Это стало мировой сенсацией: 14 декабря 2023 года англо-американская журналистка CNN Кларисса Уорд вместе со своей съемочной группой проникла в сектор Газа. Она сняла репортаж с улиц и из больницы на палестинской территории, опустошенной израильскими бомбардировками. Этот материал был показан по телевидению и опубликован в социальных сетях. Нарушив жесткий контроль израильских вооруженных сил (ЦАХАЛ), она совершила настоящий журналистский подвиг, который был высоко оценен международной прессой.
В 43 года Кларисса Уорд – одна из самых ярких звезд журналистики CNN, куда она пришла в 2015 году после работы на Fox News, ABC и CBS. Родившись в обеспеченной семье (отец – инвестиционный банкир, мать – дизайнер интерьеров), она получила блестящее образование: окончила Йельский университет со степенью по сравнительной литературе. Помимо родного английского, свободно говорит на французском, итальянском, испанском, русском, арабском и даже немного на мандаринском китайском. Уорд освещала практически все ключевые военные конфликты последних десятилетий – в Ираке, Афганистане, Ливии, Сирии, на Украине… В 2016 году она даже выступила с речью на трибуне ООН, рассказывая об ужасах битвы за Алеппо. За свою работу она была удостоена множества престижных наград. В 2018 году ей оказали высшую честь: Кларисса заняла пост главной международной корреспондентки CNN, сменив легендарную Кристиан Аманпур. Ее лицо знакомо большинству американцев, а репутация выдающегося военного репортера признана по всему миру. Можно ли считать Клариссу Уорд исключением? Отнюдь. За последние двадцать с лишним лет число женщин, работающих в жанре военного репортажа, неуклонно растет.
Женщины-журналисты на театре военных действий давно перестали быть редкостью – сегодня их присутствие стало почти обыденностью. Примеры? В 2012 году, во время израильского наступления на Газу, большинство из 22 номеров отеля «Аль-Дейра» в городе Газа, где размещались представители прессы, занимали именно женщины. Среди них – британка Фиби Гринвуд (The Telegraph), американка Джоди Рудорен (The New York Times), испанка Ана Карбахоса (El País). В августе 2021 года, когда Кабул пал под контролем талибов[59], женщин-журналистов в городе оказалось даже больше, чем мужчин. Там работали Лиз Дюсет (BBC), Сюзанна Джордж (The Washington Post), Линдси Хилсум (Channel 4), Марго Бенн (France 24, Le Figaro) и другие. А в 2022 году список женщин, освещающих ситуацию в Украине, по-настоящему впечатляет. Только от France 2 на фронт отправились четыре женщины – Мариз Бюрго, Аньес Варамьян, Доротея Ольерик и Стефани Перес – и лишь один мужчина, Марк де Шальврон. Они поочередно ведут репортажи с линии боевых действий.
Среди женщин, работающих в жанре большого репортажа, по-прежнему преобладают представительницы западных стран. Однако и на арабоязычных телеканалах их становится все больше – чему есть простое объяснение: эпицентр современных войн давно сместился на Ближний Восток. Это было заметно уже в июле 2006 года, во время войны Израиля против «Хезболлы» на юге Ливана. На канале Al-Jazeera в то время, пока мужчина вел новости из студии, в прямом эфире на экране появлялись женщины в бронежилетах и касках, одетые в военную форму, работающие по обе стороны границы. Среди них – ливанки Катя Нассер и Бушра Абдель Самад. На телеканале Al-Arabiya Рима Мактаби и Наджва Кассем ежедневно вели репортажи о бомбардировках южных районов Бейрута, размещаясь у шиитского холма, откуда хорошо просматривалась линия обстрела. В течение нескольких лет палестинские журналистки Ширин Абу Акле и Гевара аль-Будайри освещали для Al-Jazeera израильско-палестинские столкновения, находясь на Западном берегу реки Иордан.
Оценить точное число женщин, работающих в жанре специального репортажа, по сути, невозможно: статистики недостаточно, а статус «специального репортера» варьируется от страны к стране и чаще всего растворяется в более широких профессиональных категориях. В лучшем случае можно оперировать цифрами, относящимися к технически конкретным профессиям, как, например, во Франции, где публикуются данные по телеоператорам-журналистам (JRI, journaliste reporter d’image) и фоторепортерам. При этом важно отметить: и те и другие не всегда имеют отношение к жанру большого репортажа, тем более к военной журналистике. Так, по данным за 2020 год, женщины составляли 40 % среди JRI (примерно 350 человек) и лишь 15 % среди фоторепортеров (менее 300 человек).
Тем не менее, несмотря на то что женщин среди специальных репортеров по-прежнему меньше, их число неуклонно растет – по крайней мере по трем причинам. Во-первых, профессия журналиста в последние десятилетия все больше феминизируется – по крайней мере там, где женщины добились прав и возможностей. Их продвижение в профессии стало во многом естественным продолжением этого процесса. Так, во Франции в 1982 году журналистками были около 4400 женщин – это составляло 23,5 % всех работников отрасли. Для сравнения: в 1939 году женщины составляли лишь 3 % обладателей журналистских удостоверений. К 2022 году их число увеличилось почти до 17 тысяч, или 45,7 % от общего числа журналистов. Во-вторых, на пользу женщинам сыграла трансформация медиаландшафта – прежде всего бурное развитие новостных каналов с круглосуточным вещанием. Появилась постоянная потребность в репортерах, работающих непосредственно на местах конфликтов и обеспечивающих живой эфир. Ушли в прошлое времена, когда специальный корреспондент в одиночку уезжал на фронт на несколько месяцев, посылая в редакцию короткие заметки, а полноценный репортаж составлялся уже по возвращении. Сегодня это командная работа, где репортер находится в поле в сопровождении технической группы, а через несколько недель его сменяет новая бригада. И наконец, в-третьих, предрассудки о профессиональной несостоятельности женщин постепенно уходят в прошлое. Более того, в условиях телевизионного формата, где ключевую роль играет визуальное восприятие, женский облик на экране зачастую воспринимается как более выразительный и фотогеничный, чем мужской. Возможно, этот стереотип лишь сменит старые, но факт остается фактом: женщин на экране становится больше – и на фронтах тоже.
Растущее присутствие женщин в жанре большого репортажа подтверждается и статистикой профессиональных наград. Так, с 2006 по 2023 год премия Альбера Лондра за лучший письменный репортаж присуждалась женщинам семь раз – столько же, сколько за весь предыдущий период с 1933 по 2005 год. До 1990-х годов ее получили лишь две женщины: Аликс д’Юньянвилль в 1950 году и Кристин Клерк в 1982-м. Похожая тенденция наблюдается и в категории телерепортажа: начиная с середины 1990-х годов между мужчинами и женщинами установилось почти полное равенство.
Однако не стоит рисовать слишком идиллическую картину. Несмотря на то, что женщины среди специальных репортеров уже перестали быть редкостью, за камерой большинство технических специалистов по-прежнему – мужчины. Кроме того, в отличие от мужчин, женщины чаще работают вне штата, выступая в роли фрилансеров, и ведут репортажи в условиях финансовой и организационной ограниченности. Наконец, стоит помнить, что даже если женщины стремятся работать на равных с мужчинами, некоторые представители сильного пола по-прежнему смотрят на них сквозь призму стереотипов, которые им явно не по душе.
Американо-египетская журналистка Ханна Аллам освещает все крупные конфликты на Ближнем Востоке с начала 2000-х годов. Каждый раз, когда ее спрашивают: «Каково это – быть женщиной в таких условиях?», она отвечает: «Не знаю, я никогда не была там мужчиной».
Менее откровенные, чем раньше, а теперь и более скрытые, сексистские высказывания со стороны коллег все же не исчезли полностью, как утверждает итальянка Франческа Борри. В качестве внештатной журналистки она освещала битву за Алеппо в 2012 году. Однажды вечером, оказавшись под минометным обстрелом, она, охваченная страхом, съежилась за углом у стены. В этот момент рядом появился другой репортер и, оглядев ее с ног до головы, сказал: «Это не место для женщины». Что можно ответить такому человеку? Идиотизм. Это не место ни для кого. Если мне страшно, значит, я в здравом уме.
Ей вторит признание Анн Баррье. В качестве журналистки-фоторепортерки на телеканале TF1 в середине 2000-х ей приходилось бороться за свое место среди мужчин. Но в 2011 году наступила Арабская весна – и это стало для нее возможностью: каналу потребовалось отправить на места событий всех, кто мог поехать. После Туниса она сопровождала Лизрон Будуль в Ливию. Первоначально планировалось, что она пробудет там несколько дней, но в итоге Баррье задержалась на два месяца и затем трижды возвращалась на территорию конфликта. «Наконец-то я смогла проявить себя», – говорила она. В итоге в 2012 году канал присвоил ей звание «великого репортера», что вызвало некоторое недовольство в редакции. «Один из коллег обиделся и сказал: „С каких пор мы даем звание великого репортера цыпочкам?“» Она добавляет: «Семь лет спустя я все еще остаюсь единственной женщиной среди журналистов-фоторепортеров, которых TF1 отправляет на линии фронта».
Проблемы, с которыми сталкиваются женщины-журналистки на Западе, мало что общего имеют с теми препятствиями, которые преодолевают их коллеги в странах, где женщины находятся под строгим мужским контролем. Там их стремление к независимости воспринимается как непозволительный вызов власти, обществу и даже семье. В 2019 году вышла книга «Наши женщины на местах событий» (Our Women in the Ground) под редакцией Кристианы Аманпур и Захры Ханкир, собравшая поучительные свидетельства арабских военных репортерок. Отец йеменской фотожурналистки Амиры аль-Шариф запретил ей продолжать обучение в университете, когда она призналась в увлечении журналистикой. Семья другой фотожурналистки – египтянки Эман Хелаль – силой увезла ее из города, чтобы помешать освещению революции 2011 года. Ливийскую журналистку Хебу Шибани регулярно оскорбляли на улице. Однажды, выходя из супермаркета, она услышала от женщины угрозы: «Надеюсь, тебя изнасилуют!» Травля стала настолько масштабной, что в 2014 году ей пришлось бежать из Ливии. Суданская журналистка Шамаэль Эльнур стала свидетелем того, как ее имя публично очерняли в газетах, обвиняя в неверности, требуя наказания, угрожая выпороть или содрать кожу заживо. Для многих в этих странах женщина-журналистка, которая отказывается оставаться дома, работает среди мужчин и занимается «мужской» профессией, становится настоящим «монстром» в глазах общества.
На местах событий женщины-репортеры не выделяются среди своих коллег-мужчин: их женская идентичность проявляется лишь в мелочах, часто незаметных или даже скрытых. Мэри Колвин, которой восхищались за ее смелость, была известна тем, что под коричневой кожаной курткой носила атласное нижнее белье, а ее ногти оставались безупречными при любых обстоятельствах. Кларисса Уорд всегда появляется на экране с аккуратно зачесанными назад волосами и сдержанным макияжем – она заботится о том, чтобы ее внешность была как можно менее «сексуальной» и не отвлекала зрителей, позволяя им сосредоточиться на главном – ее повествовании.
В остальном специальные репортеры ведут одинаковый образ жизни – ложатся спать в зависимости от миссии: в комфортабельных номерах больших отелей или в захудалых гостиницах, в спальных мешках в ангарах у взлетной полосы или в палатках, иногда собранных из подручных материалов. Часто они находятся в бронежилетах и даже касках, постоянно держат под пристальным контролем свое снаряжение – камеру, монтажное оборудование, микшер… Репортеры привыкают есть умеренно и пить мало, чтобы экономить воду, зачастую не имеют возможности помыться и используют влажные салфетки. Передвижения осуществляются вместе с командой, которую постоянно сопровождает «фиксер» – местный житель, одновременно выступающий в роли переводчика, консультанта, посредника и иногда водителя. Часто фиксер сам является журналистом. Его роль решающая, и доверие к нему должно быть безоговорочным: именно он определяет, куда можно пойти, а куда – слишком опасно.
Хотя репортеры редко раскрывают друг другу, под каким углом собираются подавать материал, между ними существует особая форма солидарности. Например, можно рассчитывать на помощь коллег в случае поломки оборудования – камеры, компьютера – или когда на кону стоит безопасность. Журналисты обмениваются информацией, советуют избегать особенно опасных районов. С момента появления «Аль-Каиды» и ИГИЛ[60] вопрос безопасности постоянно стоит остро. Журналисты стали прямой мишенью – в них стреляют, их похищают и убивают, при этом пол значения не имеет. Всем памятна жуткая видеозапись 2014 года, на которой боевики Исламского государства обезглавили Джеймса Фоли. Времена, когда на бронежилетах крупными буквами писали «ПРЕССА», а на автомобилях – «ТЕЛЕВИДЕНИЕ», понемногу уходят в прошлое. Эти отличительные знаки больше не служат защитой – скорее, наоборот, делают журналистов уязвимыми. В лучшем случае съемочные группы располагают бронированными автомобилями с пуленепробиваемыми стеклами. Наибольшую опасность, даже в бронежилетах, испытывают фотографы и операторы. Профессия военного репортера сегодня стала опаснее, чем когда-либо прежде, до такой степени, что армейские курсы спецназовцев стали привычным явлением как для мужчин, так и для женщин.
На местах событий – будь то Ближний Восток или другие регионы – женщина рискует так же, как и мужчина. В 2001 году опытная журналистка Мэри Колвин освещала гражданскую войну на Шри-Ланке. Она проникла в регион Ванни, контролируемый повстанцами – Тиграми освобождения Тамил-Илама, миновав контрольно-пропускные пункты шри-ланкийской армии. За последние шесть лет ни одному иностранному журналисту не удавалось попасть в этот район. Колвин не только взяла интервью у тамильского лидера, но и обнаружила существование около 340 тысяч беженцев, изолированных и отрезанных от любой гуманитарной помощи. Ее статьи в ежедневной британской газете The Sunday Times вызвали ярость властей Шри-Ланки. В то время как правительство объявило пятидневное прекращение огня, Мэри Колвин оказалась под обстрелом правительственных войск – ее держали на прицеле. Осколки снаряда ранили ее в плечо, бедро, грудь и глаз. Она выжила, но потеряла левый глаз и с тех пор для всех стала «журналисткой с черной повязкой на глазу».
Мэри Колвин вовсе не собиралась отказываться от своей профессии и намеревалась как можно скорее вернуться на театр военных действий. В интервью The Sunday Times она сказала: «Я не собираюсь вешать бронежилет на гвоздь после этого инцидента. Меня доставили самолетом в Нью-Йорк, где через неделю или две врачи планируют оперировать поврежденный глаз. Сказали, что восстановление хотя бы части зрения маловероятно – осколок прошел прямо по центру глаза. Все, на что я могу надеяться, – это частичное периферийное зрение. Друзья звонили и рассказывали, что многие знаменитости слепы на один глаз. Похоже, им достаточно одного глаза, так что я не волнуюсь. Но чего я хочу, как только выйду из больницы, – так это водку с мартини и сигарету». Когда коллеги, удобно устроившись в лондонском офисе, обвиняли ее в необдуманном риске, она отвечала: «Я сглупила? Я бы чувствовала себя глупо, если бы мне пришлось вести колонку об ужине, который посетила прошлой ночью». А в ноябре 2010 года Мэри Колвин дала урок журналистики: «Наша миссия – точно и непредвзято сообщать об ужасах войны. <…> Кто-то должен уезжать, чтобы видеть, что происходит. Невозможно получить информацию, не побывав там, где стреляют в людей».
Однако свидетельствование об ужасах войны не обходится без личных последствий. «После военных репортажей никто не остается невредимым», – писала Катрин Жантиль. Эти последствия могут проявляться в на первый взгляд незначительных деталях: потере ощущения времени и места, когда звонит будильник; невозможности выносить громкие звуки и крики; слезах во время просмотра романтической комедии и многом другом. Жестокие сцены преследуют репортеров даже во сне: по возвращении Мэри Колвин мучили ночные кошмары. Многие журналисты поддаются искушению заглушить тревогу алкоголем или транквилизаторами. Среди прочих симптомов часто развивается незаметное, но серьзное посттравматическое стрессовое расстройство. Страдают ли женщины от депрессии и психологического стресса чаще, чем мужчины? Точного ответа на этот вопрос нет. Однако женщины, как правило, более склонны признать свою уязвимость.
В 2014 году австралийка Салли Сара, бывшая корреспондентка ABC в Афганистане, рассказала о своем опыте возвращения двумя годами ранее. Когда она приехала в Сидней, у нее был четкий план на будущее: больше не отправляться в зоны вооруженных конфликтов и занять менее рискованную должность в ABC. В первые недели все шло хорошо – иногда даже слишком хорошо. После восьми лет военных репортажей она с радостью открывала для себя обычную жизнь и многое заставляло ее смеяться. Но примерно через десять месяцев эйфория сменилась растерянностью: «Иногда по утрам я переставала видеть лица других пассажиров в поезде. Все вокруг казалось размытым, будто меня там не было. Я не могла сосредоточиться ни на работе, ни дома, а простые задачи – позвонить в банк или оплатить счет – стали почти невозможными». Затем однажды она «сломалась». Сара помнит точную дату – 1 ноября 2012 года. Ее охватил зверский ужас, который она не могла контролировать: «Это было страшнее всего, что я пережила на поле сражений», – призналась она. Сара отказывается рассказывать, что именно произошло в тот день, но известно, что ей потребовалась консультация врача, специалиста по посттравматическому стрессовому расстройству (ПТСР). После этого началась длительная терапия, которая позже вылилась в написание пьесы «Стой, девочка» (Stop Girl). В ней она открыто рассказала о своем погружении в настоящий ад – пьеса была впервые поставлена в 2021 году в театре на Бельвуар-стрит в Сиднее.
Мариз Бюрго – 29 дней в плену на Филиппинах в 2000 году; Джулиана Сгрена – 28 дней в Ираке в 2005-м; Флоранс Обена – 157 дней в плену в Ираке в 2005-м; Джилл Кэрролл – 73 дня в плену в Ираке в 2006-м… Список женщин-репортеров, похищенных исламистскими группировками или злоумышленниками, наживающимися на заложниках, достаточно длинный. Похищают не просто журналистов, а именно женщин: внимание СМИ и коллективные эмоции становятся мощным оружием в руках похитителей.
Моральная травма так глубока, что жертвы с трудом описывают условия содержания под стражей, скрывая даже самые страшные моменты пережитого. Часто рассказ о произошедшем появляется лишь спустя несколько лет после освобождения. Именно так произошло с Мелиссой Фан – канадской журналисткой гонконгского происхождения, работавшей на англоязычном вещании Radio-Canada (CBC). В 2008 году она была похищена в Афганистане и провела в плену 28 дней. О том, через что ей пришлось пройти, Мелисса впервые рассказала только в 2011 году, выпустив книгу «Под афганским небом» (Under an Afghan Sky).
В октябре 2008 года CBC назначила Мелиссу Фан вести репортажи о канадских войсках в Афганистане. Планировалось, что она пробудет там пять недель. На второй день после приезда, когда она вместе с фиксером собиралась вернуться в отель после встречи с беженцами на северных окраинах Кабула, у входа в лагерь внезапно остановилась мчавшаяся на полной скорости синяя машина. Из нее выскочили трое вооруженных мужчин и, угрожая фиксеру, схватили Фан. Пытаясь вырваться, она получила ранения в левую руку и плечо. Ее насильно посадили в машину, и вскоре Мелисса оказалась на горе, где несколько часов находилась под прицелом автомата Калашникова. Затем ее бросили в скалистый узкий проход, заканчивающийся подвалом без другого выхода, оснащенным лишь ведром вместо туалета, пластиковым будильником и лампочкой, подключенной к старому автомобильному аккумулятору. Она едва могла стоять в этих условиях.
Похитителями оказались не боевики Талибана, а обычные воры, главарь которых, Халид, владел лишь несколькими словами по-английски. Он разрешил Мелиссе сделать один звонок, и она связалась с Полом Уоркманом, корреспондентом канадского телеканала CTV: «Я в порядке, не волнуйся», – сказала она ему. В Канаде СМИ и власти договорились не поднимать шумиху вокруг похищения. В итоге афера провалилась, и похитители, опасаясь попасть под обстрел талибов, освободили Мелиссу Фан, так и не получив выкупа.
После освобождения журналистка оказалась под опекой канадских военных. Ее спрашивали: «Подвергались ли вы сексуализированному насилию?» Она отвечала: «Нет». Однако это было неправдой – уже на вторую ночь заключения дядя Халида, назначенный следить за ней, изнасиловал ее.
Три года спустя она объяснила свою ложь: «Я не хотела, чтобы во мне видели жертву». Ее молчание – молчание женщины-журналистки, которая хочет, чтобы в первую очередь видели профессионала, а не женщину с теми стереотипами, что часто прилагаются к этому слову: хрупкость, уязвимость, беспомощность. «Я не хотела выглядеть слабее мужчины», – говорила она. Мелисса Фан долго сомневалась, стоит ли говорить об изнасиловании, особенно опасаясь, что ее личную трагедию могут использовать как аргумент в пользу запрета на отправку женщин в зоны конфликта. В итоге она рассказала об этом по совету одной из коллег из CBC, которая увидела в признании форму сопротивления и проявление внутренней силы Мелиссы. Она не ошиблась: после публикации книги всех поразила смелость репортерки, позволившая ей в 2013 году вернуться в Афганистан, хотя ранее редакция отказывала ей в любых миссиях на потенциально опасных территориях.
Женщины, освещающие войны на Ближнем и Среднем Востоке или в Африке, боятся изнасилований, даже если редко говорят об этом вслух. В 2011 году в Ливии фотограф Линси Аддарио вместе с тремя коллегами-мужчинами из The New York Times была захвачена людьми Каддафи. Как и остальные, она была связана, ей закрыли глаза повязкой, били по лицу и угрожали казнью. В апреле 2016 года Аддарио рассказала в Grazia: «Каждый мужчина, который подходил ко мне, трогал меня за грудь, ягодицы или ноги. Меня никто не раздевал и не насиловал». И добавила: «Но, как женщина, я боялась этого всю неделю. Это был мой главный страх».
«Я стараюсь не носить юбки, платья и все, что кажется слишком женственным», – говорит Алексис Океово. «Я больше не считаю, сколько раз мужчины следили за мной, когда я шла одна во время миссии», – признается Россалин Уоррен. «Совет, который я получила как журналистка: носить купальник, чтобы выиграть время в случае сексуализированного насилия», – делится Айо Авокоя. В странах, где домогательства, сексуализированное насилие и изнасилования стали обычным явлением, женщины-репортеры, вынужденные сливаться с местным населением, чтобы выполнять свою работу, становятся легкой добычей. Многие испытали это на площади Тахрир в Каире во время массовых протестов в 2011 и 2012 годах. Американка Лара Логан (февраль 2011 года), француженки Каролин Синз (ноябрь 2011-го) и Софи Розенцвейг (февраль 2012-го), а также британка Наташа Смит (июнь 2012-го) стали жертвами групповых изнасилований. В октябре 2012 года француженка Соня Дриди едва избежала такой же участи.
Порядок действий всегда один и тот же. Во время прямого эфира или съемок, иногда даже посреди дня, журналистку замечает группа мужчин, часто очень молодых, которые кричат другим: «Американка! Американка!» Толпа быстро собирается, их становится все больше, и они начинают трогать женщину. Толпа отрывает репортершу от ее команды и телохранителей, десятки мужчин хватают ее, тащат, срывают с нее одежду, бьют и насилуют пальцами. Это продолжается десятки минут и не прекращается, пока не вмешиваются другие мужчины, передавая журналистку женщинам, которые наконец встают на ее защиту. «Я думала, что умру», – признавалась Каролин Синз.
После нападения на Каролин Синз 24 ноября 2011 года организация «Репортеры без границ» призвала редакции «временно» приостановить отправку женщин в Египет. Это вызвало бурю негодования среди женщин-журналисток, и уже на следующий день организация отозвала свое заявление, ограничившись призывом к СМИ внимательно оценивать риски. Женщины не собираются мириться с тем, что права, завоеванные с таким трудом, вдруг могут быть утрачены – даже если причиной тому является угроза их безопасности.
Если обратиться к статистике «Репортеров без границ» о журналистах, погибших при исполнении служебных обязанностей, она подтверждает слова женщин. С 2003 по 2022 год погибла 81 военная репортерка – это около 5 % от общего числа журналистов, погибших в зонах конфликтов. Самыми опасными регионами за этот период были Ирак, Сирия, Афганистан и Йемен. Вероятно, в местах прямых боевых действий женщин-репортеров меньше, но, несмотря на это, они, как и мужчины, остаются уязвимыми и становятся мишенями соперничающих вооруженных группировок.
Мэри Колвин – одна из тех, кто заплатил за свою профессию высокую цену. Лауреатка премии Международного фонда женщин в СМИ за храбрость в журналистике, она нелегально проникла в Сирию через Ливан в начале 2012 года и рассказывала на CNN об ужасных условиях жизни в осажденном сирийскими войсками городе Хомс. 22 февраля сирийская армия целенаправленно обстреляла пресс-центр в Хомсе, убив Мэри Колвин и Реми Ошлика, а также ранив других журналистов, в том числе француженку Эдит Бувье. Последовавшее расследование установило, что Мэри Колвин определенно была целью и ее обнаружили благодаря спутниковой связи.
Многие другие женщины-журналистки погибли, выполняя свою работу и будучи преследуемыми за нее. В 1994 году, во время освещения гражданской войны в Сомали, была убита Илария Альпи. В 2001 году в Афганистане погибла Мария Грация Кутули, попавшая в засаду на дороге из Джелалабада в Кабул. В 2006 году в Мали были похищены и казнены группой джихадистов специальные корреспондентки Жислен Дюпон и Клод Верлон. В 2012 году японская журналистка Мика Ямамото была убита вооруженной группой во время съемок. 13 мая 2014 года во Французских вооруженных силах Центральноафриканской Республики обнаружили безжизненное тело фотографа Камиль Лепаж в кузове пикапа. В том же году террорист-талиб убил Аню Нидрингхаус, журналистку, которая несколько раз получала ранения во время репортажей. В 2017 году скончалась курдская журналистка из Турции Нужиан Архан, раненная снайперским огнем в городе Синджар, на севере Курдистана.
Смерть Ширин Абу Акле, известной журналистки Al-Jazeera, вызвала бурные обсуждения. 11 мая 2022 года американо-палестинская репортерка вместе с коллегами освещала вооруженные столкновения в Дженине на Западном берегу реки Иордан. На ней были каска и бронежилет с надписью «Пресса». Внезапно израильские солдаты, находившиеся в джипе в 200 метрах от нее, открыли огонь, хотя улица выглядела спокойной. Один журналист получил ранение, остальные успели укрыться, но Ширин Абу Акле была смертельно ранена в нижнюю часть черепа под ремешком шлема и упала на землю. Израильская армия долго не признавала, что пуля, убившая журналистку, была выпущена ее военнослужащими, однако баллистический анализ не оставил сомнений. Палестинцы, знавшие Ширин со времен ее ежедневного освещения Второй интифады (2000–2005), уверены: ее целенаправленно хотели устранить. На ее похоронах, которые прошли с столкновениями и вмешательством израильских сил, собралось несколько тысяч палестинцев. С тех пор имя Ширин Абу Акле стало частью нескончаемого списка женщин-репортеров, погибших в зонах конфликтов.
«Быть женщиной – главой отделения в Иране – все равно что быть черной журналисткой в Южной Африке времен апартеида», – говорила Фрэнсис Харрисон, возглавлявшая бюро BBC в Тегеране с 2004 по 2007 год. И добавляла: «Ни один мужчина не способен понять тех ежедневных унижений, которые приходится терпеть женщине в Исламской Республике; это нужно пережить на собственной шкуре».
В мусульманских странах, где господствует религиозный фундаментализм, женщины подчинены мужчинам, а прогулка по улице без платка может обернуться тюремным заключением. Женщинам-репортерам приходится соблюдать определенные меры предосторожности – в первую очередь в одежде. Так, на улицах Кабула, в Афганистане, хиджаб и абайя являются своего рода обязательной формой, позволяющей им вступать в контакт с местным населением. Однако на телевидении образ западной журналистки в платке способен вызвать бурную реакцию. Именно это произошло в августе 2012 года, когда Кларисса Уорд появилась с покрытой головой в прямом эфире с базара в афганской столице. Почти сразу же в откровенно сексистском порыве сенатор США Тед Круз обвинил CNN в том, что журналистку превратили в «чирлидершу» врагов Америки. Вместо того чтобы надевать «паранджу» в эфире, возмущался Круз, путая при этом паранджу с хиджабом, Уорд, по его мнению, следовало бы просто взять отпуск – скажем, в Канкуне.
Женщина-репортер может столкнуться с агрессией со стороны мужчин, а порой – и с откровенным презрением со стороны фиксеров, не готовых признать за ней право отдавать приказы. И все же свидетельства указывают на парадоксальную закономерность: чем сильнее в обществе выражено доминирование мужчин, тем больше у женщин-репортеров оказывается преимуществ – по крайней мере по двум причинам.
Во-первых, женщину – особенно западную – не воспринимают всерьез: к ней не относятся с подозрением, считают безвредной, позволяют проходить через контрольно-пропускные пункты, охотнее соглашаются на интервью. «С высоты своей надменности или по мизогинным убеждениям они уверены, что мы не пойдем дальше их слов, что не станем искать истину где-то еще», – отметила Доротея Олльерик. «Когда нас задерживают или у нас возникают проблемы с властями и военными, – подтвердила Манон Луазо в Marie-Claire в 2014 году, – они не осмеливаются обращаться с нами так, как обращаются с мужчинами. И мы можем этим воспользоваться – пустить в ход хитрость или прикинуться немного наивными».
Непризнание женщин порой достигает такой степени, что само интервью приобретает особую форму – особенно в Афганистане времен талибов, где мужчине запрещено смотреть на женщину, если она ему не принадлежит. «Когда я брала интервью у одного из талибов, – вспоминала Доротея Олльерик, – он смотрел только на моего переводчика, ни разу не взглянув на меня». Анн Баррье видит в поведении исламистов не только презрение, но и своего рода «страх перед женщинами». Она делилась таким воспоминанием из Ливии: «Однажды мы с коллегами освещали историю женщины, сбежавшей из тюрьмы. Когда люди Каддафи увидели, что мы начали снимать, они бросились за нами. Моего коллегу поймали и избили. Но, увидев меня, на мгновение замешкались. И это мгновение позволило мне убежать».
Во-вторых, что более важно, женщины-репортеры могут попасть туда, куда их коллеги-мужчины не имеют доступа – в мир женщин и их семей. В 2011 году именно это побудило одну из журналисток публично возмутиться в Twitter предложением «Репортеров без границ» больше не направлять женщин в Каир: «Отказаться от женщин-журналисток в Египте – значит отказаться от доступа к 50 % населения». Репортерка не только может приблизиться к женщинам, но и, завоевав их доверие, становится для них тем, с кем они готовы делиться самым сокровенным. Об этом говорила и Анн-Клер Кудре: «То, что я женщина, часто открывало мне двери. Когда вы собираетесь взять интервью у молодой езидки, которая была в сексуализированном рабстве у ИГИЛ, ей, вероятно, будет легче рассказать о пережитом именно женщине».
«Женщины заботятся об умирающих младенцах», – говорила Мэри Колвин. Женщины? Значит, не мужчины? «Полевые условия стирают половую принадлежность, остаются только репортеры, – писала Катрин Жантиль. – Но все же мы чувствуем по-разному». Речь вовсе не об «эмоциональности»: «Я видела, как мужчины-коллеги плакали в тех ситуациях, когда сама оставалась стойкой». По словам журналистки, дело не в чувствительности, а в разных способах восприятия. «Например, я не различаю автомат Калашникова и американский М16. И я предпочитаю маленькую историю большой, потому что убеждена: рассказ, сосредоточенный на одном событии, рассмотренном под увеличительным стеклом, часто говорит больше, чем длинный анализ». Обратная сторона такого подхода – то, что коллеги иногда упрекают Катрин Жантиль в излишней «сентиментальности»: «Меня считали идеалисткой, обвиняли в том, что я больше интересуюсь людьми, чем серьезными вопросами геополитики».
В марте 2022 года, во время прямого эфира о беженцах с Украины, Кларисса Уорд уронила микрофон, чтобы помочь пожилой супружеской паре подняться по крутой тропе – вокруг раздавались взрывы. Жест журналистки тут же стал объектом насмешек: «Уорд устроила спектакль!» – писали критики. Но она ясно дала понять: «За каждой историей – человечность, опыт реальных людей, живущих в зоне боевых действий. Для меня это не менее важно, чем военная обстановка».
Ценность «человечных репортажей» в том, что благодаря близкому, конкретному и эмоционально вовлеченному повествованию они находят отклик у широкой аудитории, уставшей от сухих сводок и голых фактов. В 2017 году в интервью Iowa Review американская журналистка Джанин ди Джованни – прошедшая через войны в бывшей Югославии, Чечне, Афганистане, Сирии и Ираке – рассказала, сколько настойчивости и терпения требует создание таких историй: «Представьте, что вы разговариваете с жертвами изнасилования. Нужно время. Вы просто сидите рядом и сначала не задаете нужных вам вопросов. Вы говорите о жизни, о мечтах, надеждах, о том, что они ели сегодня утром, о домашних животных… Это медленный и порой изнурительный процесс». Но однажды возникает доверие – и тогда слова начинают литься сами собой. Джанин никогда не записывает интервью – диктофон пугает. Она делает лишь краткие заметки и откладывает ручку, если признания становятся слишком тяжелыми.
Джанин ди Джованни также показала, насколько важен контекст. В декабре 2015 года Надя Мурад приехала в Нью-Йорк, чтобы выступить на трибуне ООН и рассказать о сексуализированном рабстве, которому подверглись езидские женщины. Она сама была захвачена, продана и подвергалась насилию со стороны исламистов, но сумела бежать. В это время Джанин только вернулась из Курдистана и работала над статьей о езидах для Vogue. Ей удалось встретиться с Надей в нью-йоркском отеле «Карлайл». Они сидели друг напротив друга, переглядывались – и журналистка сразу поняла: никакими тайнами Надя не поделится. «Это было не то место и не то время. Если бы мы встретились с ней на севере Ирака – в ее доме, в деревне, среди ее людей – мы бы пили чай и говорили. Но сидя с зеленым чаем за 30 долларов в ресторане “Карлайл” и ловя ее взгляд, я почувствовала себя стервятником». Исходя из собственного опыта, Джанин ди Джованни сделала вывод: главное качество военного репортера – не храбрость, а эмпатия, способность поставить себя на место другого. «Как бы я себя чувствовала, если бы моих детей продали на аукционе? Что бы я испытала, если бы мою деревню разбомбили? Если бы я была неграмотной женщиной с пятью детьми и не имела ни малейшего представления о том, что со мной будет, потому что не разбираюсь в политике? Как бы я себя чувствовала, если бы мой старший сын погиб в бою? Нужно представить себя именно на этом месте». Это не просто личный принцип – это урок журналистики, который разделяют и ее коллеги.
Ни мужа, ни детей – для Лиз Дюсет, одной из самых известных репортерок BBC, это сознательный жизненный выбор. «Я могу честно сказать, что живу без сожалений», – утверждает она. Конечно, она не одна такая, но профессиональные ограничения часто заставляют женщин, в отличие от мужчин, отказываться от семейной жизни. Именно так объясняет ситуацию Линси Аддарио в книге «Это то, что я делаю» (It’s What I Do), опубликованной в 2015 году: «Мне и моим коллегам-женщинам трудно найти мужчину, который принял бы нашу работу. <…> Я проводила в дороге почти 300 дней в году – большинство мужчин не станет ждать женщину, которой постоянно нет рядом».
Не случайно супруги многих известных женщин-репортеров тоже работают в журналистике. Например, Джанин ди Джованни в августе 2003 года вышла замуж за Бруно Жиродона – журналиста, с которым познакомилась в Сараево. В день их свадьбы войска ООН в Ираке бомбили Багдад. Прежде чем отправиться в мэрию, пара смотрела новости по телевизору и, кусая ногти, вместе призналась в одном и том же сожалении: «Нас там нет!»
Тем не менее в большинстве случаев супруг не занимается журналистикой и берет на себя домашние дела, пока его спутница работает под бомбами за тысячи километров. В этом плане Катрин Жантиль с юмором дает такой совет: по возвращении домой обязательно «отказаться от манеры поведения СОРБР» (специального оперативного репортера на больших расстояниях), встретившись с этим несчастным существом, которое рассказывает о сломанной стиральной машине и том, как сложно найти честного ремонтника. Тем более не стоит отвечать ему: «Все это даже рядом не стоит со страданиями мира, откуда я возвращаюсь». А если речь заходит об отпуске, то, по словам журналистки, всегда лучше избегать фразы: «Давай не полетим на самолете, иначе мне покажется, что я работаю».
Военная репортерка далеко не ведет жизнь обычной женщины. Она звонит близким чаще, чем видится с ними. Спланировать заранее выходные с друзьями практически невозможно. «У меня была семейная жизнь, но не социальная», – призналась Патрисия Аллемоньер в интервью Ouest-France в сентябре 2013 года. Она добавила: «Когда я возвращалась домой примерно на 10 дней, чтобы отдохнуть, все мое внимание было сосредоточено на дочери».
Совмещать специальный военный репортаж с материнством – настоящий вызов для женщин. Редко кто из друзей спрашивает мужчину-репортера, который является отцом: «Как ты можешь уехать в страну, где идет война, и оставить детей?» Так же редко главный редактор издания или отдела удивляется: «Ты уверен, что хочешь поехать? У тебя есть дети, ты хорошо все обдумал?» Нет – именно матери сталкиваются с такими вопросами и сомнениями, подпитываемыми состраданием, но одновременно вызывающими неловкое возмущение и едва скрываемое чувство вины.
В 1998 году Фрэнсис Харрисон работала на BBC в Малайзии во время кризиса. Она была беременна, но скрывала это от начальства, опасаясь, что ее отзовут в Лондон. Журналистка прятала живот под все более свободной одеждой и старалась не вдыхать слишком много слезоточивого газа во время демонстраций, охвативших Куала-Лумпур. Однако когда канал предложил ей стать разъездной журналисткой, она была вынуждена признаться в беременности: на восьмом месяце нельзя было летать самолетом. Тем не менее после родов она продолжила путешествовать по зонам повышенного риска, таким как Иран, беря с собой сына и няню, не желая расставаться с ребенком. Фоторепортерка Линси Аддарио отправилась с миссией в Газу на седьмом месяце беременности: «Я была в ужасе от мысли потерять себя – все, что я построила в жизни с тех пор, как мне исполнился 21 год. <…> Я устроила все так, чтобы оставаться на связи с врачами, и избегала поездок в районы боевых действий».
«Я поздно стала матерью из-за своей профессии», – объясняла Анн Баррье. Крупный военный репортаж требует постоянной свободы, что замедляет супружескую жизнь и откладывает момент материнства. Но со временем, по мере взросления, рождение ребенка становится неотложной задачей, и тогда взгляд на войну меняется. «Думаю, я действительно ничем себя не ограничивала, пока у меня не было детей. После этого я всегда говорила, что не вернусь в страну, где идет война, будучи матерью», – рассказывала Манон Керуй-Брюнель в Marie-Claire в 2017 году. Тем не менее, призналась журналистка, она все равно это сделала!
Это отношение разделяют многие. По крайней мере, в первое время материнство сильно побуждает к осторожности. В 2002 году город Гардез в Афганистане стал ареной масштабной наземной военной операции США. Опасность для журналистов там была реальной: исламисты атаковали съемочную группу итальянского телевидения, один репортер получил ранение и потерял ногу. У Доротеи Олльерик тогда был ребенок всего четырех месяцев, поэтому, когда редактор попросил ее отправиться на фронт, она отказалась. Наличие детей, особенно очень маленьких, меняет взгляд на окружающий мир: «Я не хочу делать из них сирот», – призналась Анн Баррье.
После рождения сына Луки в 2004 году Джанин ди Джованни несколько лет не возвращалась в зоны конфликтов. Для нее военный репортаж был окончен. Но затем началась Арабская весна: «Я видела, как разрывали площадь Тахрир, и мне было физически больно оттого, что я там не была, – призналась она. – Я поняла, что должна работать, чтобы восстановить свою идентичность, ведь моя профессия и личность тесно связаны». Тогда она решила освещать иракскую революцию для Vogue. Хотя ди Джованни избегала поездок на передовую, она уже не была так спокойна, как раньше: «А если машина, которая едет из Каира в Бенгази, попадет в аварию? Я думаю о вещах, о которых раньше не думала, потому что не хочу оставить маленького мальчика без матери. Я больше не одна».
В конце 2003 года Мариз Бюрго освещала падение Саддама Хусейна вскоре после рождения первого ребенка. Она провела в Ираке полтора месяца. Позже она рассказывала: «Вернувшись домой, я увидела своего малыша и подумала: “Ты не можешь так продолжать”. Мне казалось, что я все делаю неправильно. Хотя отцов за отсутствие никогда не критикуют, я чувствовала в чужих взглядах что-то похожее на упрек. Несмотря на мой непреклонный характер, это поколебало мою уверенность». Затем она отказалась от специального военного репортажа и была поочередно назначена корреспонденткой в Лондоне, Вашингтоне, а потом – в Елисейском дворце, где ей стало скучно. Несколько раз ей предлагали руководящие должности, но Бюрго упорно отказывалась. То, что она любит и что делает ее журналисткой, – это репортажи. В итоге в 2022 году, когда дети выросли, она снова надела бронежилет и шлем, чтобы освещать события в Украине.
«Я хотела показать, что можно заниматься захватывающей профессией и при этом быть матерью», – объяснила Патрисия Аллемоньер в книге «В сердце хаоса», опубликованной в 2023 году. Предрассудки в этой сфере все еще живы и, находя отклик в обществе, выходят далеко за рамки одной лишь профессии специального военного репортера. Тем не менее страсть к репортажу, стремление отправиться в путь, чтобы открыть что-то новое для других, несмотря на опасности, а также ощущение живой истории, разворачивающейся на глазах, оказываются намного сильнее моральных барьеров. Эти барьеры, будучи наследием далекого прошлого, до сих пор стоят на пути женщин – военных репортеров в наши дни.