«Наши французские женщины – война возвысила их, как и наших солдат. И во всех слоях общества большинство из них показали себя великими», – писал Пьер Лоти в «Синих солдатах» (Soldats bleus), своем дневнике времен Великой войны. Он вспоминал и «крестьянок за плугом и на жатве», и «изысканных дам», которые оставили все, чтобы надеть халат медсестры.
Во всех сферах деятельности, во всех странах-участницах войны женщины заменяли мужчин, ушедших на фронт: они становились «мушуне́тками» – рабочими на оружейных заводах, работали на почте, водили трамваи… Сотни тысяч женщин добровольно вступили в ряды Красного Креста и ухаживали за «пуалю»[13], ранеными в госпиталях прифронтовой зоны. Некоторые даже становились санитарками и, рискуя жизнью, выезжали под обстрел, чтобы спасать раненых.
Никогда прежде женщины не вносили столь масштабный и решающий вклад в военные усилия. Эта тихая революция восхищала женщин-журналисток, которые и сами видели в беспрецедентной мобилизации источник собственной эмансипации. В таких условиях некоторые из них начинали – хоть изредка – мечтать о подвигах.
Экстравагантная история Дороти Лоуренс заслуживает того, чтобы быть рассказанной. В 1915 году этой англичанке было всего 19 лет. Она уже опубликовала несколько легких, развлекательных заметок – в том числе и в The Times, – но мечтала лишь об одном: стать военным корреспондентом. Она предлагала свои услуги разным редакциям – одни вовсе не отвечали, другие лишь посмеивались над ее дерзостью. Несколько раз она пыталась поступить на службу медсестрой в Добровольческий медицинский отряд, но снова и снова получала отказы – из-за отсутствия опыта. Тогда она задумала безумный план: если журналистам запрещено находиться на передовой, она доберется туда сама – тайно, в одиночку. А потом вернется с таким исключительным материалом, что ни одна газета не сможет ей отказать.
«Я докажу, на что способна самая обычная английская девушка – без диплома и без гроша за душой», – напишет она позже в своей книге «Сапер Дороти Лоуренс» (Sapper Dorothy Lawrence), вспоминая это безумное предприятие. И добавит: «Если военные корреспонденты не могут туда попасть, посмотрим, смогу ли я сделать больше, чем эти важные господа со своими автомобилями, рекомендательными письмами и деньгами».
Летом 1915 года Дороти Лоуренс села на паром и пересекла Ла-Манш. При ней был только рюкзак, велосипед и весьма слабое знание французского. Высадившись в Булони и проехав через Париж, она отправилась на велосипеде к линии фронта. Вскоре добралась до городка Сенли – всего в нескольких километрах от цели. Но как только она приближалась к передовой, ее останавливали жандармы и разворачивали обратно. Так происходило не раз, и надежда попасть к британским войскам постепенно таяла. В Сенли она познакомилась с французским солдатом, которому открылась и рассказала свою историю. Услышав о ее разочаровании, он неожиданно бросил: «А почему бы тебе не переодеться в пуалю?» Но с ее заметным английским акцентом это не сработало бы – разоблачили бы мгновенно. Нужно было придумать нечто другое.
Тем не менее предложение французского солдата не выходило у нее из головы. Все, что ей было нужно, – это британская военная форма, под прикрытием которой она могла бы пробраться к войскам Его Величества, сражавшимся во Франции! Лоуренс решает вернуться в Париж: здесь, на вокзалах, в кафе и других людных местах, часто можно встретить солдат в кителях цвета хаки[14], находящихся в отпуске. Оставалось лишь найти одного-двух, кто согласился бы помочь. К ее счастью, в одном парижском бистро она находит сразу нескольких. Их забавляет ее отчаянная затея, и они начинают приносить ей форму – по частям, день за днем. Они обучают ее стрелять, маршировать, помогают раздобыть поддельные документы. Чтобы быть максимально убедительной, Дороти бинтует грудь, набивает плечи шерстью, бреется наголо. Она затемняет кожу лица дезинфицирующим раствором на основе перманганата калия – так называемой жидкостью Конди – и обувным кремом, а щеки раздражает до покраснения, чтобы создать видимость следов от бритвы. Так рождается новый образ: солдат-сапер Денис Смит, 1-й полк Лестера!
В середине августа она вновь отправляется в путь и добирается до Соммы, стараясь избегать жандармов. Ночует там, где придется, – даже в лодке, кишащей блохами и комарами. В конце концов она достигает Альбера, совсем рядом с британскими позициями. Там она встречает английского сержанта Томаса Данна и рассказывает ему свою историю. Тронутый ее наивным, но упорным стремлением, он решает помочь ей попасть на фронт. Через несколько дней Дороти Лоуренс оказывается в окопах, среди снайперов: ей удалось осуществить свою безумную мечту!
Преимущество ношения формы сапера, чья задача – рытье туннелей и окопов, заключалось в том, что она позволяла ей свободно перемещаться, в отличие от пехотинцев. Ночью, благодаря помощи Данна, Лоуренс могла отдыхать в домике посреди леса, что уберегало ее от лишних взглядов со стороны мужчин.
Это маленькое приключение длилось около десяти дней, пока она не заболела – у нее поднялась температура и случились обмороки. Из страха быть осмотренной врачом, она раскрыла свою настоящую личность. Ее арестовали, приняв за шпионку или проститутку, и подвергли многочисленным допросам. Генералы и офицеры, допрашивавшие ее, не могли понять мотивов ее поступка, но опасались, что дело станет достоянием общественности, особенно учитывая, что британская армия готовилась к масштабному наступлению в Лузе. Две недели она провела в заточении в монастыре, после чего ее освободили и выслали в Лондон при условии молчания о произошедшем. По возвращении она пыталась продать свою историю журналу The Wide World Magazine, но военная цензура не пропустила ни строчки. Во время всей войны ее рассказ оставался засекреченным. Наконец, в 1919 году книга вышла под названием «Сапер Дороти Лоуренс. Единственная английская женщина-солдат» (Sapper Dorothy Lawrence. The Only English Woman Soldier). Однако к тому времени общество хотело забыть ужас войны: книга получила смешанные отзывы, некоторые критики обвиняли ее в выдумках, и имя Дороти Лоуренс быстро забыли.
Продолжение ее истории гораздо трагичнее. Травмированная пережитым во Франции, Дороти заболевает, и ни одна газета не хочет брать ее на работу. В 1925 году, находясь в депрессии, она рассказывает врачу, что в детстве была изнасилована своим опекуном, который уже умер. Приемная мать отказывается в это поверить и добивается ее помещения в психиатрическую больницу. Там она провела 39 лет – до самой смерти в 1964 году.
На следующий день после объявления войны американка Корра Харрис получила телеграмму от Джорджа Лоримера, главного редактора журнала The Saturday Evening Post, в котором она регулярно публиковала рассказы, литературные рецензии и благодаря которому добилась успеха, опубликовав в нем свой первый роман «Жена странствующего проповедника» (The Circuit Rider’s Wife) в 1899 году. «Хотели бы вы провести несколько дней в Лондоне и рассказать нам о женском взгляде на войну?» – спросил ее Лоример. Произведения Харрис в основном касались женщин, и она уже бывала в Европе в 1912 году, наблюдая за их положением в обществе, но теперь Европа была охвачена войной. Приглашение Лоримера означало, что она должна была освещать военный конфликт в качестве корреспондентки – роли, которая, по сути, предназначалась только мужчинам.
Одновременно с этим Лоример связался с Мэри Райнхарт и сделал ей такое же предложение. Конечно, у нее было медицинское образование – она была дипломированной медсестрой, что могло пригодиться в условиях войны. Но прежде всего она была успешной писательницей детективных романов с яркими героинями: любознательной и колкой Мисс Корнелией ван Гордер, медсестрой-детективом Хильдой Адамс и отважной Летицией Карберри. Райнхарт создала талантливых сыщиц, но превращение ее в военного корреспондента – это уже было совсем другое дело…
Харрис и Райнхарт тем не менее соглашаются отправиться в путь, и их репортажи для The Saturday Evening Post с тиражом в два миллиона экземпляров производят огромный резонанс. Однако не стоит считать Лоримера феминистским революционером. Чтобы освещать боевые действия, он всегда посылает мужчин, а женщин привлекает только для рассказа о женщинах, потому что, по его мнению, настоящие истории войны пишутся не на фронте, а в госпиталях и домах. Он объясняет это так: «Война во многом – дело женщин, и женщины, я думаю, лучше понимают мелочи, из которых складываются большие истории». Именно эти «мелочи» он поручает своим корреспонденткам, полагая, что женщина, по природе более чувствительная, лучше способна передать эмоции и рассказать истории, наполненные человечностью. «Большая история…» – так он начинает эту мысль, подчеркивая ценность женского взгляда.
Тем не менее благодаря своему решению Лоример сломал крепкую преграду: мужчины перестали быть монополистами в военных репортажах. Успех статей женщин, отправленных в Европу, открыл дорогу для других американских изданий. Социалистка и суфражистка Рета Чайлд Дорр отправилась в Европу для встречи с женщинами в условиях войны, работая на New York Evening Mail; Гертруда Атертон последовала ее примеру, сотрудничая с The New York Times, а Клара Литтлдэйл – для женского журнала Good Housekeeping[15].
Другой примечательный случай – Мейбл Поттер Даггетт, также горячая сторонница избирательного права для женщин. Однажды летом 1916 года, размахивая газетой, она ворвалась в кабинет главного редактора Pictorial Review Уильяма Пола Анелта и с энтузиазмом заявила: «Вот она, обещанная свобода для женщин!»
– Вы правы, – ответил он. – Хотите ли вы поехать туда и узнать, что этот страшный катаклизм цивилизации означает для женских прав?
Уже на следующий день Даггетт подала заявление на получение паспорта. Через несколько недель она стала одной из семи американских журналисток, аккредитованных французским генеральным штабом для поездки по разрушенным районам вокруг Реймса: «Во Франции есть поля, усеянные черными крестами, гектары и гектары. После каждого нового продвижения фронта таких крестов становится еще больше – целые телеги черных крестов!» – писала она в Pictorial Review. Освещение конфликта Даггетт выходило далеко за рамки поставленной перед ней задачи.
Перед отъездом в Реймс Даггетт и ее спутников вызвали в Париж в приемный зал Дома прессы, организующего их поездку. Там их принял офицер, который торжественно предупредил о возможных опасностях, с которыми они могут столкнуться.
– Вы все еще хотите поехать? – спросил он всех присутствующих, но взгляд его задержался именно на Даггетт.
– Да, мсье, – вежливо ответила она.
После своей миссии во Франции Даггетт хотела вернуться в Англию, куда она прибыла из США. Но перед тем как пересечь Ла-Манш, ей пришлось столкнуться с препятствием – британским лейтенантом, который строго на нее смотрел. Она показала ему консульские письма, подтверждающие, что она направлена в Европу как журналистка. «Зачем вы хотите поехать в Лондон? – сухо спросил он, считая ее простой и надоедливой туристкой. – Нам не нужны путешественники». Он повторил: «Зачем вы приехали? – и добавил: – Лучшее, что вы можете сделать, – это вернуться домой. Америка – в ту сторону». Даггетт попыталась объяснить, что ей нужно вернуться в Лондон за своими вещами, но лейтенант не слушал: «Я не понимаю, как можно позволять женщине-журналисту путешествовать во время войны», – бурчал он. Тогда она решила смягчить его настроение: «Наверняка вас интересует пропаганда союзников в США?» Лицо офицера на миг смягчилось, и Даггетт воспользовалась моментом, рассказав, что хочет писать о вкладе британских женщин в военные усилия, что ее газета выходит тиражом в четыре миллиона экземпляров и ее статьи сильно повлияют на американское общественное мнение. Однако лейтенант снова нахмурился и сказал: «Приходите завтра!» Так длилось неделю. Наконец, он взглянул на ее паспорт и предупредил: «Во Францию вы больше не вернетесь до конца войны!» Этот приказ был абсурдным – ведь именно французы решали, кого пускать на свою территорию. Даггетт все равно вернется. Но своим глупым запретом лейтенант, явно настроенный сексистски, хотел показать ей, что война – это дело мужчин.
Эту сцену, которую Даггетт описала в книге «Разыскиваются женщины» (Women Wanted) в 1918 году, многие женщины-журналистки переживали десятки раз. Например, когда Рета Чайлд Дорр приехала в Париж, она столкнулась с малоприветливым военным чиновником, который внимательно изучал ее документы. Озадаченный и явно раздраженный, он спросил у нее: «Почему ваша газета отправила именно вас? Почему не прислали мужчину?»
В любом случае для военных журналист на передовой – это помеха, будь то мужчина или женщина. Особенно это касается Франции, где идут бои. Уже в августе 1914 года лондонская пресса хотела отправить репортеров во Францию, как только британские войска пересекут Ла-Манш. Но французское генеральное командование решительно отказало: никакой прессы на фронте! Если честно, многие в британском командовании тоже поддерживали это решение. Только в 1916 году делегация из пяти британских журналистов, строго контролируемых и подчиненных военной цензуре, получила разрешение на тур по району Соммы. А в 1917-м и французские корреспонденты, под неусыпным надзором, смогли приблизиться к тылам боевых действий. Их репортажи, тщательно фильтруемые армией, превращались в эффективные пропагандистские инструменты. Вот такое положение дел у мужчин-журналистов. Теперь представим хотя бы на мгновение, что думают французские военные власти о присутствии женщин-репортеров на театре военных действий…
Ни одна женщина не получила аккредитацию при французских, британских или немецких войсках. А как обстоят дела у американцев, вступивших в войну в 1917 году? Возьмем, к примеру, Пегги Халл. В 27 лет у нее уже была солидная журналистская карьера и опыт репортажей с передовой. В 1916 году она сопровождала американских солдат, патрулировавших мексиканскую границу во время операции генерала Першинга по поимке Панчо Вильи после его рейда в Нью-Мексико. Ее статьи в газете El Paso Morning Times получили заметное внимание. После объявления войны США она долго пыталась получить аккредитацию, но безуспешно. Тогда Пегги убедила своего редактора отправить ее во Францию, куда она добралась самостоятельно. Хитро связавшись с генералом Першингом, который ее помнил, она провела почти два месяца в артиллерийском тренировочном лагере. Быстро став любимицей солдат, она описывала их повседневную жизнь и личные портреты. Ее серия публикаций для армейских газет, парижского издания Chicago Tribune и El Paso Morning Times принесла ей популярность, но вызвала раздражение у коллег-мужчин: «Женщинам не место среди войск!» Поддержка высшего командования спасла ее, и летом 1918 года, благодаря генерал-майору Пейтону Марчу, только что назначенному начальником штаба и знакомому Пегги по Нью-Мексико, она получила долгожданный пропуск – став первой официально аккредитованной американской военной корреспонденткой.
Для всех журналистов самым закрытым и недоступным фронтом был Западный фронт – простиравшийся от Фландрии до Эльзаса через Сомму, Марну, Мёз и Лотарингию. Именно поэтому французский журналист Альбер Лондр решил покинуть Францию и отправиться освещать события на Восточном фронте, на Балканах. Там мужчинам и женщинам разрешали сопровождать армии, особенно в стане Центральных империй, за исключением Германии. Так, болгарка Ванда Зембжуска получила аккредитацию при 5-й армии Османской империи. Будучи свидетельницей кампании при Галлиполи летом 1915 года, она даже получила возможность взять интервью у главнокомандующего – генерала Отто Лимана фон Сандерса.
Но, возможно, именно Австро-Венгрия особенно выделялась своим отношением к женщинам-журналистам. В начале войны она запретила доступ на фронт всем корреспондентам. Однако начиная с 1915 года власть изменила свою позицию: поняв выгоду от присутствия австрийских, немецких корреспондентов и корреспондентов из нейтральных стран для влияния на общественное мнение, она организовала экскурсии по передовой и тылу под строгим контролем офицеров. В эти группы стали входить и женщины, например венгерка Маргит Веши, которая с 1915 по 1918 год публиковалась в нескольких австрийских и немецких изданиях, описывая жизнь солдат и рассказывая о землях, опустошенных боями.
Именно в Австрии мы вновь встречаем Нелли Блай. Когда разразилась война, она находилась в Вене. Столкнувшись с финансовыми трудностями и тщетно пытаясь найти средства для спасения своего предприятия, она решила остаться и возобновить сотрудничество с прессой. Блай была неординарной журналисткой, и австрийские власти это понимали. Аккредитовав ее и облегчив передвижение по Польше, Галиции и Сербии, они привлекли знаменитую корреспондентку из крупной, еще нейтральной страны. Через ее публикации в New York Evening Journal она могла влиять на американское общественное мнение, особенно учитывая ее откровенно антианглийские взгляды. Некоторое время она даже сотрудничала с немецкими изданиями, такими как Die Zeit, пока постоянная цензура не заставила ее прекратить публикации. Однако уже весной 1915 года, когда отношения между Вашингтоном и Веной ухудшились, она перестала писать и покинула поле журналистики. Несмотря на это, оставалась в Вене и, в отличие от других американцев, не была арестована или интернирована, когда в 1917 году США и Австро-Венгрия разорвали дипломатические отношения. Можно ли было считать, что Нелли Блай предала свою родину? В феврале 1919 года после трехдневного допроса в военной разведке ее отпустили без предъявления обвинений, и ей разрешили вернуться в США, при этом никто не вспоминал о ее работе на австро-венгерскую сторону.
Другие аккредитованные корреспондентки тоже были, и даже с фотоаппаратами, как австрийка Алиса Шалек. Она входила в число семи женщин, аккредитованных Австрийским пресс-бюро среди двухсот семидесяти одного мужчины. Фотограф и заядлая путешественница, она объездила Америку, Азию и Австралию, но война резко лишила ее возможности путешествовать. В отчаянии она обратилась в австрийскую армию, которая, вопреки ожиданиям, приняла ее для освещения конфликта. Шалек не ограничивалась лишь публикацией фотографий, в том числе в Berliner Illustrierte Zeitung, – она также собирала свидетельства солдат. Не боясь опасностей, обстрелов и бомбежек, она смогла проникнуть даже в зоны боевых действий, особенно в горных районах Восточного Тироля, где с 1915 года Италия, вступившая в войну на стороне Антанты, открыла так называемый Альпийский фронт, атакуя австрийские позиции.
Алиса Шалек привозила репортажи, полные ужасающей правды, не скрывая разрушений, жестокости и человеческих страданий. Это оказалось невыносимо ни для военных, ни для ее коллег-мужчин. Пока женщины ограничивались рассказами о тыловой жизни и, по сути, только о женщинах, все было терпимо. Но Шалек открыто говорила о жестокости боев, страданиях солдат и душевных терзаниях мужчин, втянутых в войну. Это стало слишком – ее обвинили в деморализации войск и сенсационализме. В 1916 году Карл Краус, влиятельный главный редактор популярного австрийского журнала Die Fackel, назвал Шалек «журналисткой-еврейкой» и «одной из худших жестокостей, постигших человеческое достоинство в этой войне». Месяцами Краус продолжал нападать на нее, называя «гибридом с поля боя». Преследования стали невыносимы – оставшись без поддержки в штабе, Алиса Шалек в 1917 году прекратила репортажи. Это произошло сразу после того, как она получила от австрийского правительства «медаль за отвагу». «Я хотела привлечь внимание читателей к тому, что наша армия, как и армия врага, состоит из людей», – писала она в 1915 году. Такой взгляд оказался неприемлем для всех тех, кто в итоге добился ее «падения».
Что касается пропаганды, то французское, британское и немецкое правительства уделяли особое внимание нейтральным странам, прежде всего Соединенным Штатам. Именно поэтому воюющие стороны облегчали перемещение американских журналистов, даже когда репортерам из Франции, Великобритании или Германии мешали работать. Некоторые женщины воспользовались этой продуманной «снисходительностью», среди них – Эдит Уортон, а также уже знакомые нам Мэйбл Даггетт и Мэри Райнхарт.
Известность писательницы Эдит Уортон была международной. Происходящая из высшего общества Нью-Йорка, она много путешествовала с детства, в том числе по Франции, и в 1907 году выбрала Париж своим местом жительства. Там она общалась с такими писателями, как Поль Бурже, с которым познакомилась в США, а также с Андре Жидом, Жаном Кокто и Анной де Ноай. Из Франции она продолжала регулярно публиковать статьи в американском журнале Scribner’s Magazine и с началом войны стала посылать туда свои «впечатления» из Парижа.
В ноябре 1914 года, столкнувшись с наплывом французских и бельгийских беженцев, спасавшихся от наступления немецкой армии, Эдит Уортон стала соучредителем организации «Американские общежития для беженцев» (American Hostels for Refugees), которая предоставляла новым обездоленным жилье, одежду, работу и школы для самых маленьких. Благотворительная деятельность Уортон сблизила ее с Красным Крестом, который поручил ей подготовить доклад о военных госпиталях вблизи фронта. Эдит удалось убедить Жюля Камбона, генерального секретаря по иностранным делам Франции, разрешить ее миссию. Камбон в свою очередь убедил и штаб армии в ее полезности: Уортон была франкофилом и могла эффективно служить пропаганде, направленной на США. Естественно, путешествовать она не могла одна – ее деятельность строго контролировалась военными.
Всего Эдит Уортон шесть раз побывала на фронте. Она посещала госпитали, переходила через окопы, общалась с солдатами, наблюдала артиллерийские обстрелы и даже нападения – правда, с безопасного расстояния. Свои наблюдения она публиковала в журнале Scribner’s Magazine, а затем собрала в книгу «Сражающаяся Франция» (Fighting France), изданную в 1915 году, которая получила широкое внимание и обсуждение в США. В книге Уортон описывает Францию, разрушенную немецкими бомбардировками, которые поражают гражданское население, города и деревни, уничтожают церкви, памятники и даже кладбища. Для нее Германия предстает как «Зверь» – воплощение дикости. В этом смысле доверие Жюля Камбона было вполне оправдано.
Существует ли более яркий символ немецкой жестокости, чем Ипр? Этот бельгийский город с населением чуть более тридцати тысяч человек был полностью разрушен весной 1915 года – и именно туда союзники направляют американских военных корреспондентов. Битва за Ипр продолжалась более месяца – с 22 апреля по 25 мая. Осенью 1914 года немцы уже пытались взять фламандский город, но потерпели неудачу. На этот раз они пустили в ход все: нескончаемый артиллерийский обстрел и – впервые – отравляющий газ, хлор, положив начало химической войне. Число жертв ошеломляет: 58 тысяч британцев, 35 тысяч немцев, десять тысяч французов, шесть тысяч канадцев, полторы тысячи бельгийцев. Однако именно фотографии руин, особенно символических, как собор или библиотека, облетели весь мир и чрезвычайно поразили американскую общественность.
«Какая трагедия!» – восклицает Мэри Райнхарт в 1915 году в книге «Короли, королевы и пешки» (Kings, Queens and Pawns). «Это уже не город – лишь его скелет». Слухи оказались правдой: чудесный Аль-о-дра. От фасада остался фрагмент, но никакая реставрация не сможет восстановить его. «Все рухнет». Французский генерал Фош, командующий армиями Севера, принимает Мейбл Даггетт – и само развитие беседы показывает зачем. «Между Америкой и Францией много уз, – говорит он. – Мы хотим, чтобы Америка знала, что мы делаем здесь, чтобы она поняла: эта ужасная война была навязана нам». В другой момент тот, кого Даггетт называет «человеком из Ипра», заявляет: «Вы должны помнить, что немцы воюют не только против армии. Они сражаются против наций; они пытаются уничтожить их прошлое, настоящее и даже будущее».
Мужчины они или женщины – для властей это неважно: корреспондентов из нейтральных стран принимают, пока те строго соблюдают правила цензуры и не вредят национальным интересам. Но как только их статьи выходят за рамки отведенной им роли, наказание следует незамедлительно. На собственном опыте это ощутила американка Инес Буассевенх – юрист, защитница суфражисток и журналистка, сотрудничавшая с такими изданиями, как New York Tribune и The Washington Post. Летом 1915 года итальянцы допустили ее на фронт. Но очень скоро ее пацифистские публикации вызвали раздражение. Уже в сентябре того же года правительство потребовало, чтобы она покинула страну. Во время войны правила игры либо соблюдают – либо уезжают.
Вот занятный случай. Жюльетта Диц-Монен не была журналисткой – она была французской актрисой и популярной певицей. Ей было 29 лет, она вращалась в светских кругах, добилась успеха на сцене в 1912 году в постановке «Милого друга» (Bel Ami) по Мопассану, а также снялась в семи фильмах. В июне 1916 года, по просьбе Le Petit Parisien, армия соглашается посадить ее на военное судно, отправляющееся в Салоники, на восточный фронт в Греции. Сама она называет себя «случайной военной корреспонденткой», а по возвращении публикует серию статей под заголовком «Мое путешествие к армии Востока» (Mon voyage à l’armée d’Orient). Газета с воодушевлением представляет ее материалы, отмечая, что ее «впечатления» обладают «изысканной легкостью и грацией, которую женское перо умеет придать любой работе».
Несколькими месяцами ранее, в феврале 1916 года, немецкая подводная лодка потопила французский трансатлантический лайнер «Прованс II», переоборудованный в транспорт для переброски войск, направлявшийся к Дарданеллам. В результате катастрофы погибли более 900 человек. С тех пор распространилась (и активно поддерживалась немцами) молва о том, что французские и английские суда больше не решаются покидать порты. Выбрав наивную Жюльетту Диц-Монен, чтобы доказать обратное, Le Petit Parisien, заручившись поддержкой армии, и не пытался скрыть, что делает из нее участницу пропагандистской акции: «Нам показалось забавным, – писала газета, – что женщина отправится одна, на восток, на борту войскового транспорта <…>. Там будут яркие воспоминания, удивительные часы, которые предстоит пережить, и незабываемые картины, на которые ей предстоит взглянуть».
«Забавно…» Жюльетта Диц-Монен отнюдь не освещает войну – она отправляется в морской круиз по Средиземному морю. «Мы вышли в море накануне, – пишет она. – На горизонте “овечки” белой пены прыгали по волнам… чувствительные натуры слегка растрогались и предусмотрительно предались относительному уюту банкеток. Впрочем, пришло время сиесты – ведь что еще делать на борту, как не есть и спать?». Переход она называет «очаровательным» – ни одного немца в поле зрения. В Салониках она встречает множество знакомых: «Вот я и на улице Венизелоса. Улица Венизелоса? Нет, скорее уж это улица де Пари в Трувиле, улица Гонто-Бирон в Довиле, Променад-д’Англе в Ницце. Разве не весь Париж здесь собрался?» Тем не менее она все же пересекается с несколькими солдатами, которые вдохновляют ее на следующую патриотическую реплику: «Достаточно их увидеть, поговорить с ними, чтобы понять: в этой новой войне они добавили к уже восхищающим мир качествам еще одно, в котором раньше француза было трудно заподозрить, – терпение. Они терпеливы. Без сомнения, день наступления, этого долгожданного наступления, станет для них самым счастливым днем». Не факт, что столь карикатурная пропаганда смогла убедить даже самого доверчивого французского читателя. Но Жюльетта Диц-Монен выполнила свою задачу – не рискуя ни задеть цензуру, ни вызвать чье-либо недовольство.
Высказывания австралийки Луизы Мак звучат гораздо жестче. Напомним, что Австралия, как часть Британской империи, вступила в войну с самого ее начала: уже 5 августа 1914 года премьер-министр Джозеф Кук заявил: «Если Империя ведет войну, то и Австралия тоже». Луиза Мак с этим полностью согласна. Романистка, она прославилась многочисленными популярными романами-фельетонами, публиковавшимися, в частности, в лондонской газете Daily Mail. Она много путешествовала, хорошо знала Европу и даже шесть лет жила в Италии. Но в 1914 году мы находим ее в Бельгии, в самый разгар немецкого вторжения. Став первой австралийской военной корреспонденткой в Европе, Луиза Мак сотрудничает сразу с двумя британскими изданиями – Daily Mail и Evening News. Она становится непосредственным свидетелем захвата Антверпена немецкой армией, а в 1915 году публикует рассказ о своем путешествии по Бельгии в книге «Опыт женщины в Великой войне» (A Woman’s Experiences in the Great War).
Она никогда раньше не видела немцев. Первого встретила в Остенде – это был пленный, раненный в руку и лицо, который пытался сбежать, надев повязку Красного Креста. «Невозможно забыть своего первого немца, – пишет она. – Я никогда не забуду этого раненого улана!» По ее словам, это был «типичный крупный улан: круглая стриженая голова, голубые глаза, надменные губы, большие уши, высокий рост и тяжелое телосложение». Продвигаясь по Бельгии, Луиза Мак прибывает в Брюссель, уже оккупированный немцами. Она описывает увиденное: «Отвратительно, незабываемо было зрелище немцев, важно расхаживающих и позирующих на ступенях великолепного дворца правосудия. Они так не соответствовали красоте фона, что любой художник, увидев это, содрогнулся бы от боли. Эти грубые и жестокие люди выглядели как варварское посягательство на совершенство архитектуры, как акт вандализма. Чем пристальнее вглядываешься в лица и фигуры этих гуннов, тем сильнее ощущение, что перед тобой – культ грубой силы».
Луиза Мак – не единственный подобный случай. Среди других выделяется американка Рета Чайлд Дор, публиковавшаяся в New York Evening Post. Ее отличает ярко выраженная германофобская позиция, которая сочетается с настойчивым призывом к выходу США из нейтралитета и вступлению в войну. По ее мнению, немцы преследуют лишь одну цель – искоренение христианской цивилизации и порабощение человечества. «Это звери в человеческом облике», – неоднократно повторяет она. Союзники с энтузиазмом воспринимают ее статьи.
Где-то «на фронте на Мезе <…> в мае 1916 года»: «Они приходят, как и другие, изможденные, обессиленные – даже более изможденные и более обессиленные, чем другие. Они достигли предела человеческой выносливости, боролись до последнего дыхания, и вот их вывели из сражения: головы и руки перевязаны, им нет дела ни до времени, ни до места, ни до раны; они принадлежат лишь сну, который настигает их, смыкает веки, сжимает ноздри и дарует им горячечное, прерывистое, тяжелое дыхание…» Так начинается статья «Раненые из Вердена» (Les Blessés de Verdun), подписанная Андре Вьоли и опубликованная в Le Petit Parisien 16 мая 1916 года. В тот момент она работает сестрой милосердия в госпитале, местоположение которого не может быть раскрыто из-за военной цензуры – речь идет о Бар-ле-Дюк. Виолис писала для La Fronde. Позже начала литературную карьеру и в 1913 году – что было крайне редким случаем для женщины – получила несколько голосов за свой роман «Саранча» (Criquet) на премии Гонкур. Но именно опыт работы медсестрой на фронте, приписанной к Красному Кресту, привел ее к жанру военного репортажа.
То, что мы наблюдали ранее, с началом Великой войны лишь усилилось. Для женщин госпиталь, уход за ранеными, гуманитарная помощь становятся привилегированной точкой обзора – не самих сражений, но их последствий. Медсестры, санитарки – именно здесь они занимают ведущие позиции. Их присутствие не только не оспаривается мужчинами, но, напротив, приветствуется. Война дает старт новому явлению: некоторые медсестры становятся журналистками, а журналистки – добровольно идут помогать раненым и больным солдатам. Госпиталь – место сосредоточения множества чувствительных сведений, столь востребованных встревоженным обществом и представляющих особую ценность для газет, которые испытывают дефицит новостей: информация с фронта поступает крайне скупо из-за военной цензуры и не может заполнить ежедневные полосы. Повязка с крестом Красного Креста – организации, присутствующей по всей Европе и оказывающей помощь раненым и пленным, – становится бесценным пропуском, позволяющим приблизиться к самым опасным зонам боевых действий.
Список корреспонденток, попадающих в эти категории, весьма обширен: швейцарка Ноэль Роже, до того как заняться литературой, работала медсестрой, а во время войны трудилась в госпитале в Лионе и одновременно писала для Journal de Genève; сербо-ирландка Анни Кристич сотрудничала с лондонским Daily Express, будучи медсестрой и санитаркой в Сербии; немка Теа фон Путткамер, романистка и журналистка, служила в санитарной службе Османской армии и во время войны писала для немецких изданий (вроде Frankfürter Zeitung), а также для турецких и венгерских газет; и т. д.
Красный Крест облегчает поездки таких женщин, как Эдит Уортон и Мэри Райнхарт, в Бельгию, и именно благодаря этой организации француженка Мэрили Маркович (псевдоним Амели Нери) смогла попасть на русский фронт – хотя и при несколько необычных обстоятельствах.
4 декабря 1915 года на первой полосе Le Petit Journal Маркович публикует репортаж, начинающийся так: «Полночь. Сегодня утром полковник Вильчевский передал мне мой “маршрутный лист”, и этим вечером я покидаю Петроград на поезде великой княгини Марии – прекрасно оборудованном, рассчитанном на 460 раненых». К статье прилагается небольшая фотография журналистки: на голове у нее – белый сестринский чепец. Санитарный поезд, в который она села, направляется на русский фронт.
Писательница, поэтесса, большая путешественница, феминистка и завсегдатай литературных изданий, Мэрили Маркович с 1915 года сотрудничает одновременно с Petit Journal и Revue des deux mondes. Вдова русского инженера Эдуарда Марковича, она свободно владеет языком Пушкина. Хорошо знакомая с кругами, приближенными ко двору, в конце ноября 1915 года она получает возможность сопровождать императрицу Александру Федоровну в госпиталь в Царском Селе. Каждый день вместе с дочерьми государыня навещает раненых, принося им утешение. Маркович обращается к ней с просьбой разрешить поездку на фронт. Императрица через полковника Вильчевского передает свое согласие: «Вы поедете с одним из наших санитарных поездов и в костюме сестры милосердия. Немедленно приобретите все необходимое – возможно, выезд состоится очень скоро». Ее миссия должна была длиться всего несколько недель, но в итоге затянулась до конца 1916 года.
Чаще всего военные корреспондентки посещали госпитали. Показывают ли они в своих репортажах ту «женственность», которой от них ждут главные редакторы, – чувствительность, эмоции, сострадание? Или это просто чувства, свойственные любому человеку? В январе 1915 года Нелли Блай публикует в New York Evening Journal страшную историю: раненного в окопе русского солдата везут в госпиталь в товарном вагоне. Его обмороженные ноги рассыпаются, словно стекло. Он смотрит на нее с мольбой – с безмолвной просьбой о помощи.
– Что он говорит? – с тревогой спрашивает она.
– Он зовет своих детей[16], – отвечает переводчик.
Через несколько минут он умирает. И Блай задается вопросом: «Как могут императоры, цари и короли смотреть на эту бойню – и спать спокойно?»[17]. Она возмущается: «Тысячи раненых, замерзших, голодных умирают в страшных мучениях – не сотни, тысячи! И пока они умирают, тысячи других бросают в окопы, кишащие паразитами, чтобы убить их так же; о, мы, христиане!»[18]. Этот крик отчаяния – женский ли он по своей сути? Или просто человеческий?
Однажды Клара Литтлдейл навещает американский госпиталь, местоположение которого цензура запрещает указывать. Раненый солдат с перевязанной головой и рукой в повязке просит ее помочь написать письмо – найти слова, чтобы признаться дочери: он ослеп на один глаз и изуродован. «Минуту я не могла вымолвить ни слова», – признается Литтлдейл. Солдат настаивает: «Как вы думаете, это изменит что-то для нее? Сможет ли она любить мужчину с обезображенным лицом и стеклянным глазом?» Репортерша убеждает его, что любовь дочери окажется сильнее всего, но сама выходит из палаты убитой этой страшной исповедью. И, признаваясь в нахлынувших чувствах, замечает: «Мужчины-корреспонденты никогда не улавливают такие мгновения».
Страдания, выпавшие на долю жертв войны – военных и мирных, – всегда невыносимы. Об этом свидетельствует Мэри Райнхарт, описывая раненых в госпитале: «Мне хочется верить, что [этот] младенец без ноги вырастет и ни в чем не будет нуждаться. Хочется убедить себя, что [тот] молодой офицер, что умер, – погиб как солдат и патриот. Что парень, которого я видела умирающим наверху после ампутации – всего лишь пешка в великой шахматной партии империй. Хочется думать, что те две женщины внизу – одна без обеих рук, другая с искалеченной рукой и разорванной от снаряда спиной – являются законным плодом святой войны. Но я вижу лишь алчность, жажду разрушения, стремление к власти».
Так это женский взгляд – или просто человеческий?
«Каждый раз, когда мужчина падает замертво в окопах, женщина занимает его место – прочно и надолго – в промышленности, в свободных профессиях, в делах, касающихся всего мира. Это и есть та эволюция, которую женщины ждали с незапамятных времен и которая случается в форме ужасающей трагедии», – писала Мэйбл Даггетт в 1916 году в Pictorial Review. Подобно другим американским корреспонденткам, отправленным в Европу освещать «женскую сторону войны», она стремится разрушить образ женщин, втянутых в круговорот конфликта, брошенных, отчаявшихся, пассивных жертв происходящего. Она подчеркивает, что во всех воюющих странах женщины проявляют колоссальную силу коллективной мобилизации – на заводах, фермах, в госпиталях, в благотворительных организациях: «Кто кормит, одевает и лечит самые большие армии в истории? Видите этого солдата в окопе? Женщина вырастила зерно для его хлеба, женщина пасет скот, из которого сделано мясо в его сегодняшнем рационе. Женщина сшила его ботинки и форму. Женщина изготовила снаряды, которыми заряжена его винтовка. Женщина же будет ухаживать за ним, когда он будет ранен. <…> Нет такой задачи, которую бы сегодня не взяли на себя женщины, чтобы сохранить цивилизацию. Ведь выстрел, прозвучавший в Сербии, призвал мужчин к их исконному занятию – а женщин ко всем остальным».
Журналистки стремятся запечатлеть образы героинь повседневности. Так, в январе 1915 года The Saturday Evening Post публикует статью Корры Харрис под заголовком «Самая храбрая из храбрых» (The Bravest of the Brave). В ней она рассказывает о бельгийках и француженках, отказавшихся покинуть свои дома перед лицом немецкого наступления и ежедневно борющихся за выживание своих семей. Особое место в статье занимает история Жанны Машре, 63-летней женщины, которая возглавляет вспомогательный госпиталь в Суассоне. 1 сентября 1914 года, когда немцы входят в город, большинство жителей уже успевают бежать. Но Жанна остается. Перед ней появляется немецкий офицер и с криком требует видеть мэра: если он не выйдет, солдаты разграбят магазины и заберут всю еду. Харрис передает ее рассказ: «Я подумала о том, что будет, если никто к ним не выйдет. Надо было спасти женщин и детей, прячущихся в подвалах. Тогда я сказала: “Мэр Суассона – это я. Я пойду с вами”». «Вы боялись?» – спросила Харрис. «Нет, не за себя. Я боялась за тех, кто мог умереть с голоду». В последующие дни Жанна ведет переговоры, отстаивает запасы, сохраняет все, что удается уберечь. Несмотря на крики и ежедневные угрозы со стороны оккупантов, она держится. 12 сентября французы возвращают контроль над городом, и Жанна Машерез спокойно возвращается к своим обязанностям санитарки.
Для Мейбл Даггетт и ее соратниц женщины, вовлеченные в военные действия, – это «новые активистки» феминизма. Среди них она упоминает и Николь Жирар-Манжен, чей портрет она также рисует. В августе 1914 года, работая врачом в госпитале Боже в Клиши, Жирар-Манжен добровольно вызвалась на фронт, умышленно не указав в анкете свой пол. Получив назначение в Вогезы, она явилась к главному военному врачу. Тот, увидев ее, всплеснул руками: «Женщина-врач в армии? Это невозможно! Должно быть, ошибка!» Однако приказ правительства был однозначен. Тем не менее начальник запросил прибытие армейского инспектора. Тот появился… лишь через три месяца. К тому времени Николь Жирар-Манжен уже провела шестьсот операций – и не потеряла ни одного пациента. «Вы справляетесь, пусть вы и не мужчина», – признал, наконец, инспектор.
«Женщина на передовой» (A Woman on the Battle Front). 24 августа 1918 года американская газета Frank Leslie’s Illustrated Newspaper опубликовала фотографии своей военной корреспондентки Хелен Джонс Киртланд, сделанные в расположении итальянских войск. На одном из снимков она запечатлена в окопе среди солдат – в непромокаемом плаще, каске и с противогазом на шее. Это был уже второй случай, когда фотожурналистке позволили попасть на итальянский фронт – под эгидой YMCA (Young Men’s Christian Association). Эта организация сопровождала американские войска в Европе и стремилась улучшить повседневную жизнь солдат, организуя для них «солдатские дома» с библиотеками, театральными постановками и спортивными мероприятиями. Первый ее визит на фронт состоялся в октябре 1917 года, сразу после катастрофического поражения союзников при Капоретто, где верх одержала Австро-Венгрия. Тогда перед Киртланд стояла особая задача: убедить американскую публику в том, что союзная итальянская армия еще не разгромлена окончательно.
В конце 1914 года французской писательнице и журналистке Анни де Пен, близкой подруге Колетт, разрешили посетить Северный фронт – под предлогом доставки посылок солдатам. В рамках этой миссии ей позволили спуститься в один из окопов, до того момента пустовавший. Своими впечатлениями она поделилась в ежедневной газете Le Matin, а в следующем году опубликовала в L’Œuvre большой репортаж под заголовком «Женщина в окопе» (Une femme dans la tranchée). «Только что, покидая пустой окоп, куда я едва осмелилась войти, я думала, что уже все о нем знаю. И все же, стоило лишь ступить на его порог – и я поняла: пока не увидишь живой, настоящий окоп, если можно так выразиться, – ты ничего о нем не знаешь… Сколько людей втиснули в эту узкую кишку, в эту бездну? Двести? Две тысячи? Сказать трудно. Мне кажется, их зыбкие тени множатся до бесконечности».
В феврале 1915 года американская писательница и журналистка Мэри Райнхарт посетила «живой окоп» в Бельгии. В своей книге «Короли, королевы и пешки» она вспоминает, как ее встретили солдаты: «Удивление всех этих мужчин при виде женщины было почти комичным. По окопам быстро разлетелась весть: пришла женщина. Повысовывались головы, послышались осторожные замечания. Кто-то предположил, что речь идет о визите королевы – но воодушевление улеглось, когда выяснилось, что я вовсе не королева». Капитан, сопровождавший Райнхарт, сначала повел ее в так называемые «образцовые» окопы – чистые, сухие, отведенные для отдыха. Но этого ей оказалось недостаточно: она настояла, чтобы ей позволили пройтись по no man’s land[19]. «Если вы увидите оружие – оставайтесь совершенно неподвижной. Если пошевелитесь, вас застрелят», – предупредил капитан. Позже она узнала, что в изначальном плане вовсе не предусматривалось вести женщину к аванпосту и что капитан Ф. был в ярости, когда понял, куда ее увели: он скрежетал зубами от бессилия, не имея возможности даже подозвать их или приблизиться. «Я всегда была благодарна тому бельгийскому лейтенанту за его ошибку», – признается Райнхарт.
Но была и другая сторона окопной жизни – куда более трагичная. С ней ежедневно сталкивались женщины, ухаживавшие за ранеными. Одна из них, Мэрили Маркович, в августе 1916 года поделилась своими впечатлениями в Revue des Deux Mondes, рассказывая о жестоких боях под Вильной (ныне Вильнюс, Литва): «Мы спускаемся в окопы <…>. Каждый день – артобстрелы, самолеты… Ежедневно к нам привозят от пяти до шести сотен раненых. Мы едим наспех, спим урывками. Нас больше не волнует, кто победит в сражении: важна только настоящая минута и то, чтобы вовремя исполнить свой долг. А ведь я боялась, что стану слишком чувствительной! У нас просто нет на это времени. Сострадание притупляется, а на смену ему приходит уверенность, сноровка – то, что действительно нужно раненому, а не жалость, в которой он не нуждается». Война закаляла – и сердца, и души. Без разницы, была ли ты мужчиной или женщиной, репортером или репортеркой: на передовой это не имело значения.
Боялись ли эти женщины оказаться в самом центре сражений, в сердце опасности? В своей книге «Опыт женщины в Великой войне» австралийка Луиза Мак признавалась: страх, конечно, был, но у репортеров верх брало любопытство. Именно оно, по ее словам, «создавало нечто вроде сказочной дымки – иллюзию, что летящие снаряды никогда не попадут в тебя». «Когда начинается гонка между страхом и любопытством, – утверждала она, – в девяти случаях из десяти побеждает любопытство. Потому что это – самое захватывающее из всех человеческих ощущений». Можно ли счесть такое отношение безразличием, черствостью, цинизмом перед лицом военных страданий? «Нет, – отвечала Луиза Мак. – Вы не бесчувственны только потому, что вам любопытно! Все совсем наоборот: вы испытываете это чувство, потому что живы, потому что дышите тем же воздухом, ступаете по той же земле и потому что ваши чувства позволяют вам видеть не только странное и чудесное, но и ужасы человеческого бытия. Вот не хотеть этого видеть, не хотеть знать – вот это и есть бесчувственность, которой ничто не может оправдать».
Именно это любопытство – качество, присущее военным репортерам, отправляющимся в путь, чтобы узнать для других и рассказать им об увиденном, – побудило Мак посетить оккупированный немцами Брюссель. Все вокруг пытались ее отговорить: «Вас возьмут в плен!», «Вас расстреляют!», «Вас примут за шпионку!», «Вы туда никогда не попадете!» Но она отправилась туда, несмотря ни на что, и подготовила тот репортаж, который собиралась написать.
Это любопытство и смелость проявлялись и у Мэри Бойл О’Райли, которая оказалась в Брюсселе во время немецкого вторжения. В 1914 году, в 41 год, она уже была опытной журналисткой, известной своими расследованиями под прикрытием, публиковавшимися в Boston Globe. С 1913 года она работала лондонской корреспонденткой службы новостей Американской ассоциации газет, которая снабжала материалами десятки изданий. Когда началась война, в ее голове была только одна мысль – попасть на театр военных действий. В первые дни конфликта она переправилась через Ла-Манш, пересекла Бельгию, переодевшись в крестьянку, и в итоге добралась до Брюсселя.
По прибытии в Брюссель немецкие власти депортировали американских журналистов, посадив их в поезд, направлявшийся в Ахен. Однако поезд остановился в Лувене – в тот самый момент, когда армия кайзера методично разрушала город и мстила франтирёрам, расстреливая 284 заложника и поджигая их дома. Мэри Бойл О’Райли вместе с коллегами тайно покинула вагоны и проникла в город мучеников, охваченный боевыми действиями: ужасная война разворачивалась прямо у них на глазах. Их вскоре арестовали по обвинению в шпионаже, посадили в тюрьму, но затем освободили. Оказавшись в безопасности в Нидерландах, журналисты-мужчины решили вернуться в Лондон, чтобы рассказать об увиденном. Но О’Райли приняла решение вернуться в Лувен, чтобы зафиксировать последствия немецкой оккупации. Она нашла водителя, который помог ей добраться обратно в Бельгию, и вновь замаскировалась. Она видела колонны мирных жителей, бегущих в Нидерланды, лувенских женщин, заключенных в вагоны поезда, направлявшегося в Германию, пепелище Лувена… Затем она присоединилась к тысячам беженцев, разбросанных по дорогам и измученных. Вернувшись в Лондон, О’Райли рассказала об увиденном в репортажах, опубликованных в Boston Globe, которые вызвали широкий резонанс. Вскоре она вновь отправилась в зоны боевых действий – во Францию, Россию, Польшу, а затем вернулась в США в феврале 1917 года.
Американке Элеанор Франклин Иган не занимать смелости. Она освещала события на Восточном фронте для журнала The Saturday Evening Post и находилась в Турции весной 1915 года, когда османские власти начали геноцид армян. Напомним ключевые факты. Младотурецкие националисты, пришедшие к власти в 1913 году, считали, что армяне, проживавшие в Восточной Анатолии, мешают тюркизации страны – их стремлению к культурному и демографическому единству. После вступления Османской империи в войну на стороне Центральных держав 24 апреля 1915 года младотурки под предлогом возможной высадки противника на Галлиполийском полуострове арестовали в Константинополе 240 армянских лидеров, ложно обвинив их в государственной измене. С этого момента началась реализация масштабного плана уничтожения армянского народа, основанного на депортациях и массовых убийствах.
В итоге из двух миллионов армян, проживавших в Османской империи, лишь около 700 тысяч смогли избежать геноцида – в основном бежав из страны. Турецкое правительство стремилось скрыть правду от мирового сообщества, но полностью замолчать это преступление ему не удалось. Уже 24 мая 1915 года, раздобыв первые сведения о депортациях и массовых убийствах, Союзники обвинили турок в «преступлениях против человечности и цивилизации», заявив, что правительство Османской империи должно нести за это полную ответственность. Два дня спустя министр внутренних дел Талаат-паша издал «временный закон о депортации» с весьма расплывчатыми формулировками. 21 июня он отдал приказ о депортации всех армян с целью их полного уничтожения.
Элеанор Иган хотела отправить в США копию этого приказа, но передать его обычным способом было невозможно – она должна была вывезти документ сама. Журналистка понимала, что при отъезде у нее тщательно обыщут вещи. Тогда она придумала хитрый план: карандашом она переписала текст приказа на полях книги, которую «читала» на границе. Как и следовало ожидать, турецкие чиновники обыскали все ее вещи и даже книгу, которую она держала в руках, но не заподозрили ничего. 5 февраля 1916 года газета The Saturday Evening Post полностью опубликовала приказ о депортации армян. Элеанор Иган больше не возвращалась в Турцию: в 1917 году она наблюдала за британскими операциями в Месопотамии (современный Ирак).
Первая мировая война действительно стала переломным моментом в истории женщин-репортеров. До 1914 года их было всего несколько, в основном они являлись американками. Во время войны их число выросло до нескольких десятков – по моим подсчетам, более тридцати, возможно, сорока, и на этот раз они представляли разные страны. Для многих из них журналистика была не просто увлечением жен, последовавших за мужьями в отдаленные края. Они происходили из высших социальных слоев, часто были более образованными, чем их коллеги-мужчины, и в отличие от последних владели одним или несколькими иностранными языками. Даже замужние женщины с детьми, такие как Мэри Райнхарт, стремились к независимости и нередко были активистками феминистского движения. Не желая ограничиваться ролью домохозяйки, многие отвергали социальные нормы, занимаясь литературой, фотографией и путешествуя по миру.
В 1914 году у этих женщин не было военного опыта – как, будем честны, и у многих мужчин, – однако их репортажи выходили далеко за рамки возложенных на них задач. В целом они также не были новичками в журналистике. Стоит отметить, что их средний возраст в 1914 году составлял около 39 лет – столько же, например, было Мэри Райнхарт. Некоторые из них были старше 50 – как итальянка Матильда Серао, испанка София Казанова и британка Мэри Биллингтон. Тем не менее среди них были и очень молодые – 24–25 лет, как, например, Хелен Киртланд, Ванда Зембжуска и Пегги Халл. С этой точки зрения мужчины мало чем отличались от женщин.
Однако предстояло пройти еще долгий путь, прежде чем женщины стали восприниматься на равных с мужчинами. В качестве примера приведем итальянку Флавию Стено. В 1914 году ей было 37 лет. Она получила высшее образование, имела значительный опыт работы журналисткой в газете Il Secolo XIX в Генуе, а также писала романы, публиковавшиеся там же по главам. В 1915 году она последовала за итальянскими войсками на фронт, а затем была направлена в Берлин благодаря знанию немецкого языка. Однако ее статьи, телеграммы и репортажи всегда выходили под мужскими псевдонимами – Марио Валери, Мауро Дени, Ариэль – или лишь с указанием фамилии: Ф. Стено. Особенно поражает то, что Флавия Стено испытывала внутренний конфликт: с одной стороны, она страдала от невозможности самовыражаться как женщина, с другой – считала неприличным для женщины подписывать своим именем статьи о войне.