наставницами, Мариз Шуази получила степень бакалавра в 15 лет и защитила диссертацию по индийской философии. Некоторое время она преподавала в Индии, а в 1927 году вернулась во Францию. В 24 года, оставшись без гроша в кармане, она стала сезонной работницей и участвовала в сборе винограда в Турене, недалеко от замка Амбуаз.
Шуази тщательно записывала все, что видела и слышала, и создала яркую историю «Впечатления сборщицы винограда», которую предложила газете L’Intransigeant. Ежедневная газета не только опубликовала статью на первой странице, но и заинтересовалась ее новыми текстами в жанре «живого репортажа». Так появились серии «Месяц фабричной работницы», «Месяц манекенщицы», «Месяц медсестры», «Месяц продавщицы»… Молодая женщина, с удовольствием перевоплощавшаяся в разные образы, вскоре стала королевой расследований под прикрытием. Ее успех и окружение открыли двери всего Парижа, особенно салона Рашильд – писательницы Маргариты Эмери, который на протяжении нескольких десятилетий собирал по вторникам в помещении газеты Mercure de France самых ярких литераторов. Жюль Ренар, Морис Баррес, Поль Верлен, Андре Жид, Стефан Малларме, Оскар Уайльд – каждый из них в тот или иной день посещал салон. Однажды, в январский вечер 1928 года, Мариз Шуази присоединилась к гостям и живо рассказала собранию о своем последнем опыте перевоплощения – работе горничной в отеле «Риц». Среди слушателей был писатель и журналист Фернанд Обье, который четырьмя годами ранее основал одноименное издательство. Поставив бокал с портвейном, он улыбнулся и сказал: «Вам все еще не хватает самой древней профессии в мире». Задетая за живое, Шуази с некоторой заносчивостью ответила: «Субретки, знаете ли, видят все. Я всегда могу стать горничной в одном из тех домов, о которых приличные люди не говорят». Обье воспользовался моментом: «Спорим? Уже готовлю для вас контракт».
Как стать горничной в публичном доме? Мариз Шуази начала с изучения «Указателя общественных домов и салонов, массажных салонов и домов для свиданий в Париже, провинции, колониях и крупных зарубежных городах», более известного как «Розовый путеводитель» (Guide rose). Эта книга была запрещена к публичной выставке и продаже, но завсегдатаи увеселительных заведений знали ее очень хорошо. Вооруженная поддельными справками, Шуази представила свою кандидатуру в одном из парижских агентств, указанных в ежегоднике, чтобы устроиться горничной в дом свиданий. Глава агентства, осмотрев ее с ног до головы, сказала: «С такой внешностью, как у вас, вам бы стоило получить карточку[21]. <…> Так можно заработать гораздо больше, чем натирая полы воском. И работа не такая тяжелая». Однако Мариз Шуази настояла на своем: «Я хочу быть горничной». И уже через несколько дней она начала работать в публичном доме.
Это была лишь первая попытка. Затем Шуази устроилась в публичный дом в Гавре, а позже – надзирательницей в заведении «У Жинетт» в Париже. Однажды вечером она переоделась в проститутку и прогулялась по тротуару у Олимпии – и испытала отвращение к клиентам: «Нет, определенно, у меня нет к этому призвания. Быть куртизанкой – значит подавать любовь пожилым господам: у них нет волос на голове, но сколько их на щеках; терпеть их улыбки и все остальное – и при этом даже не моргнуть. Я уж лучше буду писать хвалебные статьи о романах, которые мне вовсе не нравятся. Это, конечно, не чище. Просто дело привычки».
Шуази проникает в обшарпанные бордели, беседует с несчастными проститутками, оказавшимися на грани нищеты, – теми, кто работает под мостами. Но она бывает и в фешенебельных заведениях, таких как Ле-Шабане, расположенный в самом сердце Парижа. Это настоящая институция, некогда любимое место короля Эдуарда VII, а теперь излюбленное пристанище влиятельных политиков, где рекой льется дорогое шампанское. «Девушка из “Шабане” – для остальных обитательниц домов то же самое, что спаржа для лука-порея», – язвительно замечает она. Шуази проводит некоторое время у Ролана – это «мужской дом для мужчин», устраивается танцовщицей в Фетиш, бар, где, по ее словам, «женщины стоят заоблачно дорого», и рискует появиться в Пике, на танцплощадке «А-де-кёр»[22] – злачном месте, где собираются сутенеры. Там она играет роль начинающей проститутки, ищущей покровителя. Она описывает оргии и пресловутую комнату пыток, обязательный элемент всех знаменитых домов: «Там время от времени порют господ весьма важного положения. Чем выше статус, тем сильнее жажда унижения. Один влиятельный сенатор, бывший министр (и, как говорят, миллионер), наведывается туда трижды в неделю, чтобы его наказали. Он становится на четвереньки, лает, как щенок, и… кучер, хлестай!» Шуази дополняет свое расследование разговорами с полицией… В итоге она составляет почти энциклопедический репортаж, подводя итоги просто: «Я была очень любопытной. Теперь я журналистка».
Ее рассказ – резкий, без прикрас: «Больше всего меня отталкивают пошлости, замаскированные под стиль Анатоля Франса, – признается она. – Я без колебаний пишу “дерьмо”, “зад”, “секс”. Это прямые, честные, смелые слова, ясные и образные – как раз потому, что их редко произносят. А вот напечатать: “Он предавался тем маленьким виноватым шалостям, с помощью которых мужчина пытается доставить удовольствие женщине”, – это, по-моему, трусость и настоящая порнография». Хотя ее текст порой полон иронии, Мариз Шуази не забывает о жестокой реальности: «Сифилис, гонорея – для них это не ужас, как для нас. Это просто риск профессии. Повезло – и ладно». Она не оставляет сомнений: Шуази – убежденная аболиционистка.
Одним из первых, кто выразил признательность, стал префект полиции Жан Шиапп. Получив экземпляр с дарственной надписью, он назвал книгу «одним из самых полных и правдивых исследований, когда-либо опубликованных по этой теме». Однако далеко не все отзывы были столь лестными: многие критики – например, Виктор Маргерит – негодовали по поводу откровенности Шуази и упрекали ее в безнравственности. В итоге писательницу исключили из Лицейского клуба, созданного для женщин, и даже из Женского автомобильного клуба.
То, что женщина зашла так далеко ради репортажа, не побоявшись примерить на себя роль проститутки, чтобы разрушить табу, шокировало как приличное общество, так и мужчин. Годом ранее, расследуя проституцию француженок в Аргентине – «Дорога в Буэнос-Айрес» (Le Chemin de Buenos Aires), – Альбер Лондр не колебался ни выдавать себя за клиента, ни жить среди сутенеров. И никто тогда не кричал о скандале.
Совсем не испугавшись враждебности, с которой она столкнулась, Мариз Шуази – уверенная, что изобрела новый жанр, «роман-репортаж», – решает в 1929 году перейти на новый уровень в искусстве сенсационного расследования: переодевшись мужчиной, проникнуть туда, где не ступала нога женщины, – в монастырь на горе Афон в Греции! Репортаж выходит в Gringoire[23] отдельными эпизодами, а затем становится книгой – «Месяц среди мужчин», опубликованной издательством владельца еженедельника Ораса де Карбучча (Éditions de France), – и вызывает очередной скандал.
Она подробно описала, как готовилась к маскировке, но некоторые детали, которые она приводит, вызывают сомнения в ее искренности. «Первым делом мне ампутировали грудь у доктора Ноэля. Амазонки были правы», – так начинается ее рассказ. Далее она добавляет: «Грудь не имеет большого значения <…>. Один взмах скальпеля – и я была готова стать папой римским». Что касается мужского полового органа, Шуази поясняла: «Мне нужен был во всех отношениях идеальный протез – не слишком большой (я ведь не собиралась конкурировать с мужчинами), с аккуратным симпатичным окончанием, полностью обернутый в марлю цвета вареного мяса. Попробуйте найти что-то подобное в продаже! Я нашла нужное только в Стамбуле». Она подстриглась и собрала себе мужской образ: «Усы – как у Чарли Чаплина. Очки – в стиле Гарольда Ллойда. Костюм – как у Лона Чейни. Кепка – словно у Жака Катлена в “Панаме”[24]. Весь современный кинематограф в одном лице – ну а как же иначе!»
В это рискованное предприятие она отправилась не одна, а вместе с Витторио – молодым коллегой, который должен был помочь ей проникнуть в монастырь. По официальной версии, он выступал в роли ее хозяина, а она – его слуги. В Салониках именно на него возложили задачу найти двух греков, хотя бы отдаленно похожих на них: за тысячу драхм те согласились одолжить свои паспорта на две недели. С этого момента все стало напоминать шпионский роман. По словам Мариз Шуази, за ними следили двое полицейских в штатском, и нужно было срочно исчезнуть, сбив их со следа. Она вспоминала: «Тот, кто дал мне паспорт, был поразительно женственен. Из множества профессий он выбрал актерскую. Я предложила ему поменяться личностями – внешностью, одеждой, манерой поведения». Затем следовали инструкции: «Снимите номер в отеле в Салониках. Вы будете Мариз Шуази, а я – вами. Вот мои привычки: по утрам я пью кофе, пишу по восемь часов в день, не вступаю в любовные связи в поездках. <…> Не давайте интервью. <…> По пятницам покупайте Gringoire и Nouvelles littéraires. Во всех ресторанах заказывайте десерт “Пич Мельба”. Если его не окажется – надуйте губки. <…> Я отдала ему свои платья, привычку говорить “дорогой”, румяна. Он был больше похож на Мариз Шуази, чем я сама».
Приключение началось. Мариз Шуази и ее коллега сумели проникнуть в монастырь. Особую пикантность истории придает день, когда за переодетой в мужчину Шуази ухаживал послушник, выдававший себя за русского князя и поделившийся своим отвращением к женщинам: «Женщины – грязные мелкие животные, сосуды порока, создания ада и грязи. Тьфу!» Витторио упрекнул ее за такую сцену: «Вы с ума сошли, моя дорогая коллега. Вы здесь, чтобы писать репортаж, а не флиртовать». На что Шуази ответила с обидой: «Ах, простите, – сказала я, – но прежде всего флирт – это тоже репортаж. Без любви познание невозможно. По-настоящему описать страну можно лишь тогда, когда она тебе нравится. В данном случае флирт – это двойной репортаж».
Информация или вымысел? Мариз Шуази все еще колебалась между этими двумя путями. В 1930 году в своем тексте «Любовь в тюрьме» она, по всей видимости, сделала выбор в пользу первого. Получив, как утверждала, разрешение «свободно передвигаться по мертвенно тихим коридорам тюрем», она провела социологическое исследование, основанное на свидетельствах заключенных. В своей работе она уделяет особое внимание распущенности и насилию в человеческих отношениях, а также иерархии, характерной для вынужденного гомосексуального поведения. Однако уже со следующего года Мариз Шуази вновь предстала в роли артистичной женщины с репортажем «Месяц в передвижном зверинце», в котором она превратилась в укротительницу и заставила читателей содрогнуться, проникнув в клетку со львами. За этим последовали другие репортажи под прикрытием: «Месяц среди финансистов», «Дневники горничной», «Сексуальность у сумасшедших»… Они уже не имели таких масштабных последствий.
Мариз Керлен была едва ли старше Мариз Шуази. В январе 1927 года, в возрасте 27 лет, она также опубликовала репортаж под прикрытием – «Проклятые животы», посвященный судьбам малолетних матерей. До этого, работая в Le Journal, она главным образом специализировалась на социальных репортажах.
Чтобы провести расследование, Керлен попыталась устроиться в родильный дом в Нёйи. Неудивительно, что ее сразу спросили о дипломах. Она рассказывала: «Дипломы? Конечно, они у меня есть – как у всех. Но не дипломы медсестры… Однако я предусмотрела этот момент: доктор, к которому я обратилась, – мой друг. Он знает, что я не собираюсь заботиться об истерзанных телах молодых матерей, его пациенток, а хочу заглянуть в их души, в эту жизнь, получившую продолжение и переданную ими как факел без света… Моя непригодность – увы! – серьезно усложнит ему задачу. Тем не менее он согласился взять меня на обучение. Не имея возможности отказать, он позволит мне наблюдать рядом с ним лица, искаженные муками родов».
Репортаж можно было начинать. Мадемуазель Рено, старшая медсестра, отвела ее к малолетним матерям и сказала: «Здесь вы встретите женщин из самых разных слоев общества: спрятанных девушек со всего света, старшеклассниц, не окончивших школу, разнообразных нелегалок, которые тайком приезжают рожать. Эти – меньше всего похожи на матерей, но, пожалуй, самые жалкие. В девяти случаях из десяти они стали жертвами буржуазного лицемерия. Им приходится отдавать ребенка на попечение или скрывать его. Я видела таких, кто даже не решался взглянуть на своего малыша».
А потом были родители. Мариз Керлен была свидетелем напряженного разговора между 18-летней дочерью, только что родившей внебрачного ребенка, и ее матерью – аристократкой, вдовой, которая всеми силами пыталась замять скандал. Ребенка собирались отдать на усыновление, дочь тайком уедет в Тур и выйдет замуж за незначительного барона без гроша, «который с радостью осветит золотом свой герб». Но дочь не слушала: она спорила и расплакалась. Тогда мать возмущенно воскликнула: «Ты плачешь? Что тебе еще остается? Может, ты хочешь оставить ребенка? Вернуться в Тур с этим? Показать всем? Сын шофера! Потерянная девка, убирайся! Развратница!..»
Были и молодые женщины, которые хотели сохранить своих детей, но оказались без семьи и средств к существованию. Среди них – Жозефина, приехавшая в Париж из Бретани, чтобы работать прислугой. Там она познакомилась с земляком из Финистера. Между ними завязался роман, и у нее родился ребенок. Она сообщила об этом мужчине в письме, но ответа не последовало. Тогда Жозефина обратилась к его родителям. Отец ответил: «Наш сын утверждает, что ни при чем. <…> Он говорит, что у вас есть еще один друг. Поэтому, дорогая Жозефина, мы желаем вам и вашему малышу счастья и мужества. Будьте счастливы, гордитесь тем, что вы мама, и больше не думайте о нашем сыне». Он добавил: «Рекомендуем оставить этот случай семейной тайной – в такой стране мы все же живем».
Однако картина была бы неполной, если бы Мариз Керлен обошла молчанием строго запрещенную тему абортов. Сотни тысяч женщин – возможно, до 500 тысяч в год во Франции – прибегали к подпольным абортам, которые чаще всего проводили так называемые «создательницы ангелов» в ужасных гигиенических условиях. Несколько сотен женщин ежегодно умирали от осложнений. В 1930-е годы законодательство не только не либерализовало запрет на аборты, но и усилило борьбу с ними. В ответ на пропаганду наталистов закон 1923 года переквалифицировал аборт из уголовного преступления в административное правонарушение, передав рассмотрение дел исправительному суду – учреждению, состоящему из магистратов, считавшихся более строгими, чем присяжные заседатели. В результате количество приговоров как для женщин, проводивших аборты, так и для тех, кому их сделали, утроилось – с сотни до более чем трех сотен в год, именно в период, когда журналистка вела свое расследование в 1928 году.
Она отправилась на поиски акушерки – так называемой «создательницы ангелов» – и нашла ее, ответив на объявление: «Акушерке требуется беременная горничная». Кто бы заподозрил акушерку в проведении абортов, когда у нее работает прислуга с «растущим» животом? Прекрасное прикрытие. Мариз Керлен надела свое самое старомодное платье, самую потрепанную шляпку и под платье вложила кусок ткани, изображающий беременный живот, затем явилась к госпоже Жано на улице Реомюр, недалеко от центрального рынка. «Надеюсь, вы неболтливы?», – спросила акушерка. Керлен рассказала классическую историю: она на четвертом месяце беременности, отец уехал, и она еще не решила, оставит ли ребенка. Как бы то ни было, ее приняли, и вскоре она стала свидетелем сцен, которые пополнили ее расследование.
На следующий день в дверь позвонила густо надушенная женщина, закутанная в шубу, с лицом, скрытым вуалью. «Скажите госпоже Жано, что это дама с авеню дю Буа», – попросила она. Через некоторое время акушерка попросила у горничной салфетки, вату, коробки с пластырями и кипяток. Мариз Керлен мельком увидела клиентку, лежавшую на гинекологическом смотровом столе с подколенными упорами. Она рассказывала: «Госпожа Жано выполняет свою зловещую работу. Между створками гинекологического зеркала она продевает тонкую длинную спираль, похожую на подсвечник… Постепенно инородное тело расширит матку, и окаянная яйцеклетка выйдет сама по себе – ангел поднимется на небеса…» Происходит сделка: женщина протягивает две тысячи франков (примерно 1300 евро по нынешнему курсу). Перед уходом госпожа Жано сказала ей: «Если что-то пойдет не так, дайте знать. Я устрою вас в клинику, где сделают выскабливание – очень скрытно…» Клиентка ушла и села в красивую машину, за рулем которой был элегантный мужчина.
Пресса высоко оценила качество репортажа, но почти не обратила внимания ни на что, кроме историй незамужних матерей, избегая открытого обсуждения акушерок, проводивших аборты, и их методов – будто смущенная слишком реалистичными сценами, описанными Мариз Керлен. Каковы были ее намерения, когда она начала это расследование? Не что иное, как показать происходящее изнутри, передать реальные факты и выстроить повествование, основанное на действительности. Избегая прямых нравственных оценок, она сознательно оставила читателю право самому сделать выводы.
После темы внебрачных детей и запрещенных абортов Мариз Керлен обратилась к другой замалчиваемой проблеме – наркотикам. В репортаже «Наркоманы» (Les Drogués), который публиковался частями в журнале Gringoire весной 1929 года, а затем лег в основу одноименной книги, вышедшей в том же году, она нарисовала портреты обычных потребителей и мелких дилеров.
Чтобы найти наркоманов, Мариз Керлен не пришлось долго искать – достаточно было открыть собственную адресную книгу. Употребление наркотиков давно стало заурядным явлением в высшем обществе, где оно сосуществовало с элитарностью: наркотики были доступны тем, у кого хватало средств. Здесь пробовали всё: морфий, кокаин, опиум – «если не считать эфира и гашиша, давно вышедших из моды». Именно друзья, «пристрастившиеся к наркотикам», впервые привели ее в опиумную курильню – «прообраз могилы», как она сказала.
Она тщательно фиксировала все, что видела, и ее описания порой напоминали клинические протоколы. В частности, она упомянула Жоэля – сына из уважаемой семьи, который однажды вечером пригласил ее посмотреть, как он принимает наркотик: «Не обращая на меня больше никакого внимания, он взял в правую руку длинную железную иглу, покрытую чем-то коричневым, опустил ее в баночку из слоновой кости, наполненную опиумом, и медленно вытащил. На кончике осталась густая, дрожащая капля. Повернув иглу, он поднес каплю к голубому пламени маленькой масляной лампы, затем растер ее на выпуклой поверхности терракотовой плитки, прикрепленной к концу длинного бамбукового стержня с серебряной инкрустацией. Когда коричневая субстанция перестала липнуть к плитке, он аккуратно перенес ее в отверстие, проделанное в чаше для табака. Одним точным движением он поднес длинную трубку ко рту, а пламя подвел точно под чашу. Капля зашипела, испарилась – и в комнате повис густой, едкий запах. Жоэль глубоко вдохнул. Из его рта вырвался черноватый дымок. Он отложил трубку, а затем повторил весь ритуал еще дважды». Увидев недоумение на лице Мариз Керлен, он пояснил:
– Это нормально. Всегда нужно три трубки подряд. Это и есть эйфорическая доза.
Мариз Керлен обратилась к своим физически истощенным друзьям – тем, кто порой пытался пройти детоксикацию, прежде чем снова погрузиться в наркотический круговорот. Но по-настоящему она вернулась к работе под прикрытием ради встречи с наркоторговкой, которая снимала комнату в семейном пансионе на улице де Мобёж. Притворившись наркозависимой, Керлен заявила, что пришла по рекомендации бармена с улицы Бланш. Женщина, и сама отравленная кокаином, мгновенно начала нервно жестикулировать, суетиться, сбивчиво что-то бормотать – она никак не могла вспомнить, куда спрятала товар. И только спустя несколько минут ее взгляд прояснился: кокаин был там, у двери, под паркетной доской, прикрытой сундуком…
Книга «Наркоманы» пользовалась успехом в книжных магазинах, но все же не достигла такой популярности, как репортаж о лесбиянках под названием «Женщины без мужчин». Впервые опубликованная в 1931 году, она переиздавалась более 50 раз, а после войны вышла в расширенном варианте. Книга была переведена на несколько языков и разошлась тиражом свыше 200 тысяч экземпляров только в США.
В Gringoire от 1 марта 1931 года Мариз Керлен писала: «Тема была не просто сложной – деликатной. Создавая картину страны обреченных женщин, я старалась избегать как порнографии, так и назидательности. Думаю, мне удалось не скатиться ни в прокурорскую речь, ни в псевдонаучное исследование». Журналистка стремилась успокоить читателей, для которых важны были строгие нравственные ориентиры, – и потому описывала лесбиянок как «женщин, отвергающих нормальные связи с мужчинами ради ненормальных и аморальных – с представителями собственного пола». Консервативная пресса была удовлетворена таким подходом: например, в Carnet de la semaine[25] писали – «Мариз Керлен сразу показала, что все происходящее – сущий ад. С большим тактом она провела нас по миру женщин-мужчин, или женщин без мужчин, в Париже, Берлине, Лондоне, Нью-Йорке. С не меньшей точностью она исследует физиологические и социальные причины женской “аномалии”, столь распространенной, особенно в англосаксонских странах. Французские же лесбиянки, похоже, редкость. Есть те, кто занимается этим профессионально, и те, кто прибегает к этому “в крайнем случае”. Есть и “ошибки природы”».
В Париже Мариз Керлен собирала материал для своего репортажа, в основном посещая бары, куда захаживали лесбиянки. Хотя в 1930-е годы гомосексуальность подавляющим большинством общества считалась пороком, она не была уголовно наказуема – ее криминализует лишь режим Виши. В то время некоторые заведения, особенно в районах Пигаль и Монпарнас, открыто позиционировали себя как места встреч для женщин, ищущих общество себе подобных. Именно в одном из таких баров Керлен познакомилась с Лулу – молодой женщиной в смокинге, с гладко зачесанными назад волосами. Лулу пригласила ее на танец. Объятия девушки смутили Мариз – та инстинктивно отстранилась. «Ну вот! По вам сразу видно, что вы не такая…» – усмехнулась Лулу. Так начался их разговор – и в некотором смысле сам репортаж. Лулу рассказала свою историю – как оказалась в этом мире и как начала продавать ласки женщинам из высшего общества. Она провела Керлен по знаковым местам, в том числе в мастерскую художницы Минуш, где позировали венгерка Ника, испанка Эсперанс, француженка Лули…
Мариз Керлен, как и Мариз Шуази, внесла вклад в формирование особого жанра репортажа, где стираются границы между реальностью и вымыслом, а журналистское повествование переплетается с приемами художественной прозы. Вопрос о том, кто составлял основную аудиторию этих расследований, все еще остается открытым. Для издателя Керлен ответ был очевиден – об этом свидетельствует рекламный слоган, сопровождавший выход «Женщин без мужчин»: «Все женщины прочитали или прочитают эту книгу. Потому что это книга женщины». Однако неизвестно, нашли ли мужчины в этой книге что-то, достойное внимания. Тем не менее и Шуази, и Керлен, и их американские предшественницы, несомненно, стремились сделать нечто исключительное – не просто расследование, а жест, способный привлечь внимание и поколебать устоявшиеся предрассудки о роли женщины в журналистике. Порой им в этом содействовали редакторы и руководство газет, заинтересованные в эффектном рекламном ходе. Интимное, запретное, потаенное – всегда хорошо продается, a fortiori[26], когда об этом рассказывает женщина.
Тем не менее в межвоенный период даже в такой консервативной стране, как Франция, женщины, занимающиеся большим репортажем, добивались известности, ранее почти исключительно принадлежавшей мужчинам, – и репортаж под прикрытием был далеко не единственной областью их профессионального развития.