21 февраля 1917 года социалист Николай Суханов, работая в своем кабинете, случайно подслушал разговор двух молодых секретарш. Они взволнованно обсуждали растущее недовольство женщин Петрограда на фоне все более острой нехватки продовольствия. Суханов вмешался в беседу, и одна из девушек сказала ему: «По-моему, это начало революции». «Революция? Да вы шутите!» – с улыбкой отнесся меньшевик к наивности молодой женщины. Однако впоследствии он признал, что ошибался.
На самом деле революция уже началась: к женщинам – работницам, служащим и студенткам, вышедшим на улицы с требованиями хлеба и прекращения войны, – вскоре присоединились бастующие рабочие. Петроград вспыхнул, и царистский режим в итоге пал.
Если роль русских женщин в Февральской революции 1917 года порой оставалась в тени, то вклад западных журналисток в освещение этой революции и последовавшей за ней Октябрьской, приведшей к власти Ленина и большевиков, и вовсе часто оставался незамеченным. Между тем их работа, как мы увидим, была отнюдь не второстепенной.
Смольный институт в Петрограде когда-то принимал на обучение юных дворянок, стремившихся к образованности и утонченности. После Февральской революции 1917 года большевики выбрали это здание в качестве своего штаба. Сюда почти каждый день приходила американская журналистка Луиза Брайант, чтобы быть в курсе событий революции. В книге «Шесть красных месяцев в России» она вспоминала: «Я часто обедала в большой столовой на первом этаже вместе с солдатами. В помещении стояли длинные, грубые деревянные столы, простые скамьи и царила удивительно теплая, дружеская атмосфера. В Смольном всегда были рады тем, кто беден и голоден. Мы ели деревянными ложками – такими, какие солдаты обычно носят в голенищах сапог, – и питались лишь щами да черным хлебом. Мы были безмерно благодарны, но в то же время нас терзала тревога: а вдруг завтра и этого не останется». В Смольном Брайант регулярно встречала большевистских лидеров, включая Троцкого, который ел, спал и трудился в своем кабинете на третьем этаже. Но Ленина она не видела ни разу – он, по ее словам, никогда не появлялся в здании.
Слишком долго Луизу Брайант воспринимали лишь как жену Джона Рида – автора знаменитой книги об Октябрьской революции «Десять дней, которые потрясли мир», вышедшей в 1919 году. При этом ее совершенно уникальный путь несправедливо оставался в тени. Действительно, в августе 1917 года они прибыли в Петроград вместе, и именно Джон познакомил Луизу с социалистическими идеями. Но к тому моменту ей уже было 32 года, и у нее за плечами был солидный журналистский опыт. В июле 1916 года она отправилась во Францию в качестве военного корреспондента, а в России вела собственные репортажи для изданий, куда более влиятельных, чем те, с которыми сотрудничал ее муж, – таких как Metropolitan или Seven Arts. Газета Public Ledger приобрела у нее около тридцати статей, которые впоследствии были перепечатаны почти сотней других изданий. В октябре 1918 года эти материалы были собраны под одной обложкой в книге «Шесть красных месяцев в России», которая имела большой успех не только среди американских социалистов, но и далеко за пределами левых кругов. При этом сама Брайант подчеркивала, что пишет «не как социалистка, а как профан, обращающийся к другим профанам».
Луиза Брайант была далеко не единственной женщиной, освещавшей события, потрясшие Россию в 1917 году. После падения империи на политической арене стремительно выдвинулся умеренный социалист Александр Керенский, занявший ключевые посты во Временном правительстве. Однако власть в стране оказалась раздвоенной: наряду с правительством действовал Петроградский совет, где постепенно инициативу перехватили максималисты – большевики во главе с Лениным и Троцким. Между двумя центрами силы шла скрытая борьба. Керенский был намерен продолжать войну на стороне Антанты, но армия стремительно разлагалась – дезертирство принимало массовый характер. В октябре 1917 года большевики захватили власть, и надежды на демократическую республику рухнули. В марте 1918 года Россия под руководством Ленина вышла из войны, фактически предав союзников. Все это время новости из Петрограда и Москвы доходили с большими перебоями, буквально по капле. За рубежом – в США, Франции и других странах – с тревогой и жадным интересом ждали сообщений о том, что же происходит в революционной России. Туда отправляли мужчин-корреспондентов, но все чаще поручали миссии и женщинам, которые уже проявили себя в горячих точках. Очарованы ли они были социалистическими идеями или нет – всех их влекло одно: увидеть революцию своими глазами.
Некоторые женщины, такие как Мэрили Маркович, уже работали корреспондентками на русском фронте, когда разразилась Февральская революция. То же самое можно сказать и о писательнице Софии Казановой. Она была замужем за польским дипломатом и философом Винцентием Лютославским, который, как утверждают, преподавал Ленину. В начале войны Казанова находилась в Польше, в Дроздово, где воссоединилась со своими тремя дочерьми. Опередив наступавших немцев, она добралась до Варшавы и поступила добровольцем в Красный Крест. Под его началом она оказывала помощь умирающим, искалеченным, отравленным газами раненым в полевых госпиталях. Одновременно она начала сотрудничество с консервативной испанской газетой ABC, в которой выступала как военная корреспондентка и опубликовала более восьмисот статей. Когда русская армия потерпела поражение, Казанова вместе с дочерьми бежала на последнем поезде, который доставил их в Минск, а оттуда – в Москву. Туда она прибыла в конце 1916 года. Столкнувшись с суровыми реалиями повседневной жизни, она решила перебраться в Петроград – и именно этим объясняется ее присутствие в городе в разгар Февральской революции.
Другой пример – канадская журналистка Флоренс Харпер, которой на тот момент было всего 27 лет. В 1916 году она отправилась в Россию как корреспондентка нью-йоркского издания Frank Leslie’s Illustrated Newspaper. Из Ванкувера она села на корабль, который доставил ее в Шанхай, а затем она пересекла Сибирь и добралась до Петрограда. В путешествии ее сопровождал американский фотограф Дональд Томпсон. Чтобы получить доступ к русскому фронту, Харпер устроилась медсестрой-добровольцем. Позднее она признается, что была убеждена: в России вот-вот вспыхнет революция. Была ли это интуиция или предвидение – неизвестно, но несомненно одно: Харпер оказалась в нужное время в нужном месте, когда началось восстание.
В феврале 1917 года пресса США, Франции и Великобритании с определенной симпатией отнеслась к революции, положившей конец царской автократии. Тогда казалось, что Россия стремится к демократии, оставаясь при этом союзницей в войне. Однако очень скоро стало очевидно: государственная власть расколота между противоборствующими фигурами – Керенским и Лениным. Надежды сменились тревогой, особенно когда стало известно о намерении большевиков подписать сепаратный мир с Германией. Октябрьская революция, в ходе которой Керенский был свергнут, а республика Советов провозглашена, вызвала у западной общественности глубокое разочарование, которое вскоре переросло в открытую враждебность – чувство, которое разделяли и многие журналисты, особенно женщины.
Освещение русских революций 1917 года, разумеется, не было исключительно женским делом. Среди французских журналистов, работавших тогда в России, Мэрили Маркович была единственной женщиной: остальные – Клод Ане, Серж де Шессен, Людовик Нодо и Шарль Риве – представляли ведущие парижские издания. И все же нашлись женщины, которые отправились в революционную Россию по собственной воле, вдохновленные духом перемен. Среди них – американки Бесси Битти и Рета Чайлд Дорр. Воодушевленные социалистическими идеалами и восхищенные Французской революцией, они воспринимали происходящее как торжество свободы над тиранией. Но месяцы, проведенные в России, обернулись для них горьким разочарованием. «Я стала свидетельницей того, как воплотилась главная мечта социалистов, – писала Дорр в книге «Внутри русской революции» (Inside the Russian Revolution), – и это оказалось таким кошмаром, что я молюсь, чтобы ни одна страна в мире не испытала подобного». Бесси Битти разделяла ее мнение. В 1917 году газета San Francisco Bulletin направила ее в Азию с заданием рассказать о «мире во время войны», но у нее была лишь одна цель – добраться до России и своими глазами увидеть происходящее. Из Китая она доехала до Владивостока, а затем – в одиночку через всю бурлящую страну – 12 суток путешествовала по Транссибирской магистрали и, наконец, прибыла в Петроград.
Обе женщины в конечном итоге остановились в гостинице «Астория», открытой в 1912 году. С февраля 1917-го отель стал пристанищем для российских офицеров с семьями, а также для иностранных гостей, прибывших в командировку. Здесь же часто селились и журналисты. Главным преимуществом «Астории» было ее расположение: всего в нескольких шагах находился Мариинский дворец, где Временное правительство разместило Совет рабочих и солдатских депутатов, а также ряд министерств. Луиза Брайант и Джон Рид, в свою очередь, поселились в гостинице «Англетер».
Чтобы почувствовать пульс революции, журналистки выходили на улицы, слушали разговоры на Невском проспекте, в трамваях, поездах, заводили беседы с русскими. Некоторым, как Маркович, повезло – они говорили по-русски. Другие, например Казанова и Брайант, свободно владели французским и немецким языками, которые были достаточно распространены; многие их собеседники знали и английский. Некоторые, как Дорр, пользовались услугами переводчиков или полагались на помощь друзей, говоривших по-русски. Репортерки встречались с известными политиками, посещали заводы, фермы, госпитали, ездили в поездах, сопровождавших войска, и порой оказывались совсем близко к Восточному фронту. Так, Бесси Битти приблизилась к немецким окопам всего на несколько сотен метров. Укрывшись в бетонной постройке, она наблюдала за нейтральной полосой, огороженной колючей проволокой, через узкий смотровой проем. Этому опыту она посвятила большой репортаж, опубликованный в San Francisco Bulletin в октябре 1917 года под заголовком: «Две недели на русском фронте. В окопах с бойцами новой республики».
23 февраля 1917 года в Петрограде светило яркое солнце, температура держалась на уровне 3–4 °C и горожане выходили на улицы, чтобы вдохнуть весенний воздух. Мэрили Маркович села в переполненный трамвай и заметила у Казанского собора огромную толпу и услышала крики. «В трамвае все суетились, пытаясь через окна, покрытые остатками инея, что-то разглядеть. Я спросила: “Что происходит?” Мне ответили: “Рабочие Путиловского завода объявили забастовку и требуют хлеба. Они возвращаются с демонстрации у Думы”. Так под видом обычной забастовки началась русская революция», – писала журналистка в книге «Русская революция глазами француженки» (La Révolution russe vue par une Française).
Маркович, как и ее коллеги, ежедневно рассказывала о ходе революции, передавала атмосферу улиц, описывала собирающиеся толпы и вспышки насилия, которые их движут. Так, 28 февраля она отметила: «И теперь народ мстит. <…> Началась страшная охота. Она прекратится только тогда, когда последний гардавой (городовой) будет убит или обезврежен <…>. На небольшом посту, перекинутом через канал, было выставлено двенадцать тел гардавых, раздетых догола!»
Каждый день, приближаясь как можно ближе к местам столкновений во время демонстраций, журналисты неизбежно рисковали своей безопасностью. 22 апреля 1917 года Мэрили Маркович вместе с назначенным ей молодым офицером Мишелем Брангвиским присутствовала на незапланированных митингах демонстрантов на Невском проспекте, которые проходили там ежедневно. Внезапно появилась Красная гвардия – отряды вооруженных рабочих, – и началась перестрелка. «Взрыв прозвучал так близко, – писала она, – что мы увидели вспышку». Солдат упал, оглушенный. Толпу охватила паника. Спутник схватил ее за руку и спрятал в кинозале, где толпились испуганные мужчины, женщины и дети.
1 июля Рета Чайлд Дорр и Бесси Битти решили вместе освещать демонстрацию на Невском проспекте. «Мы договорились, что если что-то пойдет не так, нырнем в ближайший двор или за ворота». Внезапно, возможно, из-за выстрела, толпа пришла в ужас, разбежалась во все стороны, переворачивая все на своем пути. «Мисс Битти рухнула, как бревно, но молниеносно поднялась, и мы бросились к высокой железной балюстраде, защищавшей витрину. Рядом с нами лежал солдат, голову которого отрубило стеклянной панелью, в которую его отбросило. Многие другие были ранены». И подытожила Дорр: «В разгар драки корреспонденту остается только распластаться на полу как можно ровнее, если, конечно, не удастся пробраться в магазин и укрыться под столом или скамейкой».
Обе репортерки смогли уйти без препятствий. Однако Софии Казановой, ставшей 3 июля свидетелем народного восстания, жестоко подавленного правительственными войсками, повезло меньше. Шальная пуля повредила ей глаза – зрение ухудшилось навсегда. Тем не менее это не помешало ей продолжить работу над репортажами. Казанова также была очевидицей Октябрьской революции. В интервью для газеты ABC она рассказывала, что вечером 23 октября, накануне государственного переворота, ей с предупреждением позвонил друг: «Приготовь, если сможешь, еду и запас воды; сегодня вечером большевики готовятся к бою, а завтра, возможно, будут сюрпризы».
24 и 25 октября Луиза Брайант вместе с Джоном Ридом и Альбертом Рисом-Уильямсом не покидала улицы Петрограда. Под давлением большевиков глава Временного правительства Керенский ночью бежал, а тысячи молодых солдат, защищавших Зимний дворец, готовились к его штурму. Предъявив американские паспорта, трое журналистов смогли свободно пройти по дворцу и попасть в кабинет Керенского. Спустя долгие часы они вновь оказались там, но теперь власть уже принадлежала другим. Брайант описывала происходящее так: «У Красного моста солдаты сообщили нам, что Зимний дворец только что сдался. Мы пересекли площадь и побежали вслед за отрядами большевиков. Несколько пуль просвистело мимо, но было невозможно понять, откуда они летели. В каждом окне горел свет, словно на празднике, и внутри было видно движение людей. Лишь небольшой проход оставался открытым, и мы проскользнули в узкую дверь».
Не все свидетели видели одно и то же. По словам Брайант, молодых солдат Керенского «разоружили и отпустили», однако, как писала Казанова, «многих сбросили в Мойку», а оставшихся в живых заперли и жестоко с ними обращались – их «осквернили». В итоге читатели столкнулись с совершенно разными точками зрения на события.
Возможно, корреспондентки больше всего отличались от своих коллег-мужчин тем, что уделяли особое внимание женщинам в своих интервью. Политическая активность Луизы Брайант, без сомнения, объясняет ее заинтересованность в фигуре Екатерины Брешко-Брешковской. В 1917 году «бабушке революции», как ласково ее называли, исполнилось 73 года. Аристократка, социалистка и яростная противница самодержавия, она прошла через тюремные заключения, ссылку в Сибирь и изгнание. В феврале 1917 года, после 11 лет вынужденной эмиграции, Брешко-Брешковская вернулась в Россию, а Керенский, с которым она была близка, провозгласил ее народной героиней и поселил в Зимнем дворце. Брайант несколько раз встречалась с Бабушкой и писала: «Я поняла, почему она жила в той маленькой комнате на верхнем этаже. Главным образом потому, что это был ее выбор. Ей предлагали роскошные покои, но она настояла на простой комнате, где стояла ее кровать и где она ела. Не знаю, повлияли ли на это долгие годы заключения, или же она просто скромная женщина, близкая к народу». Хотя Луиза Брайант была восхищена Октябрьской революцией, она сожалела, что Бабушка не поддержала Ленина: «История почти неизменно показывает, что те, кто в молодости безоглядно посвящают себя великой идее, в старости не всегда понимают дух революции, который сами пробудили».
Но даже больше, чем Бабушка, корреспонденток поразила фигура женщины-солдата – «самое удивительное явление войны», как охарактеризовала ее Бесси Битти. Всем им было интересно, что женщины смогли в большом числе бросить вызов мужской монополии на сражения. Они знакомились с «русской Жанной д’Арк» – Марией Бочкаревой, командовавшей женским батальоном смерти, полностью состоявшим из женщин, отправленных на фронт. Все рассказывали историю бедной крестьянки, вышедшей замуж в пятнадцать лет, чтобы уйти из дома жестокого отца, и чей муж погиб в начале войны. Мария утверждала, что однажды услышала внутренний голос: «Иди сражайся, чтобы спасти Россию!» Тщетно пытаясь вступить в армию, она обратилась напрямую к Николаю II, который удовлетворил ее просьбу. Отличившись храбростью и будучи трижды раненой, она заслужила уважение солдат и получила шевроны старшего унтер-офицера. Весной 1917 года, когда призывники массово дезертировали, Бочкарева убедила Керенского создать женский батальон. По словам Реты Чайлд Дорр, она заявила: «Мы пойдем туда, куда отказываются идти мужчины. Мы будем сражаться, когда они убегут. Женщины вернут мужчин в окопы». Почти две тысячи женщин откликнулись на ее призыв сформировать женский батальон смерти, который не только сражался на фронте, но и защищал Зимний дворец во время Октябрьской революции 1917 года.
Бочкаревой удалось превратить свою жизнь в настоящую легенду. Неважно, что она рассказывала журналистам разные версии своей истории, приукрашивала факты и порой даже выдумывала детали. Главное – вокруг нее сложилось яркое и захватывающее повествование, которое привлекало внимание читателей и, возможно, особенно вдохновляло женщин.
Таким образом, история русской революции рассказывалась через призму женщин с яркими и сложными судьбами. Однако героини не были единственной темой репортажей – внимание к незаметным, неизвестным людям становилось еще одним способом придать текстам глубину и человечность. Так, например, Луиза Брайант интересовалась женщинами-солдатами, которые после победы большевиков были отправлены домой и теперь жили в нищете. Все собранные ею свидетельства сходились к одному ощущению – что эти женщины чувствовали себя преданными революцией, а вместе с ними – и Бочкаревой. Одна из молодых женщин горько признавалась: «Какое несчастье! Нигде нас не поняли. Мы думали, что нас почитают, воспринимают как героинь, но к нам всегда относились с презрением. На улицах нас оскорбляли и ругали. Большинство из нас никогда не были на фронте. Солдаты думали, что мы за войну, враги революции, и в итоге разоружили и отправили нас обратно». Другая, совсем молодая, присутствовавшая при штурме Зимнего дворца, рассказывала: «В ту ночь мы все думали о самоубийстве». Безусловно, такие свидетельства лишь усиливали разочарование Брайант в революции, но вместе с тем они показывали глубокую психологическую травму, пережитую женщинами-солдатами, – факт, подтвержденный и репортажами Бесси Битти, которую было трудно заподозрить в симпатиях к большевикам.
В сентябре 1917 года Флоренс МакЛауд Харпер покидает Россию и пропускает большевистскую революцию октября. На самом деле она больше не выдерживала ежедневного насилия, холода, дефицита и отсутствия пищи: «Мне надоела Россия, – писала она в «Сбежавшей России» (Runaway Russia) в 1918 году, – черный хлеб, пулеметы, бунты, убийства и раздор и вся эта ситуация в целом». Вместе с британской феминисткой Эммелин Панкхерст она пересекает финскую границу, затем отправляется в Швецию, Норвегию и наконец прибывает в Шотландию. Как только она там оказалась, ее единственной навязчивой мыслью стало поесть: она с жадностью поглощала завтрак из каши, сельди, камбалы, бекона и яиц, тоста с джемом и чая!
В Петрограде не хватало практически ничего, даже если у тебя были деньги. Рета Чайлд Дорр писала: «Долго идешь по Невскому, пересекаешь красивый Аничков мост с его четырьмя конными скульптурами, доходишь до Литейного – там самые дешевые магазины – и пытаешься что-нибудь купить. Неважно, что именно – поесть, выпить, купить одежду или что-то в хозяйстве. Просто попробуй. Однажды утром официант принес мне кофе и радостно сказал: “Ниет малако” – нет молока». Она также отмечала: «Даже в военном отеле, где я жила большую часть времени и куда продукты поставляло правительство, нам пять дней в неделю подавали телятину и ее производные – фарш, котлеты и так далее. Иногда приносили «говядину», но это было неправдой – на самом деле это была конина, грубая и жесткая».
В стране, охваченной голодом, такие высказывания могли вызвать либо улыбку, либо возмущение. Однако они ярко отражают социальный статус журналисток, которые, как правило, принадлежали к привилегированным слоям общества. Женщины-репортеры того времени могли позволить себе отказаться от ограниченного быта матери-домохозяйки, оплачивая работу прислуги, которая вела хозяйство и заботилась о детях, в то время как сами они путешествовали по миру.
Керенский, Ленин, Троцкий… Европейские и американские читатели мало что знали о главных фигурах двух русских революций. Перед журналистами, находившимися на месте событий, стояла задача – создать их портреты и объяснить аудитории суть их идеологии.
Здесь не предполагалась объективность: корреспондентки позволяли своим эмоциям выйти наружу и открыто выражали личное мнение. Самым популярным героем публикаций, безусловно, был Керенский. «Его словно несли на трибуну восхищенные, пылкие взгляды толпы, – восторгалась Мэрили Маркович. – Никогда еще человек не находил таких удачных путей в сердце народа; никогда толпа не встречала в человеке такого полного воплощения своих надежд». По ее словам, харизма Керенского резко выделялась на фоне безликости Ленина: «Господин Ленин – маленький человек без величия. Даже высоко на балконе он не производит особого впечатления. У него бледное лицо, оканчивающееся острой черной бородкой». Маркович иронично добавляла: «Блестящие пуговицы украшают его манжеты. Он – элегантный революционер». Даже Луиза Брайант признала, что «нельзя не восхититься остроумием и дружелюбием» Керенского. Ленин же, по ее словам, был «невысоким, круглым человеком с довольно облысевшей головой и аккуратной бородкой». Он представлялся ей «чистым интеллектуалом – холодным, непривлекательным и раздраженным, когда его перебивают». Вместе с тем она восхищалась этим «главным пропагандистом», который «обладал всеми качествами лидера, включая абсолютную моральную нейтральность, необходимую для такой роли». Рета Чайлд Дорр назвала Ленина «архиглавой», но в ее устах это слово не было комплиментом. Для нее Ленин, «опытный немецкий агент», возглавлял партию «гангстеров» и «сумасшедших преступников». Большевики, по ее словам, «деморализовали армию, развратили крестьян и рабочих и, вооружив фанатичных мечтателей автоматами, отправили их убивать собственных друзей и соседей на улицах».
Среди большевиков выделялась еще одна сильная фигура – Троцкий, которого Луиза Брайант называла «гораздо более человечным, чем Ленин». В то время как Ленин избегал интервью, Троцкий охотно давал их даже журналистам из газет, настроенных враждебно к коммунизму. Так, в декабре 1917 года София Казанова встретилась с ним в Смольном. Разрываясь между желанием получить сенсацию и страхом попасть в «звериное логово», она просила друзей составить ей компанию, но все отказались. В итоге Казанова отправилась вместе со своей галисийской горничной Пипой, тщательно скрывая от нее истинное назначение их поездки. «При виде тысяч мужчин, вооруженных двумя или тремя винтовками, тесаком и саблями, с торсами, обвитыми тяжелыми патронташами, Пипа умоляла меня не входить», – вспоминала София Казанова в 1927 году. После прохождения нескольких блокпостов две женщины в сопровождении красногвардейцев поднялись по лестнице, ведущей к кабинету Троцкого. Как только они подошли к двери, внезапно погас свет. «Крик Пипы, вцепившейся в меня, можно было услышать на площади Пуэрта-дель-Соль».
За ними подошел солдат и отвел в небольшой кабинет, где их уже ждал Троцкий. Как это часто бывало с иностранными журналистами, он остался стоять и говорил по-французски. Софии Казановой предложили занять единственное кресло в комнате. Беседа началась, но ее содержание, по сути, не имело большого значения – журналистка в первую очередь видела перед собой «зверя». «Пронзительные глаза Троцкого были прикрыты усталыми веками», – писала она. Обладал ли он харизмой, оставил ли впечатление? Ответ был однозначно отрицательным: «Его “израильский” типаж подчеркивают густые волосы революционера, черные и обрамляющие заостренное, неправильно сформированное лицо. Очень темные брови и аккуратно подстриженная бородка напоминают мазки кисточкой, словно мефистофелевские штрихи на его желтоватом лице. На нем не проявляются ни воля, ни интеллект – короче говоря, нет ничего потенциально сильного».
Вернувшись в родные страны в конце 1917 – начале 1919 года, журналистки читали лекции и публиковали свои свидетельства: «Русская революция глазами француженки» Мэрили Маркович, «Внутри русской революции» Реты Чайлд Дорр, «Красное сердце России» (The Red Heart of Russia) Бесси Битти и другие. Битти, одна из немногих, вернулась в Россию в 1921 году. Другие же впервые отправились туда в 1920-х годах, в том числе француженки, такие как Луиза Вайсс, Элен Госсе и Андре Вьоли.
В 1921 году Советская Россия, изгой Европы, после трех лет Гражданской войны столкнулась с гуманитарной катастрофой. Весной голод охватил обширные территории Северного Кавказа, а также район Днепра и Волги. К дефициту, вызванному принудительной коллективизацией в сельской местности, добавилась разрушительная засуха мая 1921 года. Более 20 миллионов человек страдали от недоедания, и около миллиона мужчин, женщин и детей погибло от голода. Луиза Вайсс, не знавшая ни слова по-русски, решила поехать в Москву, чтобы помочь «голодающим Поволжья».
28-летняя Луиза Вайсс взялась за гуманитарную помощь не впервые: во время войны она работала медсестрой-добровольцем. Кроме того, она уже имела значительный опыт в журналистике – была главным редактором журнала L’Europe nouvelle, а также сотрудничала с изданиями L’Information, Radical и, прежде всего, с Le Petit Parisien – самой популярной французской ежедневной газетой. В первую очередь ее интересовали международные вопросы. Общение с чешскими, словацкими и вскоре русскими беженцами убедило Вайсс в необходимости собственными глазами увидеть происходящее в России – стране, закрытой для иностранцев и охваченной голодом и эпидемией тифа.
Встретившись с главным редактором Le Petit Parisien Эли-Жозефом Буа и попросив отправить ее в Россию в качестве репортера, она получила категорический отказ: «Никогда! Там вас заразят вшами, тифом. Вы умрете с голоду». Ее план казался безрассудным – иностранцев там не приветствовали, а у Франции, не признавшей советскую власть, не было своих представителей на месте. Если бы даже Луиза Вайсс получила визу, что бы она сделала в случае ареста?
И все же она настояла на своем – виза была нужна любой ценой. Поскольку Россия находилась в политической изоляции, путь лежал либо через Германию, либо через страны Балтии – единственные государства, где у советов были представители. Луиза Вайсс выбрала второй вариант. Опираясь на свои связи в министерстве иностранных дел, она получила от Филиппа Бертло, генерального секретаря, рекомендательное письмо к Дамьену де Мартелю, полномочному министру Франции в Латвии, и отправилась в Ригу. Однако на месте стало ясно, что Мартель ей не поможет. Тогда Вайсс решила обратиться в советскую миссию в Латвии и подать заявление на визу в Россию, чтобы помочь пострадавшим от голода. Чиновники встретили ее с пренебрежением и советовали заняться своими делами. Тем не менее она не сдавалась – четыре недели подряд каждый день осаждала советскую миссию. «Я кипела от досады», – вспоминала Вайсс. На двадцать восьмой день она взорвалась: «Ваша революция оказалась настолько неустойчивой, что боится присутствия молодой буржуазки, не говорящей по-русски!» Сработал ли этот аргумент? Наглость молодой женщины произвела впечатление на чиновников. В любом случае она получила желанный «золотой билет», а с французской стороны Эли-Жозеф Буа согласился отправить ее в Россию. 14 сентября 1921 года, спустя двое суток в поезде, который не раз простаивал из-за поломок и неисправностей железнодорожного оборудования, она наконец прибыла в Москву.
Поселившись у местных жителей, которые сдали ей комнату, Луиза Вайсс начала публиковать колонку «Пять дней в Москве» для газеты Le Petit Parisien. За это время она встретилась со множеством советских лидеров: Александрой Коллонтай, недавно занимавшей пост народного комиссара государственного призрения; Карлом Радеком, главным редактором «Правды»; а также с Троцким, командующим Красной армией, который принял ее холодно: «Некоторые шовинисты с Вислы лелеют мечту реставрировать господство своего старого королевства. И французская буржуазия отчасти связана с этими волнениями». Но больше всего она сообщала о том, что видела на улицах – «процессии призраков», измученных мужчин и женщин с телами, одетыми в лохмотья, с ветошью, привязанной к ногам вместо обуви. Однажды она столкнулась с изможденной женщиной, которая оставила младенца в подворотне. «Мое расследование о голоде завершено», – писала она в своих «Воспоминаниях европейской женщины» (Mémoires d’une Européenne). Измученная ежедневным зрелищем страданий и чувствующая себя ужасно одинокой в этой враждебной стране, Луиза Вайсс решила сократить свое пребывание в Москве и вернулась во Францию, где на многочисленных конференциях рассказывала о своем опыте.
Элен Госсе приезжала в Москву в 1925–1926 годах, работая на газету Excelsior, а после нее в 1926–1927 годах в Россию направилась Андре Вьоли – для Le Petit Parisien. Газета, с которой Вьоли сотрудничала на постоянной основе с 1917 года, после войны отправила ее в Англию, где она получила опыт работы в большом репортаже. Одна из ее статей привлекла внимание лорда Нортклиффа – влиятельного покровителя лондонской прессы. Он предложил ей писать для The Times и Daily Mail и помог добиться встречи с премьер-министром Дэвидом Ллойдом Джорджем – человеком, у которого никогда ранее не брали интервью женщины. Репутация Вьоли стремительно выросла, и она заслужила место специальной репортерки. Итак, в конце 1926 года Андре Вьоли уехала в СССР и провела там три месяца. В 1929 году она выпустила примечательную книгу «Одна в России» (Seule en Russie). За прошедшее с поездки Луизы Вайсс в 1921 год время страна заметно изменилась. Ленин умер три года назад, а Сталин еще не стал деспотичным властителем. Гражданская война, голод и эпидемия остались в прошлом. НЭП – новая экономическая политика, допускавшая мелкий частный капитализм для стимуляции экономики, – рассматривалась как средство восстановления. СССР вышел из изоляции, стал принимать иностранцев, а Франция имела там послов с 1924 года. Как заметила Андре Вьоли: «Кроме политических тюрем, я могла увидеть что хочу и как хочу».
В то время как журналисты-коммунисты со всего мира восхищались достижениями «родины социализма», Вьоли, хотя и считавшаяся сторонницей Французской коммунистической партии, заявила, что намерена просто «попытаться осмыслить советский опыт», как написала она в своей первой статье для Le Petit Parisien от 19 января 1927 года. Первым местом, которое она посетила в Москве, стала Красная площадь, где толпа проходила мимо забальзамированного тела Ленина. «Загадочному русскому народу, потерявшему и царя, и святых, – отмечала она, – подарили Ленина, сверхчеловека, спящего в гробу».
Она пересекла страну с севера на юг – от Балтики до Каспия, от Кавказа до Черного моря. Разумеется, власти устраивали для нее показательные визиты – в «образцовые фабрики» и «образцовые школы», – но Андре Вьоли не ограничивалась официальной программой. Ее интересовало не только то, что хотели показать. Во время поездки она встретилась с несколькими людьми, пожелавшими остаться неназванными. Именно они помогли ей увидеть иную сторону жизни в стране, далекую от светлого образа социализма в действии. Признавая, что народ не испытывает ностальгии по царскому режиму, Вьоли тем не менее приводит в своих материалах резкую критику в адрес новой власти и идеологии, которую она навязывает. Один из собеседников признался ей: «Наши дети ничего не знают. Какая путаница в их маленьких головах! Какая пропасть невежества, какое неравновесие в знаниях, какие предрассудки – перевернутые с ног на голову. Что с ними будет, когда им придется столкнуться с умами Запада? И что станет с нашей бедной страной?»
Но больше всего Андре Вьоли потрясла судьба детей. Едва приехав в Москву, она столкнулась с несколькими мальчишками на одной из улиц. Им было от восьми до двенадцати лет. Они бродили группами – босые, грязные, истощенные до костей, закутанные в лохмотья. «Кто они такие?» – спросила Вьоли у переводчика. «Это, к сожалению, наши беспризорники, – ответил тот. – Ужасная проблема, о которой вы еще не раз услышите. Таких у нас около трехсот тысяч». «Как? В раю пролетариата?» – не сдержала она возмущения. По возвращении она подвела жесткий итог: «Проблема беспризорных детей в Советской России напоминает недавнюю эпидемию бродячих собак в Константинополе. Только большевики, похоже, оказались еще менее чувствительны, чем младотурки».
Андре Вьоли приехала в Советскую Россию, чтобы своими глазами увидеть «самое поразительное событие нашего времени». Она была настроена скорее с любопытством и доброжелательством, чем с враждебностью. Но, как настоящий репортер, она сумела преодолеть личные чувства и дать оценку, в которой не было ни идеологических симпатий, ни предвзятости.